Пьяный от любви

Эндрю медленно возвращается в мир живых, свернувшись калачиком на заднем сиденье минивэна Би. Здесь неприятно жарко. Утреннее солнце пробивается сквозь окна гаража, превращая душное пространство в настоящую печь. Минивэн похож на буррито, завернутое в фольгу, а Эндрю — разогретая начинка, которую следовало выбросить, как минимум, неделю назад. Он моргает глазами, сухими, как наждачная бумага, и впервые по-настоящему понимает выражение «оживший мертвец». Он невероятно вспотел, волосы прилипли ко лбу, а вся одежда пропитана потом. Отлипнуть от влажных тканевых сидений и сесть — ощущение, мягко говоря, мерзкое. И тогда — будто вертикальное положение встряхнуло его пропитанным алкоголем мозг, выбив из него что-то — воспоминания о прошлой ночи начинают возвращаться, поднимаясь в горле, и неприятные ощущения превращаются в очень реальную и настоящую угрозу рвоты, прямо себе на колени. Других вариантов не так много. Би всегда напоминает им, чтобы они собирали весь мусор перед выходом из машины, как невозмутимая стюардесса. Что логично, учитывая, в какое биологическое бедствие превращён общий «Субару» близнецов. К счастью, под одним из сидений нашёлся забытый и пустой стаканчик из макдональс. Эндрю хватает его как раз в тот момент, когда его тело начинает яростно протестовать против вчерашнего решения — нескольких «Jägerbombs» поверх половины бутылки «Bacardi». Закончив, он нащупывает крышку и трубочку. Плотно закрывает всё это крышкой — аккуратно, герметично. Эх, если бы он мог сказать то же самое… обо всём остальном. Он вылезает из минивэна, щелчком закрывая за собой дверь, и бросает стакан в мусорку у входа. Корзина даже наполовину не заполнена, но запах, разносимый теплым воздухом, напоминает ему, как пахло вчера вечером в темном переулке за домом, когда он вцепился рукой в футболку Нила, прижимая его к кирпичной стене в метре от мусорного контейнера. Ты жалеешь об этом? Оглядываясь назад, он может признать, что, если что-то и было подходящим местом для разрушения всей его жизни, то это было именно там. Он отпускает крышку. Грохот заставляет его виски болезненно пульсировать. Передвигаясь на деревянных ногах, он идёт к двери в дом, открывает её и делает глубокий, очищающий вдох кондиционированного воздуха – тёплый запах бекона и теста вытесняет вонь мусора и сожаления. К сожалению, его желудок, все еще находящийся в неопределенном состоянии даже после того, как он опорожнил большую часть своего содержимого, не реагирует привычной павловской реакцией на аромат блинчиков Би. У него текут слюнки, но это скорее тошнота, которую приходится сглатывать. Когда он заходит, Би действительно стоит у плиты, орудуя сковородкой с капающим половником. Она, как всегда, невозмутима, улыбается, несмотря на его состояние, напоминающее остатки буррито, и выражение её лица – нечто среднее между нежностью и тем проницательным взглядом, который всегда разбирает его по кусочкам быстрее, чем он успевает собраться. — Доброе утро, — говорит она. — Мы уже начали думать, куда ты запропастился. Эндрю подходит к решетке для охлаждения, на которой лежат полоски хрустящего бекона, берет одну из них и кладет ее между зубами, скорее как защитный механизм от вопросов, чем из-за голода. Шаркая к холодильнику, он замечает записку от Би — её аккуратный почерк желает им спокойной ночи и мягко предупреждает, чтобы выпускная вечеринка не вышла из-под контроля. Записка по-прежнему прикреплена желтым магнитом в виде пчелки. Рядом – более практичный список от Эбби: подробные инструкции, как оставаться гидратированными, признаки алкогольного отравления и список телефонных номеров всех знакомых взрослых старше тридцати, плюс номер токсикологического центра. Но, будучи Эбби – сплошной сахар, а не соль – она смягчила серьёзность, маленьким фиолетовым сердечком, нарисованным в конце. Эндрю хватает тот самый фиолетовый маркер, который стоит в магнитном стаканчике на боку холодильника, и в единственном свободном уголке дорисовывает более «послепраздничный» сюжет: человечка-палочку с глазами-крестиками, свисающим языком и перечёркивает номер токсикологической службы, вписывая вместо него номер местного похоронного бюро, которую видел на рекламах. Сделав дело, он кидает маркер обратно и открывает холодильник. Поток холодного воздуха приятно охлаждает кожу, пока он тянется за бутылкой воды. Он позволяет себе на секунду облокотиться на дверцу, прижимая прохладную пластиковую бутылку к затылку, и медленно пережёвывает бекон, осторожно проверяя реакцию своего организма. Еда остается на месте, когда он проглатывает ее. Он мысленно поднимает кулак в знак победы. Конденсат стекает по его позвоночнику. Он отклоняется назад от холодильника, хлопая дверцей, что вызывает у него еще одно внутреннее содрогание и заметное вздрагивание у человека, пробирающегося через дверной проем кухни. — Господи, — хрипит Аарон, опускаясь на стул у барной стойки и утыкаясь лбом в холодную плитку. — Здесь так светло. Следом за ним входят Джереми и Кейтлин, словно солнечные лучи после дождевой тучи: одновременно бодрые и смертельно похмельные. Тёмные круги под глазами и влажный блеск кожи никак не уменьшают их жизнерадостной улыбки. — Завтрак? — спрашивает Кейтлин. — Доброе утро, — приветствует их Би. — Есть блины, яйца, и бекон. Аарон стонет от тошноты. — Пахнет потрясающе, — каким-то чудом по-настоящему искренне говорит Джереми. Он садится на стул рядом с Аароном и машинально гладит ладонью его спину, взъерошивая волосы. Кейтлин останавливается позади них и наклоняется, чтобы поцеловать Аарона в плечо. Эндрю чувствует, как его лоб пронзительно простреливает боль, просто глядя на них, и полностью поддерживает брата: здесь слишком ярко, чёрт возьми. Утренние люди, думает он, запихивая в рот остатки бекона. Мерзость. — Кажется, я умираю, — говорит Аарон, поднимая голову и косясь на декоративную фруктовую вазу так, что Эндрю понимает: через пару секунд она может оказаться задействована так же, как и пустой стакан из макдональдса. Эндрю снова открывает холодильник и швыряет брату свежую бутылку воды. Та ударяется о его плечо с глухим стуком, но Аарон успевает поймать её, прежде чем она упадёт на пол. Он бросает на Эндрю злой взгляд, эффект которого сильно смазан от тошноты, от которой у него даже глаза косят. Эндрю самого пробирает дрожь по позвоночнику — желудок едва не выдаёт назад последний кусок бекона от резкого движения. Ему приходится удержаться за край столешницы, когда ноги подкашиваются. Аарон, похоже, понимает, что наказание уже настигло само по себе, и удовлетворённо открывает бутылку, осторожно отпивая. — Ты в лучшем состоянии, чем тот парень, — бодро говорит Джереми, всё ещё поглаживая Аарона по спине. Свободной рукой он тянется к апельсину из фруктовой вазы, продолжая отчаянную попытку выглядеть нормальным, функционирующим человеком, а не выжженной похмельной оболочкой. По его виску скатывается капля пота. Уголки губ дрожат. Он кладёт апельсин обратно. — Кажется, я видел, как он в какой-то момент бежал через гостиную, спасая свою жизнь. Он довольно спортивный для такого маленького парня. — Ах, друг Ники, — говорит Кейтлин. — Тим, кажется? — Кто, блядь, такой Тим? — одновременно говорят Эндрю и Аарон, , а затем корчат друг другу одинаковые лица, выражающие отвращение. — Можешь подать мне тарелку? — Би жестом указывает Кейтлин на шкаф, не отрываясь от переворачивания последних блинов. Джереми ухмыляется и толкает Аарона локтем. — Обычный вечер с Лисами, да? Би разворачивается от плиты с настоящей горой блинов, возвышающейся на тарелке. Джереми отодвигает фруктовую вазу, чтобы она могла поставить тарелку, стопка опасно покачивается. — Завтрак почти готов, — говорит она, хотя держит половник так, будто собирается продолжать бесконечно выпекать блины, пока чьи-то расстроенные желудки не скажут «хватит» чисто физически. — Эбби ещё делает обход? — Проверяет, все ли ещё дышат, — подтверждает Кейтлин. Эндрю направляется к выходу. Би засекает это движение и поворачивается к нему с половником наготове, снова пригвоздив его этим взглядом, словно жука к доске. Эндрю, проходя мимо, тянется и хватаёт блин, обжигая пальцы и нёбо, пока запихивает его в рот — ещё одна защитная реакция. Он невинно пожимает плечами, пятясь назад вокруг кухонной стойки, вне досягаемости материнского всезнания Би, и указывает на набитый рот в манере: я бы объяснил, если бы мог, но, как видишь, я в данный момент давлюсь собственными подавленными чувствами. Он разворачивается, чтобы уйти, игнорируя изогнутые губы и всевидящий взгляд Би, щёки надуты, во рту сухо от наполовину пережёванного блина. Шорох бумаги заставляет его заметить тихого свидетеля, которого он до этого не видел: она сидит за кухонным столом с газетой, поднятой до уровня лица. Один угол опускается, позволяя Рене взглянуть на него поверх первой полосы. Она улыбается… и эта улыбка слишком самодовольная, чтобы хоть как-то сочувствовать. Эндрю в который раз задаётся вопросом: что это в его характере притягивает всезнающих сущностей. Он незаметно показывает ей средний палец, проходя мимо. Ступив в гостиную, он открывает бутылку с водой и залпом выпивает половину, чтобы протолкнуть блин. Вторую половину — чтобы удержать его внутри. Еда никак не помогает убрать ощущение, будто рот оброс шерстью и в нём что-то сдохло; просто теперь это сдохшее что-то смешалось с беконом и блинами — получилась по-настоящему кошмарная смесь. Он почти сразу натыкается на первый труп. Кевин спит без задних ног, голова завалена на спинку дивана под невозможным углом, рот открыт — так как он никогда не может удержать его закрытым, даже когда Лисы проводят половину выездных автобусных поездок, засовывая туда мелкий мусор, пока он не просыпается с возмущённым фырканьем и горстью слюнявых фантиков. Сейчас там ничего нет, насколько Эндрю может видеть — а он видит до самых миндалин Кевина. Но, оглянувшись, он решает, что дело не в вежливости окружающих, а в том, что остальные просто не в состоянии сознательно воспользоваться ситуацией. Единственный живой в комнате это Жан. Он зажат под телом Кевина, лицо подсвечено экраном телефона; он спокойно листает ленту, совершенно не обращая внимания на вес шестифутового спортсмена, придавившего его сверху. Дэн, Элисон, Лейла и Кэт не добрались до поверхности и рухнули вокруг журнального столика, посреди яростной партии в «Уно». Многоцветные карточки прилипли к их коже и застряли между спутанными конечностями; они лежат на ковре, как кучка дремлющих щенков. Эндрю переступает через препятствия из коленей и локтей по пути в прихожую. Дверь в ванную открыта, и Мэтт стоит, привалившись к косяку, наблюдая, как Эбби мягко, но твёрдо заставляет ещё умеренно пьяного Ники проглотить пару адвилов, запивая их, похоже, галлоном педиалита. Ники сидит в ванне, его длинные ноги сжаты, одежда помята. Он прижимает к груди одну из комнатных змеелистных Эбби, листья лезут ему в лицо и путаются в волосах, когда он запрокидывает голову, чтобы попить, постоянно прерываясь, чтобы поговорить с кем угодно, кто слушает. Мэтт, услышав шаги, бросает взгляд через плечо и замечает Эндрю. Кивает, затем дёргает головой в сторону лестницы, давая понять что – чисто. Эндрю отдаёт ему честь и поднимается, стараясь ступать тихо, чтобы не привлечь к себе еще один приступ материнской опеки, которую он, вероятно, не сможет выдержать в столь ранний час. По мере того как он поднимается, голос Ники из ванной становится всё тише: — Знаешь, Эбби, я вообще-то больше не подросток, тебе не обязательно, ик, няньчиться со мной. Хотя мне это, возможно, и нравится. О, ты познакомилась с моим другом? Он из моего, ик, импров-кружка. Очень милый. Немного скучный. Я особо его не видел после того, как он вышел на улицу, но я как раз в тот момент отвечал за пополнение желе-шотов, так что, может, просто пропустил его… Наверху людей куда меньше. Эндрю не встречает больше ни одного «трупа» — до тех пор, пока не открывает дверь своей комнаты и не видит Нила, сидящего на краю кровати прямо в квадрате солнечного света из окна. Тот поднимает взгляд; его взъерошенные волосы сияют золотом, словно огонь.Он улыбается, но в его глазах, среди всей этой синевы, таится некоторая неуверенность. — Привет. Эндрю внезапно снова начинает тошнить. Он рвётся в ванную и захлопывает дверь. Во рту мгновенно собирается слюна, желудок переворачивается, но он заглатывает всё, вместе с внезапной паникой. Он думал, что Нил ушёл. Что Нил убежал от него прошлой ночью, в том переулке. Он должен был уйти. Эндрю, пошатываясь, подходит к раковине. Он всё ещё сжимает пустую бутылку и наполняет её водой из-под крана, залпом выпивает, надеясь, что вода выправит хоть что-то. Не помогает. Он ставит бутылку и начинает чистить зубы, сердце колотится, кровь грохочет в ушах. Но и это не заглушает звуки из комнаты. Кровать скрипит когда Нил встаёт. Шаги. Тихий стук в дверь. — Эндрю? — голос глухой, напряжённый. — Мы можем поговорить? Я… я прости за вчерашнее. Мы… это не обязательно должно что-то менять, да? Если ты этого не хочешь. Эндрю зажмуривается. Сгибается над раковиной и сплёвывает пену. Полощет рот новым глотком воды, прямо из крана, и думает о вчерашнем. О поцелуе. Трезвом. О том, как он возник так естественно, между их привычной перепалкой, пока они разливали желе-шоты по маленьким формочкам перед вечеринкой. О том, как Нил рассеянно взял палец в рот, облизывая каплю клубничного сиропа, и как у Эндрю на секунду отказал мозг, когда он потянулся, и отвёл его руку чтобы наклонить поближе. Но он думал, конечно, думал. Думал о том, как давно он этого хотел. Годы. Думал о том, что почти уверен: Нил чувствует то же, просто они оба ждали, когда кто-то наконец сделает шаг. Думал — через шум пульса — что губы Нила такие же мягкие, как он всегда представлял. Нил поцеловал его в ответ. Замешкался всего на секунду — секунду, за которую сердце Эндрю успело сжаться, готовясь к отступлению, — а потом Нил сам подался вперёд, углубился, следовал каждому лёгкому касанию, как он всегда делал, когда речь шла об Эндрю. Он прикусил его нижнюю губу, коснулся языком, отдавая всё, что получал, в десятикратном размере. А потом входная дверь открылась. Люди ворвались в дом. Их друзья. Они отпрянули друг от друга, а Кевин протаранил кухню, едва задержавшись, чтобы обшарить шкафчики, и унёс бутылку водки, заводя не к месту разговор о планах Нила на следующий год, теперь, когда он последний, кто всё ещё учится в школе. Нил покраснел, растерялся, и потускнел, как всегда, когда ему напоминали о том, что все уйдут, а он останется на год один. (Он бы не остался — почти все Лисы остались в городе, выбирая поступление в недорогой местный колледж в часе езды. Эндрю тоже. Но Нил видел только расстояние и боялся остаться один, с дядей.) Поговорить об этом было некогда. О поцелуе. Между Лисами, гостями и рекой дешёвого алкоголя, не было ни одного момента, чтобы Эндрю мог отвести Нила в сторону. А вот времени подумать сколько угодно. Наблюдать за Нилом через всю комнату, видеть в нём печаль, гораздо сильнее ожидаемой, после того как они наконец пересекли черту между дружбой и чем-то иным. Если только Нил не пожалел. Трудно было не думать так. И, оставшись в одиночестве со своими мыслями и разнообразием дешёвого алкоголя и плохо смешанных напитков, Эндрю думал. Он засел на кухне, пил всё, что попадалось под руку, пока мир не стал шатким и податливым. Изменчивым. Он мог что-то сделать. Мог поговорить с Нилом, вывалить на него эти чудовищные чувства и надеяться, что тот сможет их распутать — как всегда. Они же всегда были на одной волне, правда? Он же не мог шесть лет всё неправильно понимать? Из гостиной раздался голос Ники, после тревожно громкого стука. — Черт. Давай, я сам... Спасибо, Нил. Можешь вынести это в мусорный бак, пока кто-нибудь случайно не порезался... О, ты просто ангел! Эндрю отвернулся от открывшейся двери кухни, схватил ближайшую бутылку и опустошил ее, услышав шаги, приближающиеся к задней двери. Он пил, дожидаясь звука открывающейся и закрывающейся двери, прежде чем поставить бутылку, вытереть рот и последовать за ним.  Переулок был темным, едва освещенным уличным фонарем в самом конце дороги, который излучал слабый оранжевый свет. Нил, должно быть, не услышал, как он вышел за ворота, потому что, когда он повернулся, бросив в мусорный бак мешок с чем-то разбитым из дома, он вскрикнул от удивления. Эндрю не дал ему времени оправиться, хватая его за ворот рубашки и прижимая к кирпичному забору. От мусорных баков неприятно пахло. Нил тоже пахнул неприятно, или, по крайней мере, не так, как раньше, как обычно — как мыло Irish Spring, теплая кожа и что-то смутно древесное, что, должно быть, исходило из дома его дяди. Он пахнул так, как будто искупался в ванне с дезодорантом Axe и розовой лимонадной водкой. Может быть, он обнимался с Ники? Что бы это ни было, Эндрю проигнорировал это и усилил хватку. Слова, которые он часами обдумывал, пока веселье на вечеринке было в самом разгаре, вырвались из его уст. — Ты жалеешь об этом? — Ч-что? Эндрю понял, что он слишком пьян и слишком зол, чтобы правильно поступить. Он знал, что совершает ошибку, но не мог сдержать эмоции, поднимавшиеся к горлу и сжимавшие его так, как не сжимали уже давно. Смущенный и едва удерживая себя в руках, он отпустил Нила всего на секунду, ровно настолько, чтобы вытащить один из ножей из ножен на рукаве. Знакомый вес рукояти мгновенно пригвоздил его к месту. Он снова положил руку на воротник Нила, а другой рукой вытянул нож в сторону, и лезвие заблестело в слабом свете. Нил задыхался и начал дрожать, что застало Эндрю врасплох. Нил не испугался бы Эндрю с ножом в руке. Он знал бы, что Эндрю не станет его использовать, что это просто способ почувствовать себя защищенным от собственных чувств. Может быть, он и Нил действительно не были на одной волне. Никогда не были. — Ты такой идиот, — прорычал Эндрю, не зная, обращается ли он к Нилу или к себе. Он повторил: — Ты такой идиот. За то, что позволил мне... сделать это. Если ты не хотел этого. Ты не хотел, — сказал он, почувствовав горький привкус во рту. — Правда? — Прости, — прошептал Нил. — Я не хочу. Пожалуйста... Эндрю отступил, как будто его ударили. Земля, на которой он стоял, казалась вырванной из-под него, отказываясь его удерживать. Он уперся в мусорный бак, его нож упал на землю. — Ты не..., — сказал он и почувствовал, что не может дышать. — Ты не... любишь меня, да? Но Нил уже бросился к задней калитке и распахнул ее. В свете из кухни Эндрю едва мог разглядеть его силуэт, когда тот бежал к дому. А потом Эндрю не видел ничего, кроме земли, когда он наклонился и выблевал все, что было в нем, пока ничего не осталось. Он вытер рот тыльной стороной ладони и медленно выпрямился. Он не мог вернуться в дом и рисковать увидеть Нила, улыбающегося, разговаривающего и смеющегося со всеми, как ни в чем не бывало. Поэтому он пошел в гараж и забрался на заднее сиденье минивэна Би, с разбитым сердцем, – как животное, уползающее, чтобы залечить свои раны и истекать кровью в покое.  Он утешал себя, пока маленькое пространство кружилось и наклонялось вокруг него, мыслью о том, что скоро он пойдет в колледж. Всего в часе езды, но Нил все равно останется здесь на целый год. Это даст им пространство, если Нил этого хочет — что, судя по его реакции, было весьма вероятно. Он мог это сделать. Он мог бы. Он с радостью сделает вид, что ничего этого не было, если Нил этого хотел. Ничего менять не придется. — Эндрю? — раздается голос Нила из-за двери ванной. — Можешь открыть дверь? Эндрю выпрямился, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Он и так знал, что выглядит так же плохо, как и чувствовал себя. Пот начал неприятно засыхать на коже, делая ее какой-то жирной и песчаной, волосы стали жесткими и лезли на лицо. Он нетерпеливо откинул их в сторону, протянул руку и резко открыл дверь. Он посмотрел на Нила бесстрастным взглядом. — Хорошо. Нил удивленно отступает на шаг. — Что? — Это ничего не изменит. Ты же так сказал, верно?— бросает он вызов. Кадык Нила дергается, когда он глотает. — Ладно. Просто... — Его руки дергаются по бокам, пальцы шевелятся в привычной нервной манере. — Ты в порядке? Я тебя не видел... после того. — Он краснеет. — Я просто хочу убедиться, что я не, ну, знаешь, не давил на тебя или что-то в этом роде. Я не хотел, честно. Эндрю понятия не имеет, о чем он, черт возьми, говорит. — Я тебя толкнул, идиот. Помнишь? — Его губы скривились от отвращения, и вся его апатичная маска исчезла. Нил тоже был пьян? Он никогда не задумывался об этом — но Нил никогда не пьет. К тому же Эндрю вчера вечером как бы монополизировал весь алкоголь, так что, даже если бы Нил и выпил достаточно, чтобы быть хотя бы отдаленно на том же уровне, что и Эндрю вчера вечером, чтобы потерять память, Эндрю бы об этом знал. Если он действительно помнит и извиняется за то, что отверг его...  Эндрю сжимает руки в кулак. Он отталкивает Нила в сторону, обходит его и направляется в спальню. По пути он замечает, что Нил все еще одет во вчерашнюю одежду, но, должно быть, принял душ, потому что пах как и всегда, а не так, как в переулке. Ирландская весна. Никаких следов алкоголя. Он даже не выглядит похмельным, этот ублюдок. — Ты не сделал этого, — говорит Нил, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как он подходит к своей кровати и подключает телефон, не имея ничего лучшего для дела. — Ты не сделал ничего, чего я не хотел. Я ответил на твой поцелуй, разве нет? — О, я просто предполагаю, что твоя реакция в переулке была вызвана тем, что ты меня хотел, да? — холодно отвечает Эндрю. — Что? Услышав совершенно недоуменный тон Нила, Эндрю поднимает глаза от телефона и видит, что Нил нахмурился. — В переулке? — спрашивает он. Эндрю презрительно фыркает. — Сколько ты выпил вчера вечером? Девушки тайком принесли кучу водки, пока я отвернулся? Нил делает шаг вперед. — Эндрю, я действительно не понимаю, о чем ты говоришь. Вчера вечером я не пил ничего, кроме воды. — Он качает головой. — Что случилось в переулке? Впервые за день, Эндрю почувствовал в желудке нечто, кроме тошноты, — странное чувство страха, смешанное с чем-то еще. С чем-то более легким и хрупким, чем надежда. — Ты выносил мусор после того, как в гостиной что-то разбилось, — медленно говорит Эндрю. — Я пошел за тобой. Ты не помнишь? — Я не выносил мусор. Ники врывается в комнату, пугая их обоих. Он выглядит немного лучше, чем когда Эндрю видел его в последний раз; по крайней мере, он где-то по пути выбросил змеиное растение Эбби. — Привет, — говорит он, едва бросив на них взгляд, пока его глаза бегали по комнате. — Вы, ребята, не видели Джима? Нил и Эндрю говорят одновременно: — Кто, черт возьми, такой Джим? — Из имп-кружка! — Ники висит на дверном косяке, махая рукой для пущей выразительности. — Примерно вашего роста. Милый парень. Он вызвался вынести мусор, а потом не вернулся, и потом... — Он достает телефон и показывает им экран. — Он написал мне утром, и хотя сначала я просто обрадовался, что он не умер, это было очень загадочное сообщение. Эндрю, ты что-то с ним сделал? Он упомянул, что мой кузен наставил на него нож и сказал ему... — Убирайся. — Эндрю подходит к двери, Ники пытается что-то сказать, поэтому Эндрю несколько раз стучит по дереву, достаточно сильно, чтобы вызвать у себя головную боль и заглушить все, что Ники хочет сказать, пока тот не уйдёт. Это срабатывает. Эндрю опускает руку и слушает благословенную тишину, хотя и знает, что она не продлится долго. — Итак, — говорит Нил, протягивая слово. Эндрю закрывает глаза, все еще стоя лицом к двери. — Я думаю, здесь что-то перепутали. В его голосе, как ни странно, слышалось веселье. Эндрю резко поворачивается, чтобы увидеть это сам, – как загорелись глаза Нила, как подёргиваются уголки его губ. Он немного сбавляет обороты, уловив выражение лица Эндрю, но всё же в нём есть что-то, что в целом кажется более жизнерадостным.  Это худшее, что могло случиться. Почти хуже, чем если бы в переулке был действительно Нил, а не какой-то глупый незнакомец. Теперь все становится понятнее, но он знает, что ему придется все объяснять, а это почти невыносимо. Он так твердо убедил себя, что Нил его не хочет, что ему все еще трудно с этим смириться. Теперь они стоят ближе друг к другу, и Нил сокращает оставшейся расстояние между ними, делая ещё один шаг. — Скажи мне одну вещь, — просит он, и его веселье немного угасает. — Ты пожалел об этом? Это то, что ты сказал в переулке? Отбросив в сторону то, что произошло у мусорного контейнера, потому что это был не Нил, Эндрю думает о том, что сделал Нил. Обо всем, что он сказал сегодня утром, после поцелуя. Я просто хочу убедиться, что я тебя не подтолкнул или что-то в этом роде. Ты не сделал ничего, чего я не хотел. — Нет, — отвечает Эндрю. Он думает о том, чтобы снова достать нож — для успокоения, но также и для того, чтобы убедиться, что Нил поймет причину и не дрогнет. Он не делает этого, потому что знает. И именно это знание, которое он имеет сейчас, будучи трезвым и способным ясно мыслить, делает остальное легче сказать. — Я никогда не жалел об этом. Я думал, что ты жалеешь. Поэтому я хотел спросить. Нил качает головой. — Я давно хотел тебя поцеловать. — Я также, — продолжает Эндрю, его сердце сильно бьется в груди, — спросил, любишь ли ты меня в ответ. — О. — Его глаза расширяются, затем его выражение смягчается, тает. — Могу я дать тебе ответ сейчас? Эндрю кивает и продолжает кивать, когда Нил поднимает руку в знак вопроса. Он кладет ее на плечо Эндрю, скользя ладонью вверх, чтобы обхватить его шею. — Да, — говорит он, наклоняясь. — Сначала я боялся, потому что... я не знал, что делаю, но... Да. Я тоже люблю тебя, Эндрю. Они оба наклоняются. Их второй поцелуй не имеет вкуса клубничного желе, он пахнет зубной пастой и остатками сна. На этот раз они целуются медленнее, исследуя друг друга. Но в своей уверенности этот поцелуй все равно сладок.