Personal Jesus

До Дина наконец доходит очевидное. Только тогда, когда очередное дело заводит их далеко на суеверный Юг и они вламываются в дом религиозной фанатички. Которая, предположительно, не любит своих ближних, как завещала Библия, а наказывает их с помощью особо отвратительных ритуалов. — Офигеть, — присвистывает он, оглядываясь по сторонам. И это ещё мягко сказано. Все поверхности заставлены ликом Иисуса. Иконы, распятия, а еще календари и, господи боже, диванные подушки. Хотя упоминание господа всуе застревает у него в глотке, когда среди всех этих скорбных, мученических, одухотворенных лиц он натыкается на лицо брата, замершего посреди комнаты. Сэм давно не стригся и не брился, полностью отдаваясь предотвращению очередного конца света. И теперь, когда он ошарашенно изучает всю эту новозаветную вакханалию, то очень похож на того самого Иисуса. Его личный Иисус в клетчатой рубашке, воскресший из мертвых в двадцать четыре года. Сейчас ему тридцать три, возраст Христа, и Дин снова вытащит его с того света, если понадобится. Старушенция подкрадывается незаметно, видимо, из подвала. Замахивается на Сэма подсвечником сзади. Дин не успевает ничего сделать. Чутье или почти неслышный шорох заставляют младшего охотника быстро обернуться, и старуха, открыв рот, смотрит на него. Прямо пожирает его глазами. Тяжелый подсвечник падает у нее из рук. А сама она падает на колени и тянет костлявые пальцы к его брату. Дину кажется, что еще чуть-чуть, и она будет целовать его ботинки. Сэм пятится назад с растерянным видом, явно не понимая, что происходит. Не каждый день незнакомые старушки хотят его облизать. Блеклые глаза фанатички светятся одержимостью и обожанием, и Дину становится не по себе. Есть что-то смутно знакомое в ее взгляде, позе. Он быстро идет вперед и приковывает женщину в черном наручниками к ножке массивного стола, который не сдвинуть и двоим. Обезвредив ее, они спускаются в подвал, и там, разумеется, находят все улики. Все как один злодеи обстряпывают свои делишки в подвале или, на худой конец, в гардеробной за вешалками с одеждой. В подвале заботливо собраны все ингредиенты для черной мессы. Может, еще и останется немного, чтобы призвать барона Субботу, это все-таки Луизиана. И как до такого могла дойти истинная христианка? Да легко, даже не надо слушать ее исповедь. Раз за разом одно и то же. Люди верят, что поступают добродетельно и правильно, разве что они слегка неразборчивы в средствах, но ведь цель оправдывает средства, как говорили иезуиты. А потом смерти невинных, тяжкое осознание и понимание, что за все придется расплачиваться. Точно, осознание и расплата. Дин кидается наверх, но уже поздно. Старуха осела на пол бесформенной черной массой, седая голова опущена на грудь. В воздухе витает легкий сладкий запах. Сэм тихо подходит, опускается рядом с ней и показывает Дину крошечный флакончик, который откатился в сторону от мертвого тела. Задумчиво нюхает и говорит: — Пахнет миндалем. Значит, цианистый калий. Это тоже неизбежная и постоянная часть их расследований. Когда преступление совершают не монстры, а люди, призвавшие темные силы, то до сдачи в полицию и заслуженной тюрьмы доходит очень редко. Чаще всего все заканчивается тем, что или темные силы забирают тех, кто им служил, или гибелью при столкновении с охотниками. Вот так, как сейчас. Потому что они в своих фальшивых костюмах агентов ФБР приходят как наказание, как расплата. И уйти от нее можно только одним способом. Сэм тяжело вздыхает и звонит в участок сообщить о происшествии. Самоубийцы не попадут в царство Божье, но старуха, видимо, уже поняла, что ее там не ждут в любом случае. Они уничтожают алтарь, и на этом дело, по идее, закрыто. Напоследок, сам не зная зачем, Дин опять поднимается по старой растрескавшейся лестнице, только уже на второй этаж. Проходит мимо спальни, дверь в которую приоткрыта. Как он и думал, над кроватью висит распятие Иисуса в полный рост. Почти голый страдающий парень с раскинутыми в стороны руками. Дин скользит взглядом по прессу, четко прорисованным дугам ребер, длинным волосам, падающим на склоненное лицо. И тоскливое, гаденькое подозрение превращается в железобетонную уверенность. Она дрочила на своего Иисуса. Как и он. 18 год от Рождества Сэмова Дин верит в своего младшего братишку. Ему кажется, что Сэм лучше его. Что он умнее, благороднее, чище духовно и достоин чего-то большего, чем суровая жизнь охотника. Можно сказать, что отец создал фундамент своими бесконечными наставлениями «заботься о Сэмми, присматривай за ним, береги его». Но именно он сам, своими собственными руками возвел его на некий пьедестал. При этом он не церемонится с ним. Подколки, подзатыльники, намеренная грубость вполне себе сочетаются с заботой и вниманием. Обычные братские отношения. Когда Сэм становится подростком, возникает одна проблемка. Забота о нем начинает превращаться в то, что можно было бы назвать поклонением. Но Дин, конечно, никогда не назвал бы. На первый взгляд, роли были розданы так: старший брат – самоуверенный красавчик и сердцеед, а младший – тихоня, зануда и ничего ему не светит на любовном фронте. Но на поверку все оказывается не так. Сэм смелее его, а Дин скрывает за бравадой свои страхи и сомнения. Он отчетливо помнит, как Сэм красиво падает со своего пьедестала в первый раз. Дин считает, что это он такой жалкий и испорченный, раз испытывает нездоровое влечение к своему брату, а его Сэмми – оплот невинности и чистоты. Поэтому, разумеется, он не может ни коснуться его, ни даже намекнуть на свои чувства. Даже смотреть на него боится, потому что больно. Но реальный, а не воображаемый Сэм тоже хочет его. И даже показывает ему, как именно. Залезает к нему ночью в постель, дрожа всем телом, будто от холода, и кладет его руку на свой стояк. Пока Дин мучительно соображает, что делать, не теряет времени, а лапает его через трусы, не встречая сопротивления. Когда его пальцы начинают дерзко и ласково гладить его вставший член, Дин сдерживает стон в горле и понимает, что Сэм не отстанет, пока не добьется своего. Упрямый и убедительный в своей настойчивости. Первой реакцией Дина не было оттолкнуть его. А значит, он сразу проигрывает ему подчистую. Но Дин все же пытается остановить эту лавину. — Не надо, Сэмми, — шепчет он умоляюще. — Почему? — задает Сэм вопрос, продолжая двигать рукой. Тогда он еще не знал, что брат хочет стать адвокатом. У него уже имелись эти задатки. Ставить каверзные вопросы, докапываться до истины. — Нельзя, — отвечает он. — Почему? — снова спрашивает Сэм. — Ты же знаешь. Мы братья. Так не делается. — Почему? — третий раз спрашивает Сэм, все-таки останавливаясь. Чтобы ничего не мешало старшему думать. Дин понимает, что брат спрашивает его не про общественные нормы и запреты, которые им успели вбить в головы так, что от зубов отскакивает. Он спрашивает, почему конкретно Дину нельзя. И можно сказать ему правду. Что он боится поломать мелкому жизнь и психику, что он боится отца, который за такое его пристрелит к чертям собачьим, что он боится, куда это их заведет. Он честно отвечает в никуда, в темноту, словно все останется в ней же и никогда не увидит света дня: — Я боюсь. И Сэм говорит не раздумывая: — Я с тобой. Не бойся. Этот момент решает все, потому что Дину так отчаянно нужен кто-то, кто придет и утешит, когда все плохо, кто будет с ним. И это всегда Сэм, и он всегда сделает то же самое для него. Больше у них никого нет, занятый своей главной Охотой отец не в счет. Они сами друг для друга. Дину действительно кажется, что так будет всегда. Он ошибается. Но в тот момент он испытывает чуть ли не облегчение, несмотря на их моральное падение. Сэм хочет того же и не отвернется от него, как от прокаженного. Стал ли Дин корить его за грешные чувства? Нет, он просто стал корить себя вдвойне. Дин сжимает его набухший член через белье, не решаясь на более откровенный контакт. Даже через ткань кажется, что Сэм горит. Дин тоже горит, и похоже, что это адский огонь, но наплевать. Они трутся друг об друга, высекая искры адского пламени и спермы. Кончают позорно быстро. Брат сворачивается рядом и тяжело дышит ему куда-то в ребра. Надо идти в ванную, но после оргазма так развезло, что не хочется ничего. У него есть Сэм, а больше ему ничего и не надо. 17 год от Рождества Сэмова (за год до этого) Сэм бледный, как мел. Это его первое серьезное ранение на охоте, и разбираться с ним приходится, как всегда, Дину. Отец остался в заброшенном здании, чтобы избавиться от мертвых тел. Спасибо, что помог загрузить истекающего кровью сына в машину. Дорога к мотелю кажется бесконечной. Сэм подозрительно притих сзади, прижимая пальцы к пропитавшейся кровью куртке. Дин постоянно оглядывается назад, как он там, и уже жалеет, что мелкий не рядом с ним, не на переднем сиденье. «Присматривай за братом.» Как же он облажался. Эти создания были нечеловечески быстрыми и ловкими и успели добраться до Сэма прежде чем Дин разрядил в них всю обойму серебра. Не вервольфы, что-то другое, с чем он еще не сталкивался. Тут подоспел отец и уложил еще нескольких тварей. Против пули нет приема. Он пытается как-то отвлечь Сэма, пытается шутить, но не получается, черт возьми, не получается, и он бессильно закусывает губу. Сэм молчит. То ли бережет силы, то ли вообще отключился. Он не может потерять своего брата. Неужели он не сумел справиться со своей единственной задачей, самой важной работой. Нет, нет, нет. Неоновые огни мотеля кажутся спасительным светом маяка. Загнав Детку на подъездную дорожку, он затаскивает Сэма внутрь номера. Тот смотрит непонимающе, реально сейчас отключится. Крови много, одежда липнет к ранам. Дин помогает ему стащить с себя куртку, ботинки и джинсы, а футболку срезает ножом. В тусклом свете видны многочисленные порезы на груди от когтей. И глубокая рана над коленом. Надо промыть. Он тащит брата в ванную, запихивает его в кабину и включает душ. Сэм мотает головой, разбрызгивая воду. Струи в лицо немного приводят его в чувство. Кровь уходит в водосток. Сначала темная, потом светлая. Брат стекает по стене вниз, ноги его не держат. Дин пытается его удержать, не дать ему упасть, намокая при этом сам. Надо же еще как-то вытащить его из душа. Боже, сплошные кости, обычно скрытые под его вечными худи. И наивные белые боксеры, сейчас порозовевшие от крови. Наконец он наскоро вытирает его, не глядя стащив этот розовый ужас, оборачивает полотенцем вокруг бедер и доводит до кровати. Сэм садится, недоуменно моргая, будто все еще в шоке. — Я сейчас… Вымою руки и вернусь. Ты же помнишь – чтобы не занести инфекцию. Сэм кивает, он сам уже несколько раз обрабатывал Дину несложные раны, сложными занимался отец. Дин помнит его круглые от ужаса глаза, слегка дрожащие руки и такие ласковые движения, как никто никогда его не касался, даже девчонки. Было больно, и почему-то приятно, и он куда-то уплывал, следя за его проворными, пусть и неловкими пальцами. Он готов был отдать все, чтобы Сэмми не оказался на его месте. Но они там, где они есть. Охотники. Повреждения неизбежны. Дину важно, чтобы мелкий не отрубился лежа, хотя так было бы проще. Ему надо, чтобы Сэм оставался с ним. Он быстро и тщательно моет руки, берет аптечку и садится напротив. Виски, бинты, иглы, жаропонижающее. Дезинфицирует порезы виски, Сэм шипит от боли, и Дин дает ему глотнуть из бутылки. Антисептик и обезболивающее в одном лице, очень удобно. Слава богу, порезы неглубокие, их достаточно обработать и забинтовать. А рану над коленом надо зашить. Она рваная, самая болезненная и глубокая. Но всё равно это не так страшно, как он думал, когда увидел так много крови. Не смертельно. Можно выдохнуть, но пока рано. Дин берется за край полотенца и осторожно поднимает его вверх по ноге, чтобы обнажить рану. Сэм вздрагивает, и Дин не понимает, почему, пальцы вроде не холодные. — Тише ты, — он почти добирается до области поражения. Но тот дергается и напрягается, тогда до Дина наконец доходит. — Расслабься, я тебе не под юбку лезу. Мелкий вцепляется в складки задранного полотенца и тихо всхлипывает, когда брат щедро поливает рану спиртным. Что-то внутри Дина ломается от этого звука. А затем Сэм роняет голову ему на плечо, ища поддержку. Этот жест настолько доверительный и интимный, что у Дина перехватывает дыхание. Сердце начинает биться так сильно, что отдается в ушах. Голова делается ватной, а руки очень тяжелыми, как и голова Сэма у него на плече. — Давай, Сэмми, соберись. Тебе же не три года, когда ты рыдал по любому пустяку. Сэм поднимает голову, чтобы возмущенно посмотреть ему в глаза. Он так близко, как никогда раньше, или это просто ощущается по-другому, не так, как до этого за всю их жизнь в тесноте и бесконечной дороге. Дин внезапно осознает, что его брат нагой, если не считать полотенца на бедрах, и уязвим перед ним, полностью одетым. С его мокрых волос течет, и это почему-то очень красиво, хотя Дин не может объяснить себе, почему. Пряди темные, и на кончиках набухают светлые капли воды. Сэм смотрит на него из-под вымокшей и разделенной на четкие пряди челки, приоткрыв влажный рот, и в этом взгляде все. Боль, страдание, злость и отчаянное желание, вот только Дин не понимает, чего именно. Или не хочет понимать. От этого взгляда одновременно холодно на душе и горячо в штанах. И быть так определенно не должно, но это происходит. «Повреждения неизбежны,» — вспоминает он. Выплеснувший на него все свое негодование Сэм роняет голову обратно, все так же не сказав ни слова. Им не нужны слова, чтобы общаться. Дин пытается разогнать туман и вату в своей голове, и ему это даже удается, когда мелкий не смотрит на него вот так. Он начинает зашивать рану, стараясь быть аккуратным, а смысл его гребанной жизни прерывисто дышит и наваливается на промокшее плечо все сильнее. Но хоть не стонет от боли или чего-то еще. Зато Сэмми разводит колени, чтобы податься к нему еще ближе, обхватывает его ноги своими. И Дин старается не думать, что под полотенцем ничего нет, потому что он раздел брата собственноручно. «Он просто нуждается в утешении, ему плохо, страшно и больно,» — говорит себе Дин, а потом  понимает, что все то же самое он может сказать и про себя. Но на него всем всегда было наплевать, даже ему самому. Всем, кроме Сэма. Наконец он заканчивает и накладывает на рану бинт, стараясь не касаться голой кожи. Все позади. Сэм отлипает от его гудящего плеча, выпрямляется и смотрит уже по-другому, спокойно и чуть ли не с мольбой. — Ты посидишь со мной? — Да, ложись. Дин целомудренно целует его в лоб, позволяя себе эту странную вольность, как будто Сэмми реально три года и не может быть никаких подозрительных взрослых мыслей о нем. Он приносит ему чистое белье и одежду для сна, отворачивается, мучительно прислушиваясь к сдерживаемым вскрикам, когда ткань задевает раны под повязками. Садится снова на кровать и смотрит на лицо Сэма в свете прикроватной лампы. Правильное, трогательное лицо. По крайней мере, так ему кажется. Выключает лампу и сидит в темноте, пока дыхание младшего не становится ровным и глубоким. Он бы взял его за руку, как в детстве, но сейчас это будет означать другое, запретное. Только потом идет в душ, быстро моется в почти холодной воде. Никаких мыслей, только усталость и облегчение. Он не потерял своего брата. Отец приезжает почти под утро, от него пахнет дымом и гарью. Значит, сжег этих тварей, посмевших поранить его Сэма. Не их с отцом Сэма, а именно его Сэма. От этого в груди разливается моральное удовлетворение. То ли от гибели монстров, то ли от того, что его Сэм спасен. Вот и чудненько. Все остальное было лишь мороком. Он просто боялся его потерять, вот и все. Дин засыпает, Дин просыпается. Сэм задумчивый и отстраненный, но это ничего. Все по-прежнему. Кроме того, что Дин, кажется, испытывает к нему что-то большее, чем братские чувства. Это что-то пугает, как бездна. 22 год от Рождества Сэмова Он обретает его снова после Стэнфорда и пожара. Получите на руки, распишитесь. Еще никогда до этого они не были так долго порознь. Когда они встречаются после четырехлетней разлуки, то ведут себя как нормальные, почти чужие друг другу братья. Как и положено. Но все быстро скатывается назад к тому, что было. Стараясь не смотреть на поглотивший Джессику огонь, Дин обнимает его и утыкается носом в макушку мелкого. Волосы пахнут дымом, гарью, им. Сэм лишился дома, а Дин получил назад свой. По правде говоря, работать с братом в паре лучше, чем с отцом до его загадочного исчезновения. Никаких «да, сэр» и «нет, сэр». Младший бывает пиздец каким занудным, но он хорош в их работе. Умеет искать зацепки, посочувствовать и разговорить людей, а в драках Дин его еще натаскает. Долгое время Сэм ходит потерянный, замкнутый в себе и в то же время самоуверенный и решительный. Дина он не подпускает слишком близко. Приходится ждать подходящего случая, чтобы пробиться через возведенные барьеры, и однажды он наступает. Вскоре после завершения дела Кровавой Мэри Дин сидит на кровати, отдыхая от бесконечных трудов по истреблению нечисти, и ест чипсы, а брат проходит мимо. В который раз. И он не придумывает ничего лучше, кроме как завалить его на постель. Технически это все равно кровать Сэма. Чипсы хрустят под его весом, Сэм возмущается: — Ты офигел? Дин вытаскивает из-под него смятую пачку и горестно ее демонстрирует: — Ты раздавил чипсы, Сэм. Мои любимые, между прочим. Теперь можно отбросить ее в сторону и обхватить мелкого руками и ногами, чтобы не рыпался. Брат повторяет, теперь уже непонимающе, все равно автоматически пытаясь вырваться из захвата: — Ты чего? — Тсссс. Я не могу уже смотреть, как ты бродишь туда-сюда и не находишь себе места. — А ты мне нашел место, значит? Может, и новое дело уже нашел? — Может, и нашел. Сядь, я тебе плечи разомну, а то ты такой напряженный, что пипец. — Ты просто хочешь вытереть руки после своих противных жирных снэков. — От тебя ничего не укроется, гений. Подначки, перепалки, тупые шутки Дина – это же основа основ их отношений. Или просто ширма для отвода глаз. Сэм притихает, и Дин неохотно отпускает его. Конечно, мелкий может встать и уйти. Никто его не держит. Но брат садится спиной к нему со скрещенными ногами, будто собирается заняться гребаной медитацией. Не вплотную к нему, а чуть меньше расстояния вытянутой руки. Молчаливое согласие на массаж, который Дин нихрена не умеет делать. Ну и пусть, главное — начать. — Сними рубашку, мешает, — звучит не так уверенно, как хотелось бы. Но Сэм подчиняется, расстегивает бесчисленные пуговицы и выпутывается из рукавов. Под рубашкой обычная белая майка, как у Марлона Брандо в «Трамвае “Желание”». Ее Дин снимать не просит. Украдкой вытирает липкие пальцы о небрежно брошенную на кровать рубашку мелкого. Плечи Сэма даже сидя выше уровня его собственных, поэтому приходится подложить подушку себе под задницу, чтобы руки не затекали в поднятом состоянии. Все, что остается, это опустить ладони на плечи. Прикосновение какое-то несмелое, и Дин мысленно чертыхается на самого себя. Почему-то порой он обращается с ним так. Как будто касается чего-то ценного и хрупкого. С цыпочками он обычно деликатен, но без такого фанатизма. К раненному Сэму Дин прикасается по-другому. Когда до Сэма добралась Кровавая Мэри, он без колебаний обхватил его лицо ладонями и стер потеки крови под глазами. Но сейчас он не чувствует той уверенности, как тогда. Мышцы мгновенно напрягаются под его пальцами. Реально очень зажатые. Дин ведет ладонями по теплой коже от краев к центру и обратно. Не давить слишком сильно, но и не осторожничать. Иначе не будет никакого эффекта. Понемногу он находит идеальную силу нажатия, следя за реакцией Сэма. Сначала тот как будто задерживает дыхание, но потом и правда расслабляется под его руками и даже негромко говорит: — Так хорошо. Дин массирует плечи, заходя на бицепсы. Твердые. А его малыш-то подкачался. Торчал не только в библиотеке и на занятиях. Не только трахал свою девушку. От мысли о мертвой Джессике он будто спотыкается, пальцы сбиваются, и Сэм издает недовольный звук. Какой требовательный. Руки возвращаются к прежнему ритму, все мысли исчезают в монотонности движений. Пальцы сами собой приближаются к шее, задевают волосы. Сэм опускает голову, обнажая позвонки. У Дина уже давно стоит. А как по-другому, когда мелкий так близко, когда он касается его кожи и слушает его вздохи. Которые превращаются в тихие, но явственные стоны, стоит откинуть волосы и начать разминать основание шеи. Он как-то незаметно отвлекается от массажа, рассеянно пропуская пряди между пальцами и впитывая эти стоны с таким удовольствием, будто это лучший альбом «Металлики». Даже то, что он не видит его лица сейчас, заводит все сильнее, как будто Дин может позволить себе немножечко больше, например, пересчитать все позвонки губами сверху вниз. И никто не увидит. Сэм начинает ерзать под его руками, придвигается ближе. На расстояние, чтобы можно было впритык приставить к спине пистолет. Или член. Его брат, похоже, мыслит в том же направлении, потому что откидывает голову ему на плечо и протяжно просит: — Диииин. Как будто Дин некий джинн из лампы для удовлетворения его желаний. Но Дин совсем не против, потому что их желания сходятся. Он лениво ведет правой рукой вниз по его предплечью. Сэм нетерпеливо повторяет, разводя ноги в стороны: — Дииин. — Вот тут, Сэмми? Нужно размять? Скинуть напряжение? — насмешливо говорит Дин, накрывая ладонью твердое, выпуклое в джинсах. Разобиженный Сэм рвется из его объятий, но Дин уже не пускает: — Господи, ты весь на нервах. Успокойся, я все сделаю. Сэм громко выдыхает и стягивает с себя майку. Мышцы напрягаются и перекатываются под кожей. Дин не может перестать пялиться. Нет, как бы он ни хотел, ничего не поменялось. Конечно, он нихрена не видит, что делает, из-за широкой спины брата. На ощупь расстегивает ремень и ширинку. Залезает в трусы, будто к какой-то девчонке. Там горячо и влажно, на этом сходство заканчивается. В руку ложится полностью заряженный ствол. Не так привычно, как ствол пистолета, но будоражит еще как. То же ощущение адреналина, опасности и возбуждения заливает с головой. Он размазывает выступившую смазку по всей головке, чтобы легче скользило. Обхватывает покрепче, ведет верх и вниз. Пока не в полную силу, потому что помнит, какой Сэм чувствительный, особенно если провести вдоль вены и потереть подушечкой пальца под уздечкой. До Стэнфорда у них так и не случилось ничего серьезного. Обжимания, поцелуи, совместная дрочка. Все ощущалось так остро, потому что втайне от отца. Или просто потому, что с Сэмом. А потом в один миг Сэм оборвал все и уехал в Пало-Альто реализовывать свои большие надежды. Без связей, без денег, чисто на упорстве. Дин уверен, что у его умника все бы получилось, если бы не гибель Джессики и поиски отца. Скорее всего, Сэм вернется к учебе, когда все закончится. Он до сих пор гадает, чего мелкий тогда испугался, что удрал так далеко: охотничьей жизни или их отношений, которые только начали набирать силу. Для него самого четыре года без брата были похожи на местную анестезию: все осознаешь, но ничего не чувствуешь. Он привычно забывался в девочках и выпивке. Отец не докапывался и даже вроде бы поощрял его похождения, лишь бы сын четко выполнял свои обязанности. Дин специально выбирал пышногрудых блондинок, чтобы вообще ничего не напоминало о нем. Но все равно, когда они начинали сосать или прыгать на его члене, закрывал глаза и видел бледное лицо брата, тот самый обжигающий взгляд и мокрые волосы, падающие на лоб. Пряди темные, и на кончиках набухают светлые капли воды. Теперь не надо никого представлять. Можно трогать и ласкать именно его, заставить кончить именно его. И себя заодно. Дин продолжает двигать рукой, а второй пытается расстегнуть себе джинсы. Левой это неудобно, конечно, но нет ничего невозможного. Сэм пытается обернуться, а то и принять участие, но он шикает на него: — Не отвлекайся, Сэмми. — Тебе все равно придется дать мне порулить. — Не сейчас. Расслабься и получай удовольствие. Он дрочит ему, дрочит себе, сплюнув на ладонь. Все поровну, синхронно. Быстрые движения пальцев, ритм, ощущения на коже и под кожей. Незадолго до закономерного финиша он резко сбавляет темп, чтобы продержаться подольше. Брат тоже на грани, он знает это по тому, как Сэм дышит, как Сэм пульсирует у него в руке. Но ему хочется подразнить его, может, даже заставить просить. Он не просит, но все равно Дин сдается и ускоряет движения. Боже, как хочется кончить. Сэм вскрикивает и выстреливает спермой ему в кулак, он следует за ним, кончая длинными брызгами ему на спину. Это как стрельба с двух рук. Пора завязывать с этими сравнениями с оружием. Что сказать, отсроченный оргазм действительно ярче и слаще. Пытаясь восстановить ровное дыхание, он утыкается лбом в острые лопатки младшего и говорит: — Чтобы научиться командовать, надо сначала подчиняться. — Отец тебе так сказал? — фыркает Сэм. Попал в точку. Но говорить сейчас об отце не хочется совершенно. Он молча вытирает руки о Сэмову рубашку, валяющуюся на кровати, и ею же стирает белые потеки со спины брата. — Это моя рубашка? — садится лицом к нему мелкий. Дин пожимает плечами и встает. Все еще 22 год от Рождества Сэмова У Сэма начинаются видения. Больше того, они сбываются. Его брат видит будущее, ахуеть. Лучше бы ходил по воде или превращал ее в бухло. Второе вообще было бы зашибись. Все равно ничего хорошего в этом будущем не происходит. И голова от этих видений раскалывается будь здоров, уж Дин-то видит, как Сэму от них хуево. Но ничем не может помочь, и это убивает больше всего. Он просыпается от того, что Сэм кричит в своей кровати. Не успев толком проснуться, рвется к нему, пытается успокоить. Сэм кричит. Перебудит весь мотель, но не это беспокоит Дина прямо сейчас. Брат не осознает, где он, не чувствует, что старший трясет его за плечи. Он в трансе. В темноте не видно, но зрачки наверняка расширены. — Сэм? Сэмми? Нет ответа. Надо вывести его из шока. Надавать по щекам или плеснуть воды в лицо? Вместо этого Дин наклоняется и накрывает его открытый рот своим, запирает крик. Удивительно, но это помогает. Сэм замолкает, переключается. Обнимает его так, что кости трещат, и начинает целовать в ответ с таким напором, что это даже немного пугает. Залезает в рот языком, находит его язык и начинает втягивать, посасывать его. Пальцами впивается в затылок, как будто Дин сейчас исчезнет и надо его удержать. Мелькает непрошенная мысль, что все дело в том, что он его отвлекает, чтобы вытащить у него из-за уха монетку, фокусник хренов. Но у Сэма на уме совсем другое. На секунду оторвавшись от губ Дина, он стаскивает с него футболку. Дин поднимает руки, ткань скользит вверх. Сэм пытается стянуть с него боксеры, но старший сидит у него на постели, поэтому не получается. — Подними задницу. Его голос настолько решительный, командный, что Дин автоматически подчиняется, и Сэм уже без помех тянет его трусы вниз по ногам и откидывает куда-то в темноту к футболке. Теми же сорванными, резкими движениями Сэм расправляется со своей одеждой. Теперь они оба голые в одной разворошенной постели. Дин до сих пор не определился, это плохая или хорошая идея. По умолчанию, ясен пень, плохая. Пусть он испытывает к нему что-то настолько сильное и необратимое. Пусть хочет его так, что его лицо, тело и эти блядские мокрые волосы встают у него перед закрытыми глазами каждый раз, когда он передергивает по-быстрому под струями душа. Не важно. Сейчас Сэм цепляется за него с таким отчаянием, что он понимает, что ему нужно позарез. Дину даже не надо знать, почему. Мелкий, привстав на колени на кровати, прижимается всем горячим телом, гладит плечи, прикусывает кожу на шее и груди. В горле пересыхает, сердце стучит где угодно: в горле, ушах, пятках, но только не в груди, как полагается. Он проводит руками по его твердому телу. Сэм напряжен как струна. Все, что он может, бормотать: — Дин, Дин, Дин. И трогать его везде. Когда младший опрокидывает его на спину, Дин начинает понимать, к чему все идет и чего хочет Сэм. — Ты мне веришь? — спрашивает он. — Да. Дин доверяет ему свою жизнь, может доверить и задницу. Как ни странно, его задница готова. В последнее время у него появились необычные сексуальные фантазии, и перед сном он провел в душе больше времени, чем обычно, чтобы потом попробовать анальные шарики, когда Сэм уснет. Но до шариков так и не дошло. Он отключился и проснулся от криков брата. — Я сам все сделаю, — обещает Сэм и тянется в сторону, чтобы включить лампу возле кровати. Потом встает и начинает рыться в своей сумке. Найдя то, что нужно, возвращается к нему. Великолепно голый и с тюбиком, который кажется таким маленьким в его руке. — Надеюсь, ты все еще любишь клубнику, — улыбается нервно. Нифига себе. Мелкий раньше него знал, что к чему и куда движется, и закупился без его ведома. Или он сам тоже что-то такое предполагал, иначе откуда взялась не то чтобы типичная для него идея с анальными игрушками? — Да не особо. Клубника пахнет презервативами, ты в курсе? — И смазкой, — добавляет Сэм, вертя тюбик в руке. Дин игриво поднимает бровь и подмигивает ему: — Да ты эксперт, дорогуша. И наслаждается его смущением на полную катушку. Опустив глаза, Сэм идет к кровати. Когда он хочет выключить лампу, Дин останавливает его. — Оставь. Я хочу тебя видеть. Сэм забирается в постель, не сводя с него напряженного взгляда. Его опять начинает бить дрожь, как будто он еще не отошел после своего видения. Дин обнимает его, целует в висок, пока брат снова ощупывает все его тело руками, будто проверяя на ранения, и издает довольный вдох. Струна внутри него ослабевает, движения становятся более плавными. Теперь он ласкает его более вдумчиво, спускается вниз. Его вес приятный, как тяжелое одеяло. Дин плавится под его губами, запускает пальцы ему в волосы, они такие мягкие на ощупь. Брат проводит рукой по внутренней поверхности бедра. От этого по коже бегут мурашки. Дин разводит ноги и откидывается на подушку, предоставляя младшему свободу действий. Сэм сказал, что все сделает сам. И он позволит ему сделать все, что бы ни подразумевалось под этим. Несмотря на все свои (или отца?) убеждения про командование и подчинение. Крышка смазки щелкает в тишине, как затвор курка. Винчестеры заведены до предела. Скользкие пальцы Сэма обхватывают его член, движутся сверху вниз по голой головке, вырывая вздох. А затем ныряют вниз, поглаживая яйца и за ними. Дин вскидывает бедра вверх, подаваясь ближе к нему. Сэм поднимает на него самодовольный взгляд, обводит подушечками пальцев рефлекторно сжавшийся вход. На очередном круге Дин расслабляется и тогда младший вставляет в него палец на фалангу. Сначала это неприятно и жестковато, но раньше он баловался таким с девочками и знает, что потом должно стать очень даже хорошо. И становится, когда мелкий нащупывает внутри то, что нужно. За одним пальцем следует второй, и Дин безропотно принимает все, хотя куда уже больше. Но Сэм как-то ухитряется добавить еще один палец. Не задница, а какая-то черная дыра. Ощущения странные и непонятные, поэтому Дин просто лежит и насвистывает «Металлику». А потом забывает насвистывать, потому что брат делает что-то такое, что член дергается и яйца тяжелеют. Наверняка нашел простату, только и всего. Наконец Сэм вынимает пальцы, и ощущения все еще странные. Затем неожиданно берет у него в рот, и Дин не успевает его остановить. Неумелый, но старательный. Это заводит его больше, чем опытные равнодушные партнерши. А потом Сэм снова целует его этими самыми губами, которыми сосал, тяжело дышит в шею и трется своим членом об его. Чтоб тебя, Сэм. Господи, что за ебанутые, или лучше сказать, пиздец какие ебанутые у них отношения, но им обоим это нужно позарез. Дин сам выдавливает на его член смазку, то ли размазывая, то ли играя с ним. Побольше на самый кончик. Дальше твой ход, мелкий. И Сэм просто делает это. Подсовывает ему подушку под копчик и без резких толчков проникает внутрь, протискивается постепенно, пока не становится посвободнее. Пока что никакого экстаза и мультиоргазмов, только не то чтобы приятное ощущение, что ему в зад засунули что-то ну очень большое. К такому надо привыкнуть. И Сэм дает ему такую возможность, оставляя горячечные поцелуи на губах, на шее. Все меняется, когда он начинает двигаться вперед и назад. Тогда Дина и пронизывает насквозь этим чувством полного единения. Сэм полностью с ним, в нем, никуда не денется. Этого ему вполне достаточно. Но мало для брата. Он подтягивает его к себе, меняя угол проникновения. Дин безотчетно обхватывает его спину ногами, чтобы еще ближе, кладет руки ему на плечи. И Сэму после нескольких заходов удается найти тот самый ритм, ту самую точку, куда надо прицельно бить. Удовольствие яркое, сильное, полное. Дыхание сбивается, сердце колотится, в висках бьется только ещеещееще. Кто ж знал, что мелкий так может. А еще заливал про свои суперспособности. Когда они вообще в другом. Сэм задыхается тоже, настойчиво толкается внутрь и смотрит внутрь, глаза в глаза. Признается сбивчиво: — Я видел, как ты умер, Дин. Мне надо было… ощутить, что ты жив. Что мы живы. Он движется быстрее, еще быстрее, словно их жизни уже утекают сквозь пальцы. Так вот оно что. Дин кусает его за соленую шею. — Ай! — Это за то, что не сказал раньше. И зализывает укус. Сэм в отместку начинает долбиться внутрь сильнее, неистовее и кончает первым с вскриком «Дин!», заливая его внутри горячим. Дин ловит свое имя на его губах и помогает себе рукой, чтобы догнать его. Восстановив дыхание и вытерев салфеткой с живота сперму брата, Сэм говорит: — Я знал, что ты готов. Случайно увидел анальные шарики у тебя в сумке. Поднимает голову, несильно кусает его в плечо и тут же зализывает. — Это за то, что не сказал раньше. «Случайно увидел.» Так Дин ему и поверил, ага. Тревожное видение Сэма сбывается, но позже. 23 год от Рождества Сэмова Отец мертв. Есть подозрение, что он отдал душу и Кольт, чтобы Дин вышел из комы после аварии. Уж лучше бы он оставил его умирать. Теперь Дин тут взаймы, и ничего не имеет смысла. Кроме Сэма и того напутствия, которое дал ему отец на прощание. Спаси его или убей. А если он не сможет сделать ни то, ни то? Они тусят у Бобби который день. Дин пытается собрать, соединить то, что у него еще осталось. Заняться какими-то приземленными, обычными вещами. Чинит Импалу, разбивает ее кувалдой после того, как Сэм пытается поговорить по душам. Снова чинит. Сэм ходит вокруг него кругами по свалке, неприкаянный и лохматый, с царапинами на лице. Круги постепенно сжимаются, и через несколько дней Дин обнаруживает, что они одни в комнате. Бобби уехал на какое-то простое дело и оставил их на хозяйстве. Уже под вечер, тени сгущаются, в заваленной всяким хламом комнате темнеет. Глаза Сэма тоже темнеют, когда он подходит ближе. — Дин, — говорит он. — Даже не начинай, — огрызается Дин. — Никаких разговоров об отце. Или обо мне. — Не хочешь говорить – не надо, — внезапно соглашается брат. Дин облегченно выдыхает, но ненадолго. Потому что Сэм кидается на него вихрем своих лохм, острых коленей, цепких пальцев. Он оказывается в Сэмо-коконе, обвитый его руками. И в этом коконе неожиданно уютно и спокойно, несмотря на то, что рога божка на его амулете колют их обоих. Обняв его, Сэм ничего не делает дальше, просто утыкается носом ему в волосы и щекочет шею дыханием. Но это гораздо более тесное объятие, чем они себе позволяли раньше. От его близости, как всегда, кружит и ведет. В ушах начинает шуметь, а к члену приливает кровь. Блядь. Ему нужно посмотреть на него. Дин разрывает объятие, всматривается в лицо брата. Такое знакомое, родное. Единственный, кто у него остался. Неужели он потеряет и его? К горлу подступает горечь. Дин закрывает глаза. Когда он их открывает, Сэм еще тут, с ним, с печалью в глазах. Он не уверен, кто потянулся первым, но через секунду они задыхаются в мокром жестком поцелуе. Зубы, языки, ярость, слюна. Они живы, они здесь и сейчас. И это Дин первым рвет с брата рубашку, первым расстегивает его ширинку. Заваливает его на кровать, вылизывая рот и шею. Сэм подставляется, отвечает, засовывает пальцы ему сзади под джинсы. Когда Дин немного приходит в себя, младший оказывается под ним, полностью раздетый, с шальными блестящими в полутьме глазами и налитым, багровым на головке членом. Смотрит прямо на него, когда бесстыдно кладет его руку себе между ног, а затем направляет ее ниже, пока пальцы Дина не касаются его ануса. Кто-то сегодня хочет поиграть в осмотр простаты. Вдруг вспомнив о чем-то, Сэм свисает с кровати и дотягивается до своих джинсов, чтобы достать из кармана тюбик смазки. Динова любимая, клубничная. Он кидает смазку ему, Дин на автомате ловит. Хорошие рефлексы. Вторгаться в брата даже пальцами кажется кощунством. Но Сэму нравится и, боже мой, ему нравится тоже. Ловить его вздохи, доставлять ему удовольствие, следить, как его выгибает на простынях, когда удается задеть чувствительную точку внутри. Там, внутри, тесно, гладко и очень горячо. Стенки эластичные и быстро сокращаются, сколько ни растягивай. Когда Сэм решает, что достаточно, он расстегивает ему джинсы, достает его член, ласкает рукой. Раскидывает ноги пошире перед ним. Он предлагает ему утешение, и Дин берет его. Не дает себе времени на сомнения и колебания. Наскоро вытряхивается из ботинок и джинсов. Клацает много, много смазки на себя и него, боясь сделать больно. И берет Сэма. Когда младшему было нужно, он дал ему без вопросов и не загонялся по этому поводу. Но теперь все иначе. «Это святотатство. Святотатство», — бьется в остатках мозгов, когда он с трудом входит в узкое и останавливается, чтобы Сэм освоился. Чтобы он сам освоился с мыслью, что трахает своего брата. Сэм облегает его член, как перчатка. Контакт настолько тесный, настолько охуенный, что Дин убеждается: между ними больше нет ничего. Призрак отца, угрожающий убить Дина за то, как он думает о своем собственном брате, что он хочет сделать с ним, наконец уходит. Отца нет, и между ним и Сэмом действительно не стоит ничего. Теперь никто им не указ. Он впервые в жизни может отпустить себя. Мрак обступает их со всех сторон, и Дин закрывает глаза. Но все равно видит Сэма, чувствует Сэма, делает так, чтобы ему было безопасно и хорошо. Чтобы им было хорошо. Прижимается теснее, чтобы его член терся между их телами. Целует его в губы, нежно прикусывает за ухом и двигается в нем сначала медленно, потом наращивает амплитуду. Сэм такой жаркий, тесный и такой полностью его, что долго все это не продлится. Он несколько раз меняет угол, чтобы найти тот самый, который заставит младшего в нетерпении подаваться бедрами навстречу ему. Когда он уже близко, то выпрямляется, опускает руку на освобожденный член брата и делает влажными пальцами несколько быстрых движений по стволу. Этого хватает, чтобы Сэм сорвался с коротким стоном, сжал его внутри и потянул за собой. Он первый раз кончает внутрь без презерватива. Полная свобода. Принятие. И никто не залетит. Они лежат рядом в темноте, переводя дыхание, испачканные своей спермой и грехом. Несмотря ни на что, жизнь продолжается. Отца нет, и это больно для них обоих. Но эту потерю он может пережить, потому что рядом Сэм. А вот потерю Сэма он не переживет. Это станет концом его гребаного мира. 24–25 годы от Рождества Сэмова Дин продал за него душу и попадет в Ад. Ему осталось так мало, что есть смысл позволить себе все. Он и позволяет. Сэм тоже позволяет ему все, даже прекращает нудеть и поучать, как обычно. После того, как Дин познал его по-библейски, он чётко видит это расхождение. Необузданный в постели Сэм и его вечные нравоучения. Это было бы смешно, если не было бы так грустно. С ним все хорошо, он радуется жизни, точнее, тому, что от нее осталось. А вот мелкий срывается. Трахает его с таким чувством, что сердце разрывается. Дин уйдет и оставит его одного. Да, он облажался. Но он не мог, просто не мог позволить ему умереть. Сэм все пытается найти лазейку, выход, роется по кругу в одних и тех же книгах, надеясь разорвать контракт и спасти его от смерти. Но ничего нет. Вопрос закрыт. Ближе к концу срока нервы начинают сдавать и у Дина. Тогда он вбивается, забывается в брате. Забвение действенное, но короткое. Он приходит в себя в очередном мотеле, где он нагибал Сэма раком, перехватив его рукой поперек груди. Мелкий поворачивает голову, в глазах стоят слезы. Не потому, что Дин сделал ему больно физически. Дин все-таки бережен, даже когда крышу почти срывает. Хотя о чем это он, то он боится прикоснуться к нему пальцем, то бьет с размаха по лицу, когда думает, что есть за что. Может, брату будет лучше без него. Он надеется лишь на то, что когда все закончится и он окажется в Аду, то все еще будет мысленно видеть перед собой это лицо и звать его по имени, пока хватит сил. — Сэм. Сэм. Сэмми! Так оно, в общем-то, и происходит, когда его подвешивают на адских крючьях. 25–26 годы от Рождества Сэмова Дин возвращается из Ада, а у Сэма в номере брюнетка. Звучит как анекдот. Сэм выпроваживает ее, они выпроваживают Бобби, и происходит бурное воссоединение. Никто из них не подготовился к полноценному анальному сексу, но этого и не нужно. Есть руки, есть губы. И они снова есть друг у друга. Затем Дин отвлекается на свой пост-адовый травматический синдром, и очень зря. Потому что потом выясняется, что пока он спал, Сэм наведывался к своей брюнетке. Руби все-таки окрутила в конце концов его брата и подсадила его на демонскую кровь. Дело даже не в том, что он трахался с ней, что позволил злоебучему демону превратить себя в наркомана. А в том, что верил не ему, а ей. Сэм отстраняется, нарушая их соглашение быть вместе несмотря ни на что, быть вместе против всего мира. Дину порой так тяжело, что хочется бухнуться на колени и молиться своему богу, чтобы он снизошел до него и подарил свою любовь и ласку, как прежде. Но Сэм не отвечает на его призывы. Он лжет ему в лицо, ускользает в ночи и пьет демонскую кровь, которая дает ему фальшивую, ложную силу. Так Сэм снова падает со своего пьедестала. Куда он не просил старшего себя ставить, но Дин поставил. Предает его, освобождает самого Дьявола, даже в их общем Раю его лучшие воспоминания — это чужие места и чужие люди, которых он выбирал вместо их семьи и Дина. Первый раз в жизни он дает ему сдачи, когда Дин бьет его по лицу. Уходит, когда Дин говорит то, что раньше ни разу ему не говорил: — Если сейчас уйдешь, то не возвращайся. Несмотря на самую страшную угрозу, Дин все-таки ждет его обратно. Даже зависимым от крови, запутавшимся, неверным. Вот только он теряет веру в него. В них. В голову закрадывается богохульная мысль, что порознь им будет лучше. Оказывается, что только хуже, но это не приносит утешения. Внутри него огромная черная пустота, ничего больше не имеет смысла. В особо тяжелые моменты неверия ему кажется, что на самом деле Сэм отдавался ему только из жалости. Потому что вот такой он дофига самоотверженный, сострадательный и понимающий. Умеет найти подход ко всем. Особенно к нему. Порой он мысленно соглашается с желтоглазым в том, что из Сэма получился бы отличный лидер. Вот только Дин не дает ему командовать и принимать решения. Пусть это хуевые решения. А Руби сделала вид, что Сэм главный, и как раз на это мелкий и повелся. Все потому, что Дин не давал ему развернуться. Отныне никаких пьедесталов. Его чувства к брату сделали его слабым. Он оправдывает его даже сейчас. В таком беспросветном, безбожном состоянии он находится целую вечность. Идет очередной день Апокалипсиса, эта сука Руби давно мертва, падшие и не очень ангелы стремятся заполучить их тела. На его стороне только Кас. Все настолько хуево, что он подумывает сдаться, ведь его ничего не держит. Младший заходит с козырей: приносит ему после охоты на вампиров пирог. Как будто Дин от такого жеста заботы должен ноги ему целовать. Подумай еще над своим поведением, Сэм. Дин медленно отодвигает любимый десерт от себя. Ну и что, что показушно. Зато доходчиво. Сэм тяжко вздыхает. Ничего, потерпит. Потом садится на стул напротив него, точнее, оседает на него, и начинает без предисловий: — Был какой-то праздник, иначе откуда у нас были деньги на мороженое. Иногда его пробивает на такие исповеди. Дин никогда к ним не готов. Сейчас — так особенно. Сэм продолжает, не смотря на него: — Ты, наверное, и не вспомнишь, но ты мне тогда жизнь спас. Мне было… не помню сколько, но я тогда еще не знал про монстров. Мы бежали к фургону мороженщика через дорогу. Ты добежал первым и ждал меня. Машина вылетела из ниоткуда, я от испуга застыл на месте, пошевелиться не мог. Ты меня буквально из-под колес выдернул. Водитель заорал на нас, вильнул и сбил насмерть другого ребенка с рожком в руках. Белое мороженое и красная жидкость по асфальту. Я решил, что это клубничный или вишневый сироп. Но никакой это был не сироп, конечно, это я уже потом понял. С тех пор меня воротит от сладкого. Дин вспоминает, как прижимал тогда мелкого к себе. Тот не плакал, но вцепился в него так, что не оторвать. Сердце колотилось как бешеное: а если бы не успел? Тот мальчик был похож на его брата как две капли воды: худой, с темными взлохмаченными волосами. И все, что у него вертелось тогда в голове: пусть он, лишь бы не Сэмми, лишь бы не Сэмми. — Я помню, — мягко говорит он. — Ты знаешь, я часто думаю об этом в последнее время. Прокручиваю то, что случилось из-за меня: Джессика, папа, ты в Аду. Как из-за меня погибали невинные люди, как я пил демонскую кровь, как я подвел тебя. Я выпустил Люцифера, Дин! Сэм наконец смотрит ему в глаза, в них страдание и боль, так много боли. — Лучше бы я умер тогда, когда мы были детьми. Лучше бы ты не успел вытолкнуть меня из-под машины. — Не говори так. Я спас тебя и снова спасу, какая бы ни была цена. Это моя работа. — А если я не стою этого? Ты же не доверяешь мне больше. Но я верю в тебя. Ты всегда был для меня героем, Дин. Всегда прикрывал меня, заботился обо мне. А я все испортил. Ты даже не смотришь на меня, как раньше, я тебе противен. Лучше бы я умер. От этой откровенности Дин испытывает первую яркую эмоцию за очень долгое время. Страх, переходящий в ужас или ужас, переходящий в страх. Страхоужас? Ужасострах? Его Сэм не хочет жить. Он встает и, огибая стол, проходит несколько самых сложных шагов в своей жизни. После тех, которые понадобилось преодолеть, чтобы подхватить на руки умирающего от удара в спину брата в Колд-Оак. В признаниях он никогда не был силен, не то что младший. Он и сейчас не знает, как передать, что Сэм значит для него. Он — самое важное в его сраной жизни. Даже сейчас, когда уже все равно и нет разницы, раз они проебали все. Сэм разворачивается к нему лицом и смиренно смотрит снизу вверх в ожидании приговора. Казнить или помиловать. Он мог бы отделаться стандартным «да все окей, чувак, не загоняйся, пробьемся». Все, что сейчас нужно мелкому, — это немного приободриться. Но он этого не говорит. Вместо этого Дин зачем-то встает на колени, как будто собирается молиться, берет безвольно висящую руку брата и касается губами внутренней стороны запястья там, где бьется пульс. От этого прикосновения Сэм оживает на глазах, запрокидывает длинную шею, жмурясь в блаженстве. Это выглядит потрясающе. Дин становится коленями между его расставленных ног и добирается до доверчиво подставленного горла. Как долго он не оставлял на этой шее поцелуев и укусов. Как же он скучал. Он неспешно ведет кончиками пальцев по его шее вверх, прикусывает мочку и шепчет в ушную раковину, откинув волосы: — Все хорошо, Сэмми. Я с тобой. Мы разберемся. Сэм выдыхает с облегчением и обнимает его, гладит широкими ладонями по спине. Когда он размыкает руки, Дин отодвигается и встает. — Пойду-ка достану из багажника мачете. Надо наточить после вампирюг. Сэм сводит ноги, прикрывая рукой стояк. Нет, все-таки он трахался со старшим братом не из жалости. Дин сам возбужден от того, как легко, с полуоборота мелкий заводится от самых простых прикосновений. — Скоро вернусь. Не начинай без меня, — похабно ухмыляется Винчестер-старший. Лицо брата вспыхивает. Дин наслаждается произведенным эффектом и выходит из номера, прихватив ключи со стола. Пирог он потом съедает. Чего добру пропадать. Все еще 26 год от Рождества Сэмова Мелкий с детства постоянно страдал, по поводу и без. То Дин не оставил ему хлопьев на завтрак (хотя когда такое было), то опять надо переезжать и менять школу, то он не знает, что делать на первом свидании. Затем были мученический взгляд, когда Дин слишком громко включал музыку или наедался лука в машине, и самобичевание по поводу того, что в нем течет демонская кровь. Но теперь его душевные терзания вышли на новый уровень. Его брат решает принести себя в жертву, чтобы искупить свои грехи и спасти мир. И Дин позволяет ему это сделать, хотя с радостью сиганул бы в Клетку сам вместо него. Но Сэм настроен так, что его не переубедить. Он хочет принять решение самостоятельно, и Дину не остается ничего иного, кроме как поддержать его. Он разрешает ему командовать парадом. Но это черный парад смерти, которая придет за его братом. Остается всего одна ночь до. Их ночь. Она похожа на ту, когда Дин готовился умереть от когтей и клыков Адских гончих, и в то же время нет. Не помешает сгонять за пивом, раз уж конец мира. Когда он возвращается с холодной упаковкой, в номере темно. Сэм лежит на кровати, раскинув руки в стороны. Обнаженный, прикрытый простыней до пояса. Неоновый отблеск вывески с улицы падает на него красным крестом. Гребаный символизм. Дин задергивает шторы, но размытая тень в виде креста все еще лежит на его брате. Он включает свет, прогоняя тени, потому что хочет видеть его, запомнить его на тот случай, если завтра все пройдет, как запланировано, и Дьявол вселится в его брата. Сэм приподнимается на локтях, щурясь и прикрываясь рукой от яркого света. Ноги сами собой несут Дина к нему, он присаживается на край кровати. Матрас жалобно скрипит под его весом. Намечается громкая, бурная ночка. — Как ты? — Как обычно. Давай не будем об этом. — Как скажешь. Сегодня все будет так, как захочет Сэм. Дин безмолвно отдает ему все бразды правления. Они смотрят друг на друга какое-то время. Дин физически чувствует, как что-то меняется, как во взгляде младшего вместо привычной грусти появляются голод, жажда. Тот огонь, который изначально спалил их обоих дотла. Сэм хрипло говорит: — Раздевайся. Не вопрос. Дин встает и начинает раздеваться. Конечно, не в стиле Деми Мур в непризнанном шедевре «Стриптиз». Но Сэм следит с одобрением за каждым его движением. Вскоре Дин стоит обнаженный у кровати и смотрит на своего брата. Четкие линии, острые углы, кошачий разрез глаз. И мягкие, гладкие волосы на контрасте. Он поглощает всю эту красоту как сторонний наблюдатель, будто не изучил в совершенстве его лицо и тело своими глазами, губами, руками. Будущий парадный костюм Люцифера манит его взмахом руки. Дин нависает над ним в стойке, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от него. Ожидая указаний. Кровать прогибается и поскрипывает от двойного веса. Пока что Сэм ничего не приказывает. По крайней мере словами. Просто притягивает, опрокидывает его на себя, будто подсечку сделал. Дин врезается в его тело — мышцы, кости, теплая кожа. Пользуясь случаем, заарканивает его рот своим, ловит языком его язык. Поймал. Как же не хочется отпускать. Сэм отвечает с тем же напором, во рту делается жарко, мокро, потрясно от той силы, с которой он вылизывает изнутри и держит за плечи, вминая пальцы. Так же резко он разрывает поцелуй, отрывисто шепчет припухшими губами: — Спускайся вниз. Тело реагирует без раздумий. Ничего не решать сейчас кажется спасением. Дин медленно сползает вниз, по пути обводя языком и всасывая соски. Слух так и ласкают сдавленные выдохи над головой. Он садится между ног Сэма и сдергивает у него с бедер сползающую простыню, точно скатерть со стола. Здесь все в боевой готовности. Он прихватывает потемневшую головку губами, отпускает. Повторить снова и снова, пока Сэм не сойдет с ума от того, что его дразнят, не начнет выразительно смотреть и вертеться. Только тогда, так уж и быть, можно взять в рот поглубже. Мелкий вздыхает довольно и устраивается поудобнее. Даже удостаивает его коротким и пошлым «да, Дин», когда он лижет ствол вдоль вены. Самый балдеж — чувствовать его так близко, заставлять его терять самоконтроль. Когда он с хлюпающим звуком выпускает член, чтобы немного отдышаться, Сэм извлекает из своей заначки и бросает в него тюбик. Две вещи, которые всегда под подушкой у Винчестера-младшего: пистолет и лубрикант. Главное – не перепутать. — Подготовь себя. От этого командного тона у него волоски на руках и ногах встают дыбом. И не только волоски. Конечно, в ванной Дин уже промыл себя, но Сэм имеет в виду другое. Хочет видеть, как брат насаживается на свои пальцы, трахает себя. А был когда-то таким приличным мальчиком. А может, никогда и не был с тех пор, как ему стукнуло восемнадцать. Просто Дин предпочитал видеть его таким: недосягаемым, невинным. Но в реальности Сэм ошибался, не всегда был рядом, когда Дин так отчаянно нуждался в нем, и делал неправильные вещи, в том числе и с ним. Теперь Сэм смотрит так откровенно, без тени смущения, что внутри все горит, плавится и дрожит. Он разводит колени, смазывает и растягивает себя перед ним. Лучше, когда это делает сам Сэм с его длиннющими пальцами. Но зато Дин сейчас может выбирать, сколько пальцев и с какой силой расталкивать тесные стенки. И сколько раз пробежаться по простате, чтобы стало приятно, еще приятнее и прям ахуенно. — Еще, — говорит Сэм, в упор смотря на него и легко поглаживая свой член. Мышцы постепенно расслабляются, и Дин медленно вытаскивает пальцы. — Иди ко мне, — говорит Сэм. Нашаривает смазку и выдавливает ее на член, растирает по головке. Дин следит за ним, сглатывая. Сейчас, вот сейчас. Он снова нависает над ним. — Садись, не стесняйся. Сэм распростерт под ним, темные волосы ореолом лежат вокруг головы. Лицо искажено чувствами, и Дин видит их все, от возбуждения до страха перед завтрашним днем. Он смотрит, как трепещут ресницы и ноздри, как шевелятся зацелованные губы, но Сэм ничего не говорит. Он только красноречиво дергает бедрами вверх. Им не нужны сейчас слова. Слова не решают ничего. Дин берет его скользкий горячий член и направляет в себя. Опускается понемногу, преодолевая сопротивление кольца мышц. Ощущает в себе это тесное, жгучее, распирающее. Ему бы выиграть еще хоть немного времени. Но у Сэма его больше нет. Пора поиграть в родео. Дин пробует качнуться вперед, потом назад. Удержаться на Сэме определенно легче, чем на механическом быке. Но тут брат взбрыкивает под ним. Хватает за бедра и толкается вперед. Слишком острые ощущения. Дин надавливает ему на грудь, мол, погоди ты, строптивый жеребец. Он услышан. Сэм останавливается, а потом начинает двигаться медленно. Так гораздо лучше. Почему-то именно в движении у него появляется это ускользающее чувство, что он весь наполнен Сэмом, что в нем не осталось этой гложущей душевной пустоты. Темп нарастает. Брат то поднимает и опускает его на себя накаченными руками, то просто подкидывает бедра вверх. Останавливаться и замедляться уже не нужно, теперь только скакать на нем в полную мощь, чтобы чувствовать глубже и сильнее. Напрягая пресс, Сэм подается к нему. Охватывает руками, жарко дышит в ухо, водит губами по ушной раковине и шее, трется подбородком. Дин не делает ничего, просто наслаждается тем, как это охуительно хорошо, вот как. Но все хорошие вещи подходят к концу. Они оба слишком сильно распалены, и исход неизбежен, как и скрип кровати. — Дин… Я близко, близко, — зачем-то шепчет, задыхаясь, Сэм, потому что Дин все понимает и без пояснений. Ведь его кожа мокрая от пота и блестит, мышцы как каменные. Рывок за рывком, и они почти у финала. Сэм обхватывает его член и доводит до той самой черты, у которой уже не удержаться. Они переходят ее одновременно, а после не остается ничего. Когда мир проясняется, Дин все еще сидит на нем, упираясь в широкую грудную клетку с защитной татуировкой руками. Он встает с его члена и садится на скрипящей кровати, спустив босые ноги на пол. Пол приятно холодит, заземляет. — По пивку? — буднично спрашивает Сэм. — Я думал, ты уже никогда не предложишь. Дин поворачивает голову и смотрит на него: взмокшего, красивого, живого. Смотрит на его губы, на которых раньше видел и кровь самого Сэма, и демонскую кровь. Смотрит на рельефный пресс с белыми отметками его спермы. Смотрит на тот самый шрам над коленом, который Сэм получил в семнадцать. Смотрит. 28–30 годы от Рождества Сэмова Еще один анекдот. Возвращается Дин из Чистилища, а Сэм его даже не искал, потому что сбил собаку. И как пить дать, не обходится без очередной брюнетки. Брат без разговоров идет вместе с ним, но потом говорит, что хочет вернуться к нормальной жизни. Бросить охоту. Но никакой нормальной жизни нет. Есть только их жизнь. Сэм привычно страдает, но все равно в итоге бросает брюнетку и возвращается к нему, как и всегда. А потом они находят бункер Хранителей и жизнь действительно становится почти нормальной. Особенно когда у них появляется собственная комната. Брат всю жизнь играет с ним в игру ближе-дальше. Чуть что не так, сразу рюкзак на плечо и адьос. Уходит, надеясь, что увеличение расстояния между ними что-то исправит. Никогда не исправляло. Но Сэм все равно сбегает от него куда угодно: Флагстафф, Стэнфорд, Кермит, еще какие-то места и штаты, о которых Дин не знает, потому что младший не удосужился ему сообщить, где он. Причиной может стать что угодно. Ссоры из-за отца. Попытки Сэма доказать, что он уже не маленький и Дин должен воспринимать его как равноправного партнера, а не обузу, о которой надо заботиться. То, что Дин убил его первую девушку-кицуне и скрыл это от него. Да всего и не перечислишь. Не то чтобы Сэм не пытается все это с ним обсуждать. Но эти разговоры ни к чему не приводят, потому что в следующий раз Дин поступает ровно так же. Поэтому младшему проще не тратить на него аргументы, а собрать вещички и свалить. То ли потому, что видеть его больше не может и думает, что им надо отдохнуть друг от друга. То ли потому, что просто не умеет иначе, ведь доносить свое мнение кулаками он считает ниже своего достоинства. То ли ему нужно время погрустить в одиночестве, сидя на подоконнике и смотря на дождь. Дин так и не понял, но этот метод по-своему действует. Каждый уход Сэма ощущается как предательство, будто по сердцу полоснули. Дину плохо, когда его нет рядом. Он не привык быть один и не хочет быть один. Бывает, что он хорохорится, пытается заменить привычного напарника Касом, Бенни, другим охотником, говорит себе, что ну какое веселье со скучным младшим братом, даже собутыльник из него так себе. Но все это не помогает, и глубоко внутри он это чувствует. Ему нужен только Сэм. В итоге брат все равно возвращается к нему, и рана затягивается. Но шрам остается. Потому что каждый раз, когда Сэм покидает его, голос внутри шепчет: «А если он не вернется?» Он никогда его не удерживает при очередной попытке уйти. Не считает себя вправе. Один-единственный раз он пытался его остановить, когда они подрались в свадебном номере, где его брат ебался с Руби и пил ее кровь. И, как он и боялся, Сэм чихать хотел на его угрозы и ушел. Он не может заставить его остаться насильно. Это всегда должен быть его личный выбор. Ненормальная жизнь с ним в дороге и охоте. Или нормальная жизнь с женой, детьми, домом и барахлом из рекламных каталогов. По-хорошему ему стоило бы выбрать второе, и Дин не стал бы его останавливать, это же ведь его братишке во благо. Но Сэм почему-то всегда выбирает вернуться к нему. Тот же голос внутри ехидно говорит: «Может, ему просто некуда возвращаться, только к тебе. Все его окружение давно уничтожено желтоглазым демоном.» Дин все равно его прощает, потому что в этой игре после «дальше» опять наступает «ближе», и это как бальзам на раны. После перерыва и страха потери все ощущается свежо и остро, как наточенный клинок. Когда они сидят вместе на капоте Детки и жрут фастфуд с видом на спокойные воды озера или когда Сэм движется внутри него глубоко и сладко, впиваясь губами в шею, Дин чувствует эту неразрывную нить между ними, что связывает и притягивает их друг к другу, стоит только потянуть за нее. Даже если Сэму не к кому вернуться, кроме него, он может попытаться с кем-то еще, как с той же Амелией. Но все равно эти попытки обречены на провал, как только нить между ними натягивается и звенит. Дин это знает, Сэм это знает, да каждый, кто знаком с Винчестерами, знает это. Ближе друг друга у них нет никого и не будет. 29–34 годы от Рождества Сэмова Его брата постоянно тянет пожертвовать собой ради высшего блага. После прыжка в Клетку и истязаний Люцифера в Аду Сэм на какое-то время поверил, что смог искупить все. Но потом решил для себя, что нет. Временами на него находят приступы самоуничижения, и он исповедуется, как виноват в том, что подводил Дина. Что всегда, с самого детства, чувствовал себя нечистым и неправильным. Дину хочется, чтобы он прекратил изводить себя. Для него все эти прегрешения, реальные и мнимые, не стоят того, чтобы брат самоубился. Отец не научил их обсуждать чувства. Когда Сэм говорит ему о том, что ощущает себя недостойным, внутри Дина все каменеет. Если бы он мог, то закричал бы ему замолчать. Оставь это в прошлом, Сэмми. Но Сэма не отпускает. Он ввязывается в Испытания, чтобы закрыть Врата Ада, потому что считает свою жизнь ничего не стоящей. Но для Дина она стоит всего мира. Ему надо, чтобы Сэм это увидел, и Сэм видит. Соглашается бросить Испытания. Но уже поздно — он впадает в кому, он умирает. Дин слетает с катушек. Обманывает брата, позволяет ангелу вселиться в него, чтобы излечить. Позволяет демону вселиться в него, чтобы изгнать ангела, который оказался тем еще говнюком. В общем, идет вразнос, только чтобы спасти младшего от верной смерти. Благодарности за это он не ждет, но такого не ожидает тоже. Он не дал брату выбора, снова поступил против его воли, и Сэм срывается. Он превосходит самого себя, усовершенствовав свой лучший, любимый метод наказания. Заявляет, что они теперь не братья, а так, коллеги. То есть находит изощренный способ быть далеко от него, даже находясь так близко. Дин принимает все, что только не взбредет в эту упрямую лохматую голову. Пусть так, лишь бы был рядом. Он виноват перед ним. Конечно, стоит Дину получить смертельное ранение, Сэм сразу забывает обо всем. Что злился на него. Что клятвенно обещал не спасать его, потому что из-за их отношений мир горит раз за разом, раз за разом. И мир снова на пороге уничтожения, потому что Сэм выбирает его, а он выбирает Сэма. Потому что нельзя разорвать эту нить между ними, разве что ослабить. Но с концом мира они могут справиться. А вот с потерей другого – нет. Годы идут, его брат уже не мальчик, а взрослый мужчина. Всю дорогу Сэм хотел быть с ним равноправным, выйти из тени старшего. А Дин не мог приглушить этот беспощадный инстинкт заботиться, оберегать и не давать ему решать самому. Ради его же собственной безопасности, разумеется. Но в какой-то момент Дин закрывает глаза и разрешает ему рулить. Не только Импалой и в постели, а быть лидером. Руководить охотниками, раздавать указания, нести ответственность. И ничего страшного не случается, это оказывается даже слишком легко — следовать за ним без вопросов и возражений. Ему, который в любой кризисной ситуации моментально собирается и действует самостоятельно, не задумываясь ни на секунду. Дин принимает его любым — неидеальным, дотошным, помешанным на здоровом образе жизни. Это при их-то работе, когда любой кусок пирога может стать последней трапезой. Страдательно закатывающим глаза, как пронзенный стрелами Святой Себастьян, после каждой бестактности своего мужлана-брата или очередной гениальной, между прочим, остроты про секс. Главное — они вместе во всех смыслах. После всех ссор, бунтов и демонстративных уходов Сэм неизменно возвращается. К нему. И он неизменно его ждет и прощает. Может, дело в том, что брат слишком хорошо умеет извиняться. Проникновенными словами, языком и задницей. Так, что Дин не может устоять. Снова 33 год от Рождества Сэмова Дверцы Импалы захлопываются одновременно. Они вместе так долго, что все делают синхронно: атакуют монстров, чистят зубы, достигают оргазма. Понимают друг друга без слов, что очень помогает в охоте, но не очень — в обычной жизни, где все-таки надо проговаривать вслух свои мысли и чувства. Сэм зависает, пялясь в лобовое стекло. — Ты чего? — спрашивает Дин, моментально улавливая его состояние. Все-таки они слишком хорошо настроены друг на друга. Порой это отвлекает и, чего уж там, ужасно раздражает. — Почему она на меня смотрела так, будто съесть хотела? — ежится брат. — Потому что ты привлекаешь только старушек, смирись, — не упускает случая поддеть его Дин. Сэм ошпаривает его знакомым взглядом. — Ладно, ладно. Это просто твои патлы. Она подумала, что ты Иисус. Напряженные, сведенные брови. До Сэма тоже наконец доходит. — Почему люди такие больные, Дин. — Спроси у них. Не отдавая себе отчета, Дин проводит рукой по блестящим на солнце каштановым прядям. Просто они оказались поблизости. Вот и все. — Да, Сэм, твои патлы превратили тебя в Иисуса и свели с ума старушенцию. — Ты постоянно на них ругаешься, но ты любишь мои волосы. Я знаю. На его губах появляется смущенная улыбка, которая быстро переходит в гордую собой. Дин тянется и фиксирует ее своими губами на лице брата. Не хочет, чтобы она исчезла. Единственное, на что он надеется, когда для него все закончится и он сложит оружие, что возможно, только возможно, он окажется в хорошем месте. В таком случае он сможет его позвать: — Сэм. Сэм. Сэмми! И его личный Иисус явится к нему снова.