Heritage

Прошла неделя. В воздухе витало невысказанное перемирие, хрупкое, как тонкий лёд на луже. Они разговаривали, но их слова были лишены смысла, пустыми оболочками, которые они перекидывались друг другу, как мячики. «Передай соль». «На улице дождь». «Я оплатил интернет». Эндрю почти не выходил из своей комнаты, которая на самом деле была гостиной, где он спал на тонком матрасе на полу. Он работал с ещё большим, почти животным упорством, как будто в коде можно было найти спасение, выход из этого кошмара. По ночам ему снилось, что стены квартиры медленно сдвигаются, а потолок опускается, и он, не в силах пошевелиться, слушает, как Иван за стеной разговаривает с кем-то тихим, плачущим голосом. С отцом. Иван, в свою очередь, стал тенью. Он молча перемещался по квартире, его синяя кофта сливалась с сумерками. Он много писал, исписывая стопки бумаги своим размашистым, нервным почерком, а потом сжигал листы на кухне в раковине, стоя и глядя на то, как огонь пожирает его слова, оставляя лишь горстку пепла. Запах гари стал постоянным фоном их жизни. Однажды вечером Эндрю, измученный бессонницей и кофеином, вышел на кухню за водой. Иван сидел за столом, перед ним лежала чистая тетрадь. Он не писал, а просто смотрел в окно, за которым хлестал дождь. — Не могу писать, — сказал Иван, не поворачиваясь. Его голос был глухим, лишённым всяких эмоций. — Слова не складываются. Они рассыпаются, как песок. Как будто кто-то вырвал у меня язык и оставил во рту лишь комок ваты. Эндрю молча налил себе стакан воды. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Что-то утешительное. Но все слова казались фальшивыми, заезженной пластинкой. — Отдохни, — выдавил он наконец. — Бывает. — Бывает, — повторил Иван с лёгкой усмешкой. — Да. У тебя бывает, когда не компилируется код. Ты ругаешься, чинишь и всё снова работает. А у меня сломано нечто большее. Мой внутренний компилятор умер, Эндрю. И я не знаю, как его починить. Он повернулся. Его глаза были полны ...чего то такого, от чего Эндрю невольно отвел взгляд. — Я думал, — продолжил Иван, — что наследие — это нечто грандиозное. Книга. Игра. Картина. А теперь я понимаю, что, возможно, наследие — это просто шрам. След, который ты оставляешь на другом человеке. Глубокая, не заживающая рана, которая будет кровоточить даже после того, как тебя не станет. Эндрю поставил стакан с такой силой, что вода расплескалась. — Хватит, Иван. Хватит этой депрессивной лирики. Ты жив. Ты молод. У тебя есть крыша над головой и… и друг. Хватит говорить, как будто всё уже кончилось. — А разве нет? — Иван уставился на него. — Разве то, что между нами, можно назвать жизнью? Это агония. Медленная. Мы как два паука в банке, которые съели друг другу лапки и теперь просто ждут, кто же умрёт первым. — Тогда выйди из банки! — голос Эндрю дрогнул от бессилия. — Выгони меня! Скажи, чтобы я ушёл! Сделай что-нибудь! — Я не могу, — простонал Иван, и его голос наконец сломался. Он сгорбился, уткнувшись лицом в ладони. — Я не могу остаться один. Одному… одному с ним тяжело. Эндрю замер. «С ним». С отцом. С призраком, который жил в этих стенах, в голове Ивана. Эндрю впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а острую, режущую жалость. Он сделал шаг вперёд. — Ваня… — он неуверенно протянул руку, собираясь положить её на его плечо. Но Иван резко вскинул голову. Слёз в его глазах не было. Был лишь холодный, бездонный ужас. — Не трогай меня! — он отшатнулся, как от огня. — Не надо твоей жалости! Ты не понимаешь… ты никогда не поймёшь! Он вскочил, опрокинув стул. Грохот оглушительно прокатился по тихой квартире. — Я пытаюсь! — крикнул Эндрю, и его собственное хладнокровие окончательно треснуло. — Я, блять, пытаюсь понять тебя! Но ты не говоришь, ты не объясняешь! Ты только намекаешь, говоришь загадками, как будто я должен читать твои мысли! Я не ясновидящий, Иван! Я просто разработчик, который застрял в аду твоего же изготовления! — Тогда уходи! — прошипел Иван. — Если тебе так плохо, уходи обратно к своим пьяным родителям! Посмотрим, как там тебе понравится! Воздух вырвался из лёгких Эндрю, словно от удара. Он отступил назад, его лицо стало каменным. — Да, — тихо сказал он. — Возможно, я так и сделаю. Он развернулся и ушёл в свою комнату, на этот раз притворив дверь. Но не захлопнул. Просто прикрыл, оставив щель — символ той неуверенности, что разъедала их обоих. Иван остался стоять посреди кухни, дрожа всем телом. Он смотрел на дверь, за которой снова застучали клавиши. Тише. Медленнее. Словно Эндрю стучал по ним уже не с энтузиазмом, а с отчаянием. «Я просто разработчик, который застрял в аду твоего же изготовления». Слова жгли его изнутри. Он подошёл к раковине, включил воду и подставил под ледяную струю руки. Он смотрел, как вода течёт по его серой коже, и ему казалось, что он смывает с себя невидимую грязь. Невидимую кровь. Он посмотрел на нож, лежащий в сушке для посуды. Обычный кухонный нож, с узким, острым лезвием. Он потянулся к нему, его пальцы дрожали. Он не собирался ничего делать. Просто… прикоснуться. Ощутить холод металла. Напомнить себе, что есть вещи острее слов. Больнее, чем молчание. Он провёл подушечкой большого пальца по лезвию. Не нажимая. Просто чувствуя его идеальный, смертоносный край. — Наследие, — прошептал он. — Шрам. Он убрал руку, выключил воду и вернулся в гостиную. Стук клавиш за стеной не умолкал. Это был звук их общей пытки. Иван лёг на диван, уставившись в потолок, и пролежал так до самого утра, слушая, как дождь бьётся в стекло и пре дставляя, что это не дождь, а чьи-то тихие, безутешные рыдания. ---