Молитва
17 ноября 2025 г., 21:13
Днём он — Ксено Хьюстон-Уингфилд. Учёный NASA, живущий обычной, по его собственным меркам, учёной жизнью. Но кое-что о нём не знает никто. Это — его личная тайна...
— Ты следующий, да? — коллега учёный, запоминать имя которого Ксено посчитал лишним, подходит к нему со спины, бесцеремонно хлопая его по плечу. — Удачи, Хьюстон!
Научно-техническая конференция, посвящённая исследованию новых материалов, подходов и технологий проектирования, производства и эксплуатации ракетно-космических систем, на которую приглашены лучшие умы нового поколения, находится в самом разгаре. И, как и было сказано, Ксено следующий на очереди, кому предстоит защищать свой проект.
— Удача? Я не верю в нечто настолько... эфемерное. — Он делает паузу, после чего решает нужным пояснить. — Я предпочитаю верить лишь в то, что доказано. Разве не поэтому мы все здесь собрались?
— Ха-ха, ты прав, — учёный вновь хлопает его, на этот раз уже по спине. Кажется, у Ксено начинается нервный тик. — Ну, бывай!
Он разворачивается, чтобы уйти, и Ксено с облегчением выдыхает, как вдруг из-за широкой спины показывается ассистент — мальчишка лет двадцати, — держа что-то в руках. Что-то, похожее на... Приглядевшись, Ксено понимает, что это крестик. Серебряный, с виду ничем непримечательный. Однако при виде него всё внутри натягивается, подобно струне.
— Я-я... Признаться, я уже давно в-восхищаюсь Вами. В-вы, доктор Уингфилд, — мой кумир!! — он едва ли не задыхается, выпаливая всё на одном дыхании. — Поэтому, п-п... Позвольте мне хотя бы помолиться за Ваш успех.
Он поднимает ладони, складывая их в молитвенном жесте, но Ксено обрывает его порыв чересчур резким:
— Не стоит. — Он хмурится, однако встретившись с двумя непонимающими взглядами, придаёт своему лицу более доброжелательное выражение. Не потому, что ему не плевать на их чувства. Лишь потому, что ему не нужны лишние домыслы и недомолвки. — Не думаю, что в моём случае это будет уместно. Однако спасибо за предложение.
Последнюю фразу Ксено буквально выдавливает, изо всех сил стараясь не морщиться. Ничего, этот неприятный диалог совсем скоро закончится. Сейчас объявят его выход и...
— Друг мой, — что за вздор?! Они никогда не были друзьями. Ксено собирается фыркнуть, но следующая фраза выбивает из его лёгких весь воздух, — неужели ты стал религиозен?
Что в его поведении заставило этого человека прийти к подобному выводу? Его отказ? Или слова, которые Ксено так тщательно для него подбирал? Мысли проносятся в голове быстрее, кажется, даже скорости света. И всё для того, чтобы прийти к единственному верному выводу — он ошибся. Нужно немедленно что-то сделать.
— Я... — однако он не успевает сказать и слова. Как назло, именно в этот момент приятный женский голос объявляет, что до его выхода остаётся чуть меньше пяти минут.
Назойливый учёный, наконец, удаляется вместе со своим нерадивым ассистентом, но это событие не приносит Ксено ожидаемого облегчения. Даже наоборот. Чёрт. Он делает глубокий вдох, с усилием проводя ладонями по лицу. Неважно. Вряд ли кто-то из этих двоих придал какое-то особое значение этому спонтанному диалогу. Но даже если и так — пускай. Он больше не даст поводов в себе сомневаться. Ксено делает шаг из-за кулис, смело ступая под свет софитов. Единственное важное в данный момент — его выступление. И он не позволит подобной мелочи его испортить.
Всё проходит идеально. «Элегантно» по мнению самого Ксено. Теперь остаётся только дождаться конца.
— А сейчас с заключительным словом выступит наш особый гость, который сегодня уже поднимался на эту сцену, — спустя ещё несколько долгих часов объявляет председатель оргкомитета конференции, — доктор Ксено Хьюстон-Уингфилд.
Ксено вновь поднимается на сцену, на этот раз, правда, в сопровождении аплодисментов — его недавнее выступление произвело настоящий фурор. Он ловит на себе восторженные взгляды молодых и завистливые тех, кто постарше. Оно и понятно. Ему всего тридцать, а он уже добился того, ради чего им пришлось работать дольше, чем он живёт. Но Ксено не жаль. Наука — это так же про превосходство. И в ней нет места поблажкам.
— Для начала хотелось бы поблагодарить организационную комиссию за возможность поучаствовать в такой масштабной конференции, — начинает он с заранее заготовленной фразы, и зал замолкает. — Это был занимательный опыт. Особенно хотелось бы отметить высокий уровень представленных исследований, элегантность идей и похвальное стремление к практической реализации научных разработок.
Откуда-то из зала доносится слабый отголосок аплодисментов, но быстро теряется между рядов — никто не смеет прерывать его речь. Ксено кивает, продолжая:
— От себя хотелось бы добавить одно, — он делает паузу, обводя пристальным взглядом укрытый полумраком зал. Знакомое лицо ассистента находится без особых проблем. — Наука — это не просто слепая вера. Наука — про стремление постичь истину, выйти за рамки исследованного, иногда даже дозволенного, дабы достичь ранее неизведанного. Иногда невозможного. И полагаться в этом деле нужно лишь на себя, на знания, — указательный палец Ксено касается его виска, — а не на благословение свыше. В науке нет места мистике. Естественное не сверхъестественно. Доказанное наукой — истина. Остальное — фантазии глупцов, неспособных постичь её истинного значения.
Он замолкает, и тишина, повисшая в зале после его слов, становится почти физически ощутимой. Кто-то неловко кашляет, пытаясь разбавить обстановку, но попытка выходит настолько жалкой, что Ксено не ведёт и бровью. Лишь добавляет дежурное:
— От имени оргкомитета выражаю искреннюю благодарность всем участникам и экспертам за активное участие, а также всем тем, кто помог в организации этой конференции. Желаю Вам дальнейших успехов в Вашей научной деятельности и новых открытиях. Благодарю за внимание.
После чего удаляется. Молча, гордо, неся вместе с этим молчанием свою правду. Свою истину — единственно верную и нерушимую.
***
В пустой церкви на окраине огромного шумного города стоит глубокая контрастная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием свечей в резных канделябрах. Их слабый — будто потусторонний — свет, дрожащий от каждого дуновения, выхватывает из темноты контуры высоких колонн и очертания скамей, отблёскивая на холодных каменных плитах пола. Откуда-то из глубины раздаются шаги — осторожные, словно крадущиеся, и при этом невероятно чужие в царящем безмолвии. Их звук эхом разносится по огромному залу, отскакивает от стен, взметаясь к высоким сводам, чтобы потеряться в них, раствориться неслышимым шёпотом. Кажется, словно сама церковь — старое здание, хранящее память о целых поколениях молитв и тайных исповедей — дышит этими звуками. Каждый шаг — отзвук сердцебиения, каждый шорох — неровный вздох, за которым от людских глаз сокрыто нечто таинственное. Опасное. Одинокая фигура, сокрытая под монашеской рясой, медленно приближается к алтарю. Шаги до того плавные, что со стороны кажется, будто она плывёт. Неприкаянным духом, привидением, поселившимся здесь десятки сотен лет тому назад. Но реальность в том, что это — лишь человек. Тень его, удлинённая и дрожащая в неровном свете свечей, скользит по стенам, будто ему не принадлежит — сопровождает. И с каждым новым шагом воздух вокруг него сгущается, становится плотнее, тяжелее. До неприятного кома в горле, до сгорбленных под давлением неизвестного плеч. Но он идёт, не склоняя головы, потому что знает правду. Потому что эта правда на его стороне. И когда его фигура замирает пред алтарём, тишина вновь смыкается вокруг него нерушимым коконом. Словно отрезает от мира, оставляя лишь его и холодный мрамор. В этой церкви молятся не богам. Ведь богов нет. Будь то иначе, услышали бы они его молитвы? Откликнулись бы на зов? Не отвернулись бы от него в момент, когда он больше всего в них нуждался? Длинные пальцы касаются алтаря — гроба. Боги мертвы. А люди, по сей день взывающие к ним и уповающие на их милость — жалкие лицемеры. В этой церкви молятся не богам. Потому что знают — есть тот, кто их молитвы непременно услышит. Сойдёт к ним с небес или поднимется прямиком из преисподнии — не имеет значения. Важно лишь то, что он будет рядом, пока лживые боги, упивающиеся своим могуществом, будут и дальше закрывать глаза на их страдания. Неясно откуда взявшийся порыв ветра проносится по всему помещению, шипит расплавленным воском, тушит и без того слабое пламя свечей. Одно за другим, словно звенья цепи, оно гаснет, подбираясь к алтарю и замершему перед ним человеку, оставляя за собой тонкие струйки белёсого дыма, тянущиеся к сводам. Гореть остаются лишь шесть — в канделябрах по обе стороны от каменного гроба. Тьма смыкается над залом, словно отрезая его от внешнего мира. Нет больше никого и ничего, только одинокая фигура в неровном пятне света и тень — длинная, рогатая, — медленно отделяющаяся от соседней колонны. Гулкое эхо ветра прокатывается по пустому залу, скрипит деревянными лавками, взволнованно шелестит висящими тканями. И вдруг затихает. Только шаги одинокого человека снова звучат, теперь глуше, будто и стены, и сама тьма внимают им с затаённым дыханием. — Выходи, — шепчет хрипло, — ты совсем не умеешь прятаться. — Может быть, я и не пытался? — Может, — Ксено улыбается. После чего протягивает руку вперёд — кисть тут же утопает во тьме — плотной, вязкой, — натыкаясь на что-то тёплое. Живое. Ну или не совсем. — Выходи, Стен. И он выходит. Сначала из темноты показывается рука, за которую Ксено и ухватился, затем светлая рогатая макушка, а после и всё остальное. Он выглядит как человек, но человеком отнюдь не является. Существо за гранью понимания этого мира, оттого такое интересное, манящее. Ксено смотрит на него с жадностью, присущей любому учёному, с сожалением понимая, что на данном этапе развития человечества наука в его отношении совершенно бессильна. — Скоро пожалуют прихожане, — Ксено высвобождает ладонь из некрепкой хватки, мягко касаясь чужой груди. В том месте, где у людей находится сердце. Но Стенли не человек, поэтому он натыкается лишь на пустоту — красивую, но лживую оболочку, единственным предназначением которой является сохранение чужого рассудка. По словам Стенли, человеческий разум слишком слаб для того, чтобы выдержать присутствие его истинной формы. — У нас совсем не осталось времени. — Не говори так, — Стенли вновь перехватывает его ладонь, тянет к своему лицу, по-кошачьи потираясь о неё скулой. Так и не скажешь, что он — древний демон, вселяющий ужас в людские сердца. Но помимо ужаса он также способен рождать в них надежду. — Для тебя время у меня всегда найдётся. Целая вечность. Вечность. Раньше Ксено просто бы усмехнулся, назвав того, кто произнёс это слово, глупцом и невеждой. Потому что нет ничего вечного в мире, построенном на крови и страданиях. Однако ситуация в корне меняется, когда говорящим является он. Тот, кто наблюдал за рождением и смертью государств и эпох. Тот, чьи слова становились текстами молитв и законов. Тот, кто собственными руками вершил судьбы людей, не боясь утонуть в их мольбах и крови. Тот, кто прокладывал путь для одних, при этом отправляя в бездну оставшихся. Тот, кто прямо сейчас стоит перед ним. Потому что он не человек. И лишь ему понятна вся суть этого мира. — И что же ты предлагаешь? Вместо ответа Стенли придвигается ближе. Вжимается обнажённой грудью в чужую, что даже через ткань чувствует жар его тела, заставляя Ксено отступить на шаг. А затем ещё и ещё, до тех пор, пока его бёдра не упираются в край алтаря. Когтистые пальцы скользят за ухо, цепляя застёжку вуали — инструмента, предназначенного для того, чтобы личность Ксено во время служб оставалась в тайне. В конце концов, он человек, чьё лицо часто мелькает в газетах и различных научных статьях, и излишнее внимание к его и без того скандальной персоне совсем ни к чему. Да и Стенли находит этот элемент его образа достаточно соблазнительным. Губы демона ловят чужое дыхание, дразнят, уходя в бок, оставляют мокрый след на линии челюсти. Ксено отворачивается, подставляя под касания беззащитную шею. И Стенли без раздумий принимает его предложение, впиваясь в неё зубами — аккурат чуть повыше воротника. Так, что не скрыть. Ксено шипит, но тут же давится воздухом, когда горячий шершавый язык проходится по свежей ране, скользит выше, описывая контур челюсти, к уху, задерживаясь на его мочке. Зубы мягко прикусывают её, словно проверяя реакцию, и Ксено жмурится, невольно давая демону то, что он хочет. — Грешник, — шёпотом опаляет тот влажное ухо. — Так и хочется тебя... проглотить. Ксено прогибается в пояснице, и этот простой жест оказывается красноречивее любых слов. Стенли без особых усилий подхватывает его под бёдра, усаживая на пустой алтарь, после чего грубо толкает в солнечное сплетение, заставляя упасть, больно приложившись лопатками о твёрдый камень. Сегодня вечером он — главное подношение. Стенли нависает над ним хищником, готовым вот-вот пожрать свою добычу. А пьяная улыбка на губах и дымка возбуждения в глазах Ксено распаляют желание лишь сильнее, заставляя его балансировать на тонкой грани здравомыслия и потери рассудка. — Так чего же ты ждёшь? — произносит на выдохе одними губами, но шёпот этот оказывается столь оглушителен, что Стенли не в силах ему воспротивиться. Тонкий хвост юрко проскальзывает под полы монашеской рясы, забирается под подрясник и, обвив щиколотку подобно змее, уводит её в сторону, открывая хозяину больше возможностей. Ксено хрипит, когда чужая ладонь упирается в его грудь, вдавливая в алтарь, лишая возможности пошевелиться. Когда Стенли опирается на эту руку всем весом, второй пробираясь под одеяния. Когда его язык скользит по искусанным губам учёного, неизбежно проникая вовнутрь. Стенли упивается его уязвимостью. Тем, что прямо сейчас Ксено находится под полным его контролем. И от осознания, что причина тому не какая-то магия — лишь он сам, желание внутри разгорается с новой силой, провоцируя зайти ещё дальше. Осквернить это место столь низменным порывом. Или, возможно, наоборот — очистить? — Молись, — произносит он неожиданно даже для себя самого. — Молись, и тогда воздастся тебе за грехи твои. Потому что душа твоя истинно грешна, и для меня является искушением. Однако вместо молитвы с губ Ксено срывается протяжный стон, и мир вокруг окончательно перестаёт иметь для Стенли значение. Грешник. Такой же, каким когда-то был и он сам. Поддавшийся эгоистичному желанию, погрязший во тьме и пороке, переступивший через мораль и лживого бога, чьё эфемерное присутствие должно наставлять людей на путь истинный. Одинокий. Отвергнутый. Его Ксено. Ксено, что прямо сейчас изливается в его грубую руку, пачкая семенем алтарь и новую рясу. Ксено, что пытается изо всех сил отдышаться и прийти в себя. Ксено, что тянется к нему, пряча раскрасневшееся лицо в его шее. Его Ксено, и только его. — Совсем скоро прибудут первые люди, — Стенли отстраняется, но лишь для того, что в последний раз взглянуть на расхристанного полулежащего на алтаре Ксено. — Будет неловко, если они застанут тебя в таком виде. — Дьявол, — выдыхает Ксено прямиком ему в губы — и когда он снова оказался так близко? Но Стенли не сопротивляется. Даже когда чужие зубы мелочно впиваются в его нижнюю губу, пуская тонкую струйку крови по подбородку. — Не думаю, что мне этого хватит. — Поквитаешься со мной после службы, — примирительно соглашается Стенли, наспех приводя его рясу в порядок. В конце концов, только ему дозволено видеть главного священника в таком виде. — И помни, я рядом. Ксено помнит. Никогда не забывал. Потому что его присутствие всегда ощутимо — даже за пределами храма в, казалось бы, несущественных мелочах. В глазах прихожан Стенли предстаёт бесформенной дымкой, по пятам следующей за Ксено даже когда зал освещают рассветные лучи, пробивающиеся внутрь сквозь старинный витраж. И лишь некоторым дозволено заглянуть за завесу мирского, встретившись взглядом с потусторонним — разглядеть в пятне тьмы силуэт, бережно обнимающий читающего молитву священника со спины и с самодовольной улыбкой молчаливо наблюдающий за происходящим. И когда его молитва вместе с последним ударом колокола подойдёт к концу, когда солнце покажет свой лик из-за горизонта и когда люди начнут расходиться, исчезнет и дымка за его спиной. Но Ксено знает, что стоит ему прошептать его имя — без лишнего пафоса и ненужных молитв, — и рука Стенли вновь ляжет на его плечо. Где бы он ни был. Безмолвным напоминанием для него и невидимым, но всегда ощутимым, предупреждением для остальных. Его поддержкой. Его истиной.
