Я кричу, сдирая скатерть.

Тишина в доме Кохэнов была густой и звонкой, как хрустальный колокол, готовый треснуть от малейшего прикосновения. Мейпл сидела у окна, глядя, как дождь размазывает огни города в акварельные пятна. В отражении на стекле угадывались черты её былого «я» — той девушки, что верила в стремительность чувств, как в удар молнии. Когда-то эта молния ударила в Ларри Джонсона. Он был громким, пахшим дымом и дешёвым пивом, осколком того бурлящего, неистового мира, в который её затянул Ларри — друг Сала. Ларри это хаос в человеческой форме, с сигаретой в зубах и трещиной в сердце. Мейпл, с её тихим нравом и жаждой порядка, потянулась к этому хаосу, как мотылёк к пламени. Её любовь была нежным, настойчивым стуком в дверь, которая всегда была приоткрыта, но за которой никто не жил. «Я не для этого, Мейпл, — говорил он, его голос хрипел от сигарет. — Я не тот парень, скажу от души. Я ищу деньги чтобы закинуться, я не тот. Пойми». Но она слышала только музыку в его словах и не желала замечать пустоты. Она готовила ему ужин, приходила в кружевах, слушала его нескончаемые монологи о том какая она дура. Она думала, что своей заботой, своим терпением сможет построить дом на песке. Песок утекал сквозь пальцы, холодный и безжалостный. Развязка наступила в один из тех вечеров, что пахли озоном и разочарованием. Ларри, отстраняясь от её попытки поправить воротник, посмотрел на неё с искренним, почти отеческим сожалением. «Перестань,Мейпл. Искать в моих карманах чьё-то счастье. Его там нет. Оно никогда там не было». В голове с треском все сломалось. Все планы на жизнь, все рисунки их детей. Все умерло. А ведь она хотела быть счастливой, такой-же счастливой как тот же самый Тодд с Нилом! Счастливой.. просто счастливой. И это прозвучало как приговор. Как последний аккорд в песне, которую она так и не допела. Утешение пришло с неожиданной стороны — в лице Чака, её знакомого. Чак был полной противоположностью Ларри. Там, где Ларри был бурным океаном, Чак был тихой, глубокой гаванью. Он был всегда: с кружкой чая, когда она плакала, с молчаливым участием, когда ей нужно было просто посидеть рядом. Его любовь была не пламенем, а ровным, тёплым светом, к которому её израненная душа тянулась инстинктивно. Брак с Чаком не был страстным безумием. Он был актом капитуляции перед одиночеством и благодарности за тишину. Первые месяцы были похожи на долгожданное затишье после урагана. Но постепенно Мейпл начала понимать, что тишина бывает разной. Бывает умиротворяющая, а бывает — мёртвая. Чак любил её, это было несомненно. Но он любил её как хрупкую вещь, которую нужно оберегать от мира и от неё самой. Их брак стал красивой, стерильной клеткой. На стенах висели идеально ровные фотографии, в гостиной стояла идеально чистая мебель, их жизнь была расписана по дням, как график приёма лекарств. Не было места спонтанности, не было места тому безумному, творческому хаосу, к которому, как она с ужасом понимала, её душа всё ещё жаждала. Ларри уехал из города, оставив после себя лишь пару забытых пластинок и шрам на её сердце. Но Чак, её муж, её спаситель, оказался тюремщиком её истинного «я». Он душил её своей заботой, своей практичностью, своим вечным «я знаю, что для тебя лучше». Она сидела за ужином, безупречно приготовленным, и смотрела на его спокойное, сосредоточенное лицо. И в этот момент её осенило с такой ясностью, от которой перехватило дыхание. Она была несчастна. Не так, как с Ларри — остро, ярко, с надрывом. Это была хроническая, тлеющая несчастливость. Удушающая благопристойность их союза была страшнее любого отказа. Она нашла утешение в браке, но потеряла себя в муже. Чак дал ей крышу над головой, но отобрал небо. И теперь, глядя в его добрые, преданные глаза, она понимала, что заключила сделку с дьяволом отчаяния, променяв боль страсти на спокойствие медленной, тихой духовной смерти. Дождь за окном усиливался. Мейпл взяла свою вилку, посмотрела на идеальный кусок рыбы на тарелке, и ей захотелось всё смести со стола с диким криком. Но она лишь глубоко вздохнула, поднесла ко рту безупречный кусочек и прожевала его с улыбкой, которая была тяжелее любого камня. Тишина в доме Кохэнов поглотила и этот звук, оставаясь непробиваемой и абсолютной. После она вскочила, со слезами на глазах сдернула скатерть со стола, и сердце застряло в горле. Ларри, я тебя люблю.