Nicht.

Обломов вспоминал Обломовку часто, это было привычное и любимое дело дня. Уступить оно могло только очень уж приятному ужину, что на удивление, происходил не так часто. Детское время вспоминал с улыбкой на лице: едва ли он мог найти воспоминания приятней летних лопухов качающихся на слабом предзакатном ветру. Там был и Захар, тогда ещё задиристый мальчуган с вечно разбитыми коленками и ухмылкой на всё лицо, там была маменька с мягкими руками, всегда успокаивающими, греющими Илюшу. Там всё было безмерно правильно и убаюкивающе хорошо. Так, как и должно было быть в настоящей жизни, по которой он всё тосковал. Но эти меланхоличные воспоминания каждый раз спотыкались на одном и том же моменте. Илюше было лет тринадцать-четырнадцать, когда его отдали на обучение управляющему села Верхелёво. Он едва ли помнил что-то с тех уроков. Те ужасные моменты несправедливости и сухих рассыпающихся страниц прошли и канули в лету, Обломов даже и не думал вспоминать про них. Вспоминал он другое. А точнее другую. У управляющего была дочь, почти одних лет с Обломовым. Была она совсем странной Mädchen, как звал её старший Штольц. До девочки она дотягивала с трудом, до девушки никогда и не старалась. Платья, кудри, кружева она носила до ужаса неправильно, неподходяще. В волосах её всё танцевали вихры, не убираемые никакой пудрой. Мать сокрушалась от её "немецкой грубости", отец лишь посмеивался от её совсем глуповатого вида. Дворянского в ней было мало, ещё меньше в ней было немецкой статности. Девочку редко звали по имени, хотя таковое у неё было. Она на него просто не отзывалась. Ей было не так важно, как её зовут, она принимала любые оскорбления и случайные слова без споров. Лишь бы все забыли как её зовут на самом деле побыстрее. Говорила она мало — голос у неё был слишком уж высоким, чего она стеснялась. Слишком он уж не вписывался в образ, который она нарисовала себе в голове. Попытки её матери не пыталась воспитать в ней любовь к музыке были безуспешны. Музыкальный слух у девочки может и был, но она упорно делала вид, что все эти "до-бемоль" и "со-диез" для неё звучат совсем одинаково. А всё по простой причине: слышать свой голос во время пения ей было ужасно противно. Ей не нравились люди, смотрела она на них исподлобья, с неописуемой обозлённостью. Если другой человек пытался было узнать причину такого к себе расположения, честного ответа он никогда не получал. Настроение её казалось не зависело не от погоды, не от времени года. Она пропадала по несколько дней вне дома, возвращаясь лишь из-за голода стягивающего всё тело. Промокшая до нитки, с порванным платьем и разбитыми коленкам — наказывали её по всей строгости, но никакие причитания и не могли удержать её на месте. Хоть поведение у неё было из рук вон отвратительное, училась она удивительно хорошо, схватывая всё на лету. Знала русский и немецкий как родные, со временем выучила и французский, понимала английский, но так и не заговорила. Она читала Гёте и Шиллера, интересовалась точными науками, со скрипом признавала и французские комедии матери. Отец говорил, что с её знаниями она могла бы хорошо выслужиться, не была бы женщиной. Приданное у неё к семнадцати годам выходило весьма скудным. Да и жениха у этой почти-девушки никакого и в помине не было. Красоты в ней было мало, а ум быстро затмевался невыносимым характером. Мать хотела её было выдать в качестве гувернантки к дворянам, чтобы дочь пошла по её стопам и пожила поближе к дворянскому идеалу. Она даже смогла договориться с какой-то графиней, но все планы сорвались в один день по очень простой причине. Девочка пропала. Точней сбежала, стащив у отца тысячу рублей, замшевые зелёные перчатки и клеёнчатый плащ. На этот раз она не вернулась ни спустя пару дней, ни недель. Когда закончилась зима всем стало ясно — она не вернётся уже никогда. Мать её долго плакала, отец даже не пытался найти её. Обломовцы поахали от бессердечности немца, пожалели мать, обругали всеми последними словами сумасбродную девчонку, да и забыли про неё вовсе. Илья доучился в пансионате один. Он так до конца и не смог отпустить её. Не из-за любви, любви между ними в смысле романтическом, книжном, никогда быть и не могло. Их сплетала нить понимания без слов: такая, что ей не надо было объясняться, а Илье не обязательно было показывать. Дружбой эту нить тоже назвать было нельзя, но Илья называл её своим лучшим другом, потому что не знал слова лучше и правильней. Она всегда была рядом с ним, но ходила всегда в шаге от, будто бы они никогда и не были вместе. Её холодность не допускала глубоких чувств, да любить её в ответ было невозможно в полной мере. Сколько бы Илья не старался заглянуть ей в душу, за глазами у неё всё равно не мелькало даже лёгкого огонька жизни. Она была совсем диким зверем, таким, что и сам не знает от чего рычит. Но Илью она по странному ценила. Она любила слушать как он говорит, любила учиться с ним, любила то, что он смотрел на мир с непередаваемым теплом. С ним она втягивала когти: изредка начинала говорить сама, в совсем уж удивительные дни даже улыбалась. Совсем глупо, неумело и криво. Но Илья продолжал улыбаться ей, несмотря на это. Она говорила иногда, что хотела бы поменяться с ними местами. Илья шутил, что она не смогла бы так жить: ему и из дома едва ли позволяли выйти, о побегах не могло идти и речи. Тогда она хмурилась и говорила, что она бы и не убегала тогда. Он всегда знал, когда она вернётся. Она всегда говорила ему. И всегда возвращалась ровно в срок, каким бы большим срок не был. В последний раз она даже не попрощалась. Эта недоговорённость всегда вгоняла Илью в тянущую тоску, так до конца не отпустившую его даже спустя много лет.

***

      Из мыслей его вырвал уж слишком настойчивый стук в дверь. Обломов уже какое-то время пытался его игнорировать, но всё же назойливый звук начинал действовать на нервы и откровенно мешал думать. Собрав всю свою силу воли, Обломов всё же поплёлся к двери, всё продолжая кутаться в халат.       С открытой дверью в квартиру ворвался прохладный сквозняк: в парадной так и не починили разбитое окно. На пороге стоял коробейник: — Нет, нет, мне ничего не надо, — Обломов быстро попытался отмахнулся от него и закрыть дверь. — У меня всё есть, спасибо большое... — Нет, подождите, — разносчик заспорил. — Вы так и не заплатили, я только долг забрать пришёл.       Обломов покосился на него с подозрением. Нет, конечно, раз должен, надо бы и вернуть... Он позвал бы Захара разобраться, если странное чувство не остановило его. Разносчик выглядел несколько странно, но Обломов всё не мог понять почему же.       Разносчик был среднего роста, слегка сутулился. Он выглядел немного болезненно, как впрочем и выглядели все рабочие в Петербурге: худощаво, до конца не причёсано и с нездоровым огнём в глазах. Бесцветная одежда на нём висела слишком уж свободно. Знакомого в этом ничего не было, хоть весь Петербург кишил такими же людьми. Знакомым был он сам. — Чёго вам? — переспросил разносчик, заметив на себе взгляд Обломова. — Вы мне кого-то напоминаете... Но я не могу понять кого.       Разносчик замер. Он посмотрел Обломову в глаза. На секунду он будто бы даже хотел что-то сказать, но быстро отвернулся, нахмурившись: — Вам кажется. Просто верните долг. — Как вас зовут?       Пауза. — Вам какая разница? Долг верните. — Мне же надо знать, кому я долг возвращаю, — быстро нашёлся Обломов. — Вы скажите и я верну.       Разносчик фырнул. — Я за товарища собираю, он не здоров. Яков, если вы запоминаете имена. Вы должны ему три рубля, — добавил он быстро, надеясь сменить тему разговора.       Обломов вздохнул. — Хорошо-хорошо, как скажете, — он пробормотал под нос. — Яков так Яков...       В карманах халата Обломов всегда находил все нужные себе вещи, так что без особых трудов нашёл и пару монет. Он вручил их разносчику: — Желаю вашему другу поправляться.       Разносчик принял деньги, но остался стоять в парадной. Он не хотел уходить, но и причины остаться найти не мог. Его мысли гудели слишком громко. Внутри него боролся страх и гнетущее одиночество. Первый проиграл. — Я тебя тоже помню, — он наконец прервал тишину. — Не думал, что ты узнаешь, — он пробормотал под нос. — Я немного изменился... — Немного? — Обломов переспросил с долей иронии. — Совсем немножко, похудел только, — он ухмыльнулся. — Меня теперь Андреем зовут.       Илья не смог сдержать улыбки. Нет, не изменился он так сильно. Всё тот же. Улыбается всё так же, шутит всё так же. — Я скучал, — признался Илья. — Сильно.       Андрей не нашёл что ответить. Извинения казались бесполезными. Да и зачем? Илья уже простил. — Ты ещё вернёшься? — У меня работа сегодня. И университет вечером. — Университет? — переспросил Обломов. — Нет-нет, — он быстро перебил себя же. — ты об этом позже расскажешь. Скажи лучше, когда ты ко мне придёшь.       Андрею было бы проще отказать, спрятаться ото всех, снова сбежать подальше. Но ведь Илья всё равно смотрел на него как прежде... — Послезавтра могу. Утром. — Буду ждать, Андрей.