Мортал Комбат: Наследие Бури

Цитадель Шао Кана. Тронный зал. Рассвет.       Вспышка тёмной энергии разорвала полумрак тронного зала. Воздух будто застонал, будто сама цитадель узнавала своего хозяина.       Шао Кан вышел из портала.       Он был один. Без добычи. Без трофеев. Без той бешеной энергии погони, что вела его последние дни.       Но он стоял прямо. Руки — на рукояти молота. Взгляд — твёрд и ясен.       В зале никого не было. Только пустой трон, холодные стены и запах озона, который он принёс с собой с полей недавней битвы.       Шао Кан медленно подошёл к трону. Опустился на него. Не рухнул — именно опустился, со всей тяжестью того, кто вынужден признать: на этот раз — пауза. — Я вернулся, — сказал он тихо, обращаясь к пустоте.       Из тени бесшумно выступил Шан Цунг. Его лицо было непроницаемо, но в глазах мелькнуло любопытство — смешанное с осторожностью. — Повелитель... вы слились. — Да.       Шао Кан поднял руку, разглядывая её. Те же перчатки. Та же броня. Но внутри — полнота. Две половины одной души снова стали единым целым. — Клон... он делал то, что должен был. Сохранил порядок. Раздавал артефакты крестьянам ради урожая.       Шан Цунг кашлянул. — Это было... неожиданно. — Мудро, — поправил Шао Кан. — Он понимал то, что я в погоне забыл. Империя не может ждать. Люди не могут ждать. А если я буду рваться за бурей каждый день, распыляя себя и свою душу...       Он замолчал, давая словам осесть. Шан Цунг ждал. — Я проиграю, — сказал Шао Кан ровно. — Не потому что слаб. А потому что это заклинание на самом деле опасно.       Колдун поднял бровь, но промолчал. — Разделение души — ошибка, — продолжил Император. — Пока я гнался за одним, терял контроль над другим. А они... они летели по небу, пока я блевал в лесу, теряя память и достоинство.       Он сжал кулак. — Больше этого не повторится. — Значит... охота откладывается? — осторожно спросил Шан Цунг.       Шао Кан посмотрел на карту, висящую на стене. Тысячи миров. Тысячи дел. А где-то там, в неизвестном лесу, мать и дитя. Далеко. Очень далеко. — Откладывается, — сказал он.       Шан Цунг не скрыл удивления. — Повелитель... вы отпускаете их? — Я отпускаю себя, — жёстко ответил Шао Кан. — Распыляться не слишком хорошо. Я понял это. Пока я гоняюсь за бурей, империя трещит по швам. Крестьяне дохнут от жажды. Наместники трусят. А колдуны...       Он бросил взгляд на Шан Цунга. — ...начинают думать, что могут занять трон. — Я не... — Не смел. Знаю, — оборвал Шао Кан. — Но если бы я продолжал дробить свою душу, ты бы не удержался.       Шан Цунг промолчал. Отрицать было глупо.       Шао Кан откинулся на спинку трона. Усталость, накопленная за дни погони, навалилась тяжестью. — Я не отказываюсь от них, — сказал он, глядя в потолок. — Они мои. Мать и сын. Они принадлежат мне. Это не изменилось. Но сейчас...       Он закрыл глаза. — Сейчас я должен быть здесь. Империя не рухнет из-за того, что я жду. Гэ Чхоль не станет сильнее. Мой сын не перестанет быть моим. Время работает на меня.       Шан Цунг склонил голову. — Мудрое решение, Повелитель. — Мудрое или нет — покажет будущее. Но я не Шао Кан, если не умею ждать. И я не Император, если не умею управлять.       Он открыл глаза. В них больше не было безумного огня погони — только холодный, расчётливый свет. — Сейчас я буду править. А они... Мать и мой сын... они пусть бегут. Прячутся. Думают, что свободны.       Он усмехнулся — не зло, а скорее устало. — Мы ещё встретимся, буря. Я подожду. У меня есть время. У тебя — ребёнок. И однажды ты устанешь бежать. Или он вырастет и сам приведёт меня к вам.       Шао Кан поднялся с трона, надевая шлем обратно. — А пока... работаем.       Он направился к выходу из тронного зала, туда, где ждали доклады, армии, налоги и тысячи проблем разлетающейся империи.

***

Неизвестный лес. Середина лета.       Лето пришло в лес неожиданно — жаркое, душное, полное комариных туч и ленивого зноя.       Гэ Чхоль выросла среди бурь и молний, но эта жара была ей не страшна — она сама могла призвать грозу, когда хотела. Теперь, когда её сила стала работать в резонансе с сыном. Но Джун был спокоен, и погода стояла ясная. Поэтому воительница терпела. — Жарко, — простонал Сайзот, развалившись на камне у входа в их убежище. — Ты - рептилия, — заметила Гэ Чхоль, точа веер о камень. — Ты должен любить жару. — Я - рептилия, которая привыкла к подземельям цитадели, — огрызнулся он. — Там всегда было прохладно.       Джун сидел на подстилке из мха и сосредоточенно пытался поймать бабочку. Ему уже было несколько месяцев, и он заметно вырос — сидел уверенно, ползал на четвереньках и активно интересовался миром вокруг. — А-а! — радостно закричал он, когда бабочка села ему на палец.       Гэ Чхоль улыбнулась глазами, откладывая веер. — Смотри-ка, поймал. — У него талант, — хмыкнул Сайзот. — Мой народ тоже хорошо ловит насекомых. — Только не смей кормить его этой бабочкой. — А что, полезно... — САЙЗОТ. — Ладно, ладно.

***

      Гэ Чхоль освоилась в лесу быстрее, чем ожидала.       Её молнии пугали крупных зверей, но воительница научилась бить точечно — чтобы убить, но не сжечь добычу. Она приносила оленей, кабанов, один раз даже медведя, который слишком близко подошёл к их убежищу.       Сайзот разделывал туши с ловкостью, которой позавидовал бы любой повар. Его длинные когти заменяли ножи, а рептилье чутьё подсказывало, какое мясо свежее, а какое лучше выбросить. — Ты был мясником в прошлой жизни? — спросила Гэ Чхоль, наблюдая, как он ловко отделяет рёбра от хребта. — Я был убийцей, — ответил Сайзот, не поднимая глаз. — Анатомия — мой конёк.       Гэ Чхоль промолчала. Даже Джун замер. — Прости, — сказал он. — Не стоило... — Ничего, — перебила Гэ Чхоль. — Я тоже не королевна из сказки.       Она подняла руку, и на ладони заискрилась молния. — Я убивала. И не только зверей.       Сайзот поднял голову. Их взгляды встретились — два хищника, которые пытались стать кем-то другим. — Мы не монстры, — сказал он. — Нет, — согласилась Гэ Чхоль. — Мы те, кто выжил.       Джун, сидевший на подстилке, начал издавать звуки, требуя внимания. Бабочка улетела. — А-а-а! — возмутился он.       Гэ Чхоль рассмеялась, подхватывая сына на руки. — Бабочка улетела, маленький? Ничего, мама поймает новую. — Только не молнией, — предостерег Сайзот. — А то будет жареное.       Она метнула в него комком мха. Сайзот уклонился с неожиданной ловкостью. — Не в меня! — А вот и в тебя!       Джун заливался смехом, наблюдая за их перепалкой. Погода была ясной.

***

      Комары были их главным врагом. Джун с его младенческой кровушкой был для насекомых лакомым кусочком. Сайзот объявил войну кровососам с яростью, достойной великих полководцев. — Они не тронут его! — рычал он, вылавливая языком целые тучи насекомых. — Ни один!       Гэ Чхоль сидела в стороне, пряча улыбку глазами. Сайзот метался вокруг подстилки, где спал Джун, хватая комаров, мошек, слепней — всех, кто осмеливался приблизиться. — Ты похож на... — начала она. — Не говори! — ...на курицу, которая защищает цыплёнка.       Сайзот остановился, обиженно выпрямился. — Я великий охотник! — Конечно, — согласилась Гэ Чхоль. — Самый великий. Иди, поймай вон того, у уха.       Сайзот развернулся с такой скоростью, что комар не успел пискнуть. — Есть! Джун спал, не просыпаясь.

***

Осень пришла с дождями.       Джун стал чаще капризничать — резались зубы, и малыш мучился от боли. Гэ Чхоль почти не спала ночами, укачивая его, прижимая к себе, шепча что-то ласковое. — Уа... Уа... — всхлипывал Джун, хватаясь за её маску. — Я здесь, маленький. Я здесь.       Сайзот сидел у входа в пещеру, глядя на дождь. Он не вмешивался — понимал, что это не его территория. Но иногда приносил Гэ Чхоль чай из лесных трав (кипяток она делала молнией), а когда она засыпала от усталости, брал Джуна на руки и ходил с ним по пещере, напевая странные, шипящие мелодии своего народа. — С-ш-ш-ш, маленький, — шептал он. — С-ш-ш-ш.       Джун, удивлённый необычным звуком, затихал, вслушиваясь. — Ты ему нравишься, — сказала Гэ Чхоль, проснувшись и наблюдая эту картину. — Я просто шумлю, — смутился Сайзот. — Ты поёшь. — Это не пение. Это... язык моего народа. Колыбельные. — Спой ещё.       Сайзот помолчал, потом начал снова. Низкий, шипящий, но удивительно мелодичный звук заполнил пещеру. Джун закрыл глазки и тихонько засопел.       Гэ Чхоль смотрела на них и думала, что, возможно, они не просто выживают. Может быть, они понемногу начинают жить.

***

      К концу осени они привыкли друг к другу.       Гэ Чхоль знала, что Сайзот просыпается раньше всех и уходит проверять ловушки. Он знал, что она любит сидеть на камне у входа и смотреть на небо — ждать грозу, которой всё не было.       Джун научился ползать, и теперь его приходилось ловить по всей пещере. Сайзот сделал ему деревянные игрушки — вырезал фигурки зверей, которых никогда не видел, но которые жили в его памяти. Джун с радостью грыз их и таскал в рту. — Он не проглотит? — беспокоилась Гэ Чхоль. — Нет. Я делал такие для малышей моего народа. Они выжили. — Твой народ... — Я мало их помню, — перебил Сайзот. — Но колыбельные помню. И игрушки. Этого достаточно.       Гэ Чхоль не стала спрашивать, что случилось с его народом. Она знала ответ. Шао Кан.       Вместо этого она взяла игрушку, которую он вырезал, — маленького оленя. — Спасибо, — сказала она. — За всё.       Сайзот смущённо отвернулся. — Мы же семья, — буркнул он. — Не благодари.       За окном пещеры шёл дождь. Осенний, холодный, долгий. Но внутри было тепло

***

Пещера в неизвестном лесу. Поздняя осень.       Джун проснулся рано утром и замер. Он смотрел на вход в пещеру, где вместо привычного серого утра танцевали белые хлопья. Малыш никогда не видел снега. Гэ Чхоль укутала в тёплую шкуру и вынесла к выходу. Джун заворожённо смотрел, как хлопья падают ему на ручку и тают. Он протянул ладошку к одному из них, вздрогнул от холода, но тут же потянулся снова. — Холодно, — сказала Гэ Чхоль, хотя он всё равно не понимал.       Джун зевнул, прижимаясь к матери. Его глазки слипались. Маленькое тельце тяжелело — холод проникал в кости, тянул вниз, в сон.       Сайзот вышел из пещеры, зевнул. — Холодает, — сказал он, и в его голосе тоже слышалась тягучая медлительность. — Скоро я начну... выключаться. — Я знаю, — тихо ответила Гэ Чхоль.       Джун уже спал у неё на руках, утомлённый новыми впечатлениями. Малыш свернулся калачиком, уткнувшись носом в мамину шею.       Они стояли втроём у входа, глядя, как белый снег укрывает чёрную землю.       Они готовились к спячке, как к битве. Сайзот завалил вход в пещеру камнями, оставив лишь маленькую щель для воздуха. Гэ Чхоль натаскала сухого мха и шкур — всё, что успели накопить за лето и осень. — Этого хватит, — сказал Сайзот, оглядывая их убежище. — Мы проснёмся весной. — Если проснёмся, — тихо заметила Гэ Чхоль.       Они замолчали.       Джун спал на подстилке, убаюканный маминым теплом. Гэ Чхоль сидела рядом, смотрела на сына и чувствовала, как холод забирает её силы. — Я боюсь, — призналась она.       Сайзот поднял голову. — Мы спим, - продолжает она. - А он... Шао Кан... он не спит. Он не ушёл. Я знаю. Он ждёт.       Она посмотрела на вход, заваленный камнями. — Он знает, что мы в лесу. Он поймёт, что мы в спячке. Найдёт нас. А мы даже не проснёмся.       Сайзот молчал. Он знал, что она права. — Я могу не спать, — сказал он.       Гэ Чхоль посмотрела на него. — Твоё тело... — Я могу задержать сон. Ненадолго. Неделю, может, две. Но потом...       Он не договорил. Потом он просто отключится, и кто знает, проснётся ли. — Этого мало, — сказала Гэ Чхоль. — Зима длинная.       Сайзот опустил голову. — Что ты предлагаешь?       Она молчала, гладя Джуна по голове. Малыш всхлипнул во сне, и на его щеке замерла слезинка. — Я не знаю, — прошептала она.

***

Настала ночь.       Они сидели в темноте.       Снаружи выл ветер, снег засыпал камни, которыми был заложен вход. В пещере было тихо, только дыхание троих спящих (и почти спящих) нарушало безмолвие.       Гэ Чхоль чувствовала, как холод проникает в кровь. Её тело требовало сна — долгого, глубокого, зимнего. Но она боролась. — Если он придёт, — сказал Сайзот, — я проснусь. Я чую его запах. Даже сквозь сон. — А если не почуешь?       Он промолчал.       Джун заворочался во сне, зачмокал губами. Гэ Чхоль приложила его к груди — молока было мало, но малыш присосался и успокоился. — Он такой маленький, — тихо сказала она. — А уже должен спать всю зиму. Как мы. — Он сильный, — ответил Сайзот. — Он выдержит. — Я не о том. Я о том, что... если Шао Кан найдёт нас сейчас, я даже не смогу защитить его. Я засну. А проснусь — а его нет.       Сайзот поднялся. Подошёл к ней, сел рядом. — Я не дам ему забрать Джуна. — Ты не сможешь сражаться во сне. — Я не буду спать. — Сайзот... — Я не буду спать, — повторил он твёрже. — Я задержу сон. Насколько смогу. А когда не смогу — я всё равно буду чувствовать. Я чую его за версту. Если он приблизится, я проснусь.       Гэ Чхоль смотрела на него. В темноте его жёлтые глаза светились слабым светом. — Обещаешь? — Обещаю. Она кивнула. Прижала Джуна крепче. — Тогда... я засыпаю. Слишком долго уже борюсь. — Спи, — сказал Сайзот. — Я посторожу.       Гэ Чхоль легла рядом с сыном, обняв его. Джун прижался к ней, ища тепло. — Если что... разбуди меня, — прошептала она. — Разбужу.       Она закрыла глаза. — Спасибо, Сайзот. — Спи.       Гэ Чхоль провалилась в сон быстро — тело ждало этого мгновения слишком долго.       Джун спал рядом, свернувшись калачиком. Его дыхание было ровным, тёплым. Иногда во сне он улыбался — наверное, видел что-то хорошее.       Сайзот сидел у входа, вслушиваясь в ночь. Снег завывал за камнями. Ветер стихал. Холод пробирался в каждую щель, но пока он держался.       Прошли дни. Может, недели.       Сайзот перестал считать. Он только слушал. И ждал. И ел то, что мог поймать, вылезая наружу.       Тело тяжелело. Веки слипались. Сон тянул его вниз, обещая тепло и покой. Но он держался. — Не сейчас, — шептал он себе. — Ещё не сейчас.       Он проверял выход каждое утро. Снег заваливал камни, но следов не было.       Никто не приходил.       Однажды он проснулся на полу, не помня, как заснул. Сердце бешено колотилось — он проспал! Сколько? Час? День? Неделю?       Он подполз к Гэ Чхоль и Джун. Дышал ли малыш? Да. Мать? Тоже. Сайзот выдохнул и снова лёг у входа. — Ещё не всё, — прошептал он.       Однако тело требовало сна, а он тем более ещё и хладнокровное существо. Он должен ложиться в спячку. И ему пришлось.