военный показ мод / military fashion show

Тим с удовольствием откинулся на спинку кресла, незаметно подпихнув подушку под поясницу — он бы ни за что публично не признал, как уставала спина, если приходилось слишком долго сидеть в одной позе. — Их юристы будут ползать на брюхе, как только увидят приложение семь-бэ, — он громко постучал пальцем по распечатке на столе. — Мы их уже купили. Просто еще не выписали чек. К столику подошла девушка в клубной униформе, так похожей на шелковую пижамку. Китаяночка или вьетнамочка — черт ее разберет. Аккуратное личико, аккуратная прическа — волосы были затянуты на затылке так туго, что лицо казалось открытым и беззащитным. Она ждала, сложив руки и слегка наклонившись вперед, словно застыв в вечном полупоклоне. Тим, не поворачиваясь к ней, закончил мысль, глядя на Уилла и Франца: — ...потому что сентименты — это убыток в годовом отчете. — Он посмотрел на нее еще раз, на этот раз бегло. — Два Lagavulin 25, в каждый по кубику. Один Macallan, без льда. Девушка легко наклонила голову. — Сразу принесу, мистер Рэтлифф. Франц поднял бровь, уголок его рта пополз вверх. — Тебя тут все знают, Тим. Тим коротко усмехнулся, его взгляд скользнул по тисненым обоям. — Это как домашний клуб. Только виски получше. Когда она вернулась с подносом, Тим заговорил снова, скрывая за шуткой раздражение: — Эти клерки в Брюсселе думают, что могут диктовать, сколько углерода можно выдохнуть, пока сами летают на свои саммиты частными джетами. — Он покачал бокалом с виски, наблюдая за игрой жидкости. — Зеленая повестка — это новый налог на здравый смысл. Девушка поставила последний стакан перед ним, как будто нарочно задержав руку, и негромко добавила: — Кажется, скоро им понадобится отдельный саммит, чтобы обсудить углеродный след от всех этих саммитов, мистер Рэтлифф. Это было нагловато, и они замолчали, но вскоре Уилл фыркнул, а Франц поднял палец. — Даже у официантов сейчас больше здравого смысла, чем в Европе. Уголок рта Тима дернулся. Нагловатая, но умненькая. К тому же, повеселила их всех. — Именно, — произнес он наставительно, на мгновение задержав на ней взгляд. На ее униформе было вышито имя — Мэй Мэй. Она ушла, а разговор продолжился. Тим допил свой виски, отодвинул стакан и, не глядя, достал из внутреннего кармана плоский серебряный денежный клип. Он отсчитал несколько купюр и вложил их под пустой стакан. Это ей — за уместность и за развлечение.

***

Тим сидел в своем кресле — в «Бижу» знали, какое из кресел было негласно закреплено за ним, — щурясь на яркий экран телефона. Он отодвинул его подальше, потом приблизил — глаза уже не те, чтобы без усилия читать мелкие цифры. Он потер переносицу, чувствуя привычную тяжесть за глазами. Может, очки? Но тогда бы он стал выглядеть старым. Воздух у стола колыхнулся раньше, чем он что-то услышал — легкое движение, едва уловимый шорох ткани. Потом появился запах — не парфюм, а что-то чистое, как накрахмаленное белье, с ноткой душистого горошка. Он не поднял головы, пока бокал не коснулся стеклянного столика; беззвучно, как она умела. — Макаллан, без льда, — сказал мелодичный голос. Его безымянный, который бессознательно крутил печатку на мизинце, замер. Он медленно поднял взгляд. Мэй Мэй стояла с пустым подносом, трогательно прижатым к груди, и смотрела на него. Ее темные глаза казались теплыми в приглушенном нижнем свете клуба, уголки губ были приподняты в намеке на улыбку, будто сам факт того, что она угадала его желание, доставлял ей удовольствие. — Запомнила? — усмехнулся он. Она опустила взгляд, ее пальцы поправили край бумажной салфетки под его стаканом. — Вы крутите кольцо, когда устали. И сегодня вы без документов. Значит, основная работа закончена. Он кивнул, не отрывая от нее взгляда. После дня, наполненного требованиями идиотов и нытьем некомпетентных слизняков, ее услужливость казалась единственной разумной реакцией. Это было почти приятно. Она вернулась через минуту и без слов протянула ему открытое меню. Его глаза скользнули по ее лицу — миловидному, свежему, как яблочко, — но взгляд зацепился за маленькое серебряное кольцо в ноздре. Он внутренне поморщился — красивая девочка, а зачем-то себя изуродовала. — Что-нибудь новое? — спросил он, не глядя в меню. Буквы перед глазами слишком сильно прыгали, чтобы снова пытаться что-то читать. Она провела пальцами над картой, не дотрагиваясь до нее. — Сегодня шеф добавил тартар из тунца с авокадо. Вы пробовали наш старый, но не доели, видимо, он был слишком кислым, это было из-за лайма. Этот — нежнее. Вот устрицы из Новой Зеландии, не такие водянистые, как французские. Вы говорили, что предпочитаете более ровный вкус. Он смотрел на нее, пока она говорила. Она запомнила. — Следишь за мной? — в его голосе прозвучала ленивая, почти шутливая нота. Она опустила глаза и улыбнулась, как будто слегка порозовев — или это просто был такой свет? — Я просто стараюсь работать хорошо, мистер Рэтлифф. Уголки его губ дрогнули в ответ. Легкое, невесомое чувство тепла разлилось у него по телу. Не требований, не проблем — тихое, предсказуемое удобство. Ее глаза, блестящие в полумраке, встретили его взгляд, прежде чем она развернулась и бесшумно растворилась в зале.

***

Он вошел в «Бижу» резче, чем обычно, дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Он рухнул в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Сжал переносицу, потер, но в голове не стало ни лучше, ни легче. Он, как всегда, не услышал ее приближения. Просто в его пространстве возникло ощущение движения — шелест ткани, легкий шаг. Мэй Мэй поставила перед ним бокал с виски, а рядом — маленькую фарфоровую тарелку. На ней аккуратно лежали прозрачные ломтики карпаччо и несколько кусочков голубого сыра. Он некоторое время смотрел на закуску, пытаясь понять, что это и откуда. Нахмурился. — Я не заказывал этого. Он смотрел, как она стоит, прижимая поднос к груди, как ребенок — плюшевого мишку, услужливо, терпеливо. Только час назад он метал гром и молнии по видеосвязи, и вдруг начал терять всю взрывную силу. Возникло странное, мимолетное ощущение — спонтанное желание наклониться, уткнуться лицом в шелк у нее на животе, вдохнуть запах чистоты и душистого горошка. Ему казалось, это будет как лед на ожоге. — Вы не ели сегодня, — сказала она голосом мягким, как сливочное масло. — Я слышала, как вы говорили по телефону у входа. Его лицо не дрогнуло, но напряжение, обручем стянувшее лоб, немного спало. Хорошая девочка. Он потянулся за бокалом, его взгляд все еще был прикован к ней. Ее пальцы слегка сжали край подноса, когда он медленно отпил первый глоток. Он подумал в этот момент, что она приняла решение за него, и это снова было нагловато. Но она, словно угадав мысль, добавила: — За счет заведения. Для нашего лучшего клиента. Он не смог сдержаться и улыбнулся, снова откинулся на спинку кресла, наблюдая, как она отходит, покачивая бедрами. Конечно, она в него влюблена. Тайно, безнадежно. Почему бы и нет? Он все еще в форме. Все еще нравится девочкам. Он положил локти на подлокотники, сложив пальцы домиком, думая о колечке у нее в носу. Завтра, может быть, он сделает ей замечание по этому поводу. Для ее же блага, конечно. Она могла бы выглядеть куда лучше без пирсинга. Он, конечно, не из тех, кто волочится за девушками в половину своего возраста. Он просто ценит хороший сервис. И всегда дает хорошие советы.

***

Он вошел в «Бижу» с легкостью в походке. Удачная сделка грела изнутри лучше, чем любой виски. Он опустился в кресло, и не успел он оглянуться, как на столе у него уже стоял Макаллан безо льда. Мэй Мэй отступила на шаг, бесшумная тень в идеально отглаженной униформе. Он одобрительно кивнул, чувствуя, как мировой порядок восстанавливается вокруг него. Его взгляд скользил по залу, наслаждаясь моментом покоя, и остановился на ее лице. На том самом серебряном колечке в ноздре, которое сегодня, на фоне его прекрасного настроения, показалось ему особенно неуместным. Он сделал глоток, позволив снисходительной, почти отеческой улыбке тронуть его губы. — Знаешь, я все думаю... — начал он, растягивая слова. — Ты такая умная, милая девушка. Зачем тебе портить себе лицо железками? Выглядишь дешево. Он откинулся на спинку кресла, ожидая, что она опустит глаза, прелестно зардеется и пробормочет благодарность за его мудрый совет. Но ее лицо не дрогнуло. Только глаза, всегда теплые и как будто улыбающиеся, стали блестящими и холодными. Она задрала подбородок, быстро потеряв мнимую застенчивость. — Мистер Рэтлифф, давайте кое-что проясним. Я улыбаюсь вам и запоминаю ваши предпочтения, потому что это моя работа. Я бы делала то же самое для любого другого клиента, который оставляет чаевые в половину моей арендной платы. Она сделала небольшую паузу, давая своим словам достичь цели и как следует впитаться. — Моя внешность — это мое личное дело. И оно не входит в список услуг бара. Хорошего вечера. Сначала он просто сидел, держа стакан на весу, и не верил тому, что только что произошло. Это был взрыв, и его контузило тишиной. Затем пришла ярость. Горячая, плотная волна подкатила от солнечного сплетения к горлу. Это была не просто дерзость — это ощущалось как предательство. Он был не уникальным покровителем, а просто... источником чаевых. Он медленно допил свой виски, поставил бокал на стол. Его глаза сузились. Он собирался преподнести ей урок. Не увольнение, нет — это было слишком просто, слишком банально. Нет. Он заставит ее добровольно взять свои слова обратно. Он заставит ее смотреть на него с тем благоговением, что и раньше. Он еще не знал, как именно. Но он знал, что война только началась. И он не остановится, пока не победит.

***

Он выбрал свой столик — ее столик — и подозвал ее кивком. И началось. — Кьянти '98, — бросил он, не глядя в винную карту. Мэй Мэй кивнула и принесла бутылку, аккуратно налила пробный глоток. Он поднес бокал к носу, покрутил, сделал маленький глоток. — Пробка, — сказал он коротко, отставляя бокал. — Чувствуется отчетливый привкус пробки. — Конечно, мистер Рэтлифф. Сейчас заменю. Она вернулась не с одним, а с пятью бокалами разной формы, выстроив их перед ним в ровный ряд. — Вкус пробки может приходить и уходить в зависимости от формы бокала, — объяснила она невинно. — Не могли бы вы выбрать, какой из них лучше подчеркнет танины и, возможно, скроет дефект? Я хочу понять ваш стандарт для будущего.

***

— Здесь дует, — заявил он, когда она подошла. — Ах. Позвольте мне вас пересадить. Он молча наблюдал, как она переносит его бокал, приборы и тарелку с салатом в центр зала. — Здесь слишком шумно. Не могу сосредоточиться. Снова перемещение, теперь в укромный угол. — Искусственный свет слишком резкий. Утомляет глаза. Мэй Мэй остановилась, ее руки лежали на спинке стула. Она посмотрела на него, давая тишине повиснуть на секунду дольше, чем это было необходимо, прежде чем мягко сказать: — Конечно. Понимаю. Возвращаемся к первому месту? Или, возможно, вы предпочтете личный кабинет? Он свободен. Только за него потребуется доплата. Тимом Рэтлиффом овладело неожиданное, бессмысленное, почти физическое желание ее укусить.

***

В тот вечер он был не один, а с Дэвидом. Но это его не смутило. — И проверь температуру соуса, — закончил Тим, откидываясь на спинку стула. — Он должен быть ровно 64 градуса, а не 62. — Сейчас измерю шеф-термометром, — кивнула Мэй Мэй и удалилась. Дэвид проводил ее взглядом, затем наклонился к Тиму. — Слушай, Тим, не слишком ли? Она же просто девочка. Тим взял свой бокал, его взгляд был прикован к дверям на кухню. — Хорошую прислугу, Дэв, не выбирают. Ее дрессируют. Иначе они начинают думать, что у них есть свое мнение. Наблюдая, как ее спина скрывается за дверью кухни, он поймал себя на странной мысли. Ему нравилось, что она не прогибается. Мало кто заставлял его так танцевать. Гнев никуда не ушел. Он просто смешался с чем-то другим — с азартом охотника, наконец-то нашедшего достойную добычу. Он, Тимоти Рэтлифф, который ломал судьбы компаний одним телефонным звонком, не мог сломить волю официантки. И черт возьми, его это заводило.

***

«Бижу» погасил огни, как только он вышел за дверь, пьяный и раздраженный. Его пиджак был расстегнут, как и верхние пуговицы рубашки. Он уставился на экран телефона, тыкая в него не слушающимся пальцем. Стекло отражало его мутный, невидящий взгляд. — Эй. — Голос был знакомым, но хриплым от дыма. — Тебе помочь? Или справишься сам, мистер Рэтлифф? Он медленно, с трудом повернул голову. Его взгляд поймал ее фигурку в свете уличного фонаря: Мэй Мэй стояла, прислонившись к кирпичной стене, и курила. Он встрепенулся, даже немного протрезвел. — О? — хрипло выдавил он. — Значит, сдаешься? Она затянулась, глядя на него поверх сигареты, и дерзко спросила, явно пользуясь его состоянием: — Значит, собираешься перестать быть говнюком? Он сделал неуверенный шаг в ее сторону, слегка пошатнувшись. — Это ты... ты все начала, — рявкнул он. — Своим вызывающим поведением! Мэй Мэй стряхнула пепел с сигареты и бросила ее под ноги, раздавив каблуком. Он только заметил, что на ней была не форменная пижамка, а шуршащее розовое платье, довольно вызывающее при этом. — Слушай, — сказала она с легким отвращением в голосе, — ты был бы довольно горячим мужиком, если бы столько не выебывался. Ты думаешь, у тебя есть на это право? Что это кому-то нравится? Тим замер, подавившись собственными словами. Весь гневный монолог, которым он собирался поставить ее на место раз и навсегда, развалился на глазах. Из всего, что она сказала, он услышал только что она считает его горячим. — Где ты будешь этим вечером? — спросил он требовательно. Она подняла бровь, сбитая с толку его ответом. — В клубе. — В каком клубе? — он сделал шаг вперед, наступая на растоптанный окурок. — В «Ангаре». — Она снова задрала подбородок. — А что, хочешь пойти со мной? Ответ вырвался из него, опередив благоразумие: — Хочу.

***

Грохот басов бил в уши, в виски, в грудь. Стробоскопы, как ножницы, кромсали дым от вейпов за барной стойкой. Тим застыл на пороге, ему нужно было время, чтобы проморгаться. Его окружали дети — девочки и мальчики, ровесники его собственных отпрысков. Пахло потом, сладким дешевым парфюмом и спиртом — запах молодости, которой у него не было. Он вдохнул поглубже, постепенно трезвея, и надеялся, что не встретит знакомых — ни его друзья, ни их дети не ходили в такие заведения. И тут он снова увидел ее. Мэй Мэй. Короткое платье из розовых пайеток, которое сверкало на ней, как диско-шар. Платье не скрывало ни округлых плеч, ни маленькой, упрямо торчащей груди, ни мягкого изгиба живота. Она уже где-то успела подвыпить, ее движения стали размашистыми, неуклюжими, но энергия в ней так и била ключом. И это после смены в «Бижу»? Их взгляды встретились. Ее глаза блестели, как и платье. Она засмеялась, запрокинув голову, в неоновом свете ее зубы казались синими. Он пошел к ней, чувствуя, как туфли прилипают к полу. Она перестала танцевать, когда он подошел вплотную. Ее дыхание было частым, пайетки на груди вздымались и опускались, сверкая под мигающим светом. Она взяла его за отвороты пиджака и в шутку встряхнула, а он ей позволил — тоже в шутку. — Не бойся, — крикнула она. — Я не боюсь, — храбро и высокомерно крикнул он в ответ, с ужасом начиная понимать, во что ввязался.

***

Басы уже звучали тише в кабинке, но все равно заставляли стены вибрировать и как будто сдвигаться. Воздух здесь был едким, неприятным — смесь перегара и хлорки, не перебивавшей вонь от рвоты, как будто совсем недавно здесь кого-то тошнило. Мэй Мэй прислонилась к раковине и высыпала на поднос, который утащила из зала, горку мелкого белого порошка. Провела ободком его же кредитной карты — черной, матовой — выравнивая дорожку. Ее губы прижались к его уху, горячие, влажные: — Ты раньше это делал? Его голос прорвался сквозь грохот, сорвавшись на хрип: — В колледже я не вылезал носом из кокса! — Так то и не кокс. Она залилась беззвучным смехом, выставив напоказ лебединую шейку, а он не сдержался и взял ее за шею сзади. Не чтобы причинить боль, нет — чтобы почувствовать под пальцами тонкую кожу, теплую и живую, чтобы услышать ее пульс, стучавший в его ладонь как пойманная птица. Мэй Мэй не оттолкнула его. Она прижала его ладонь плотнее, вдавила его пальцы в свою шею, заставив его почувствовать хрупкость трахеи. А потом повела его руку вниз, протащила сквозь пайетки и прижала ее к своей маленькой, упругой груди. Он замер, словно олень в свете фар. Ее рука, сжимавшая его пальцы, мяла ее грудь вместе с ним, и его аж повело от того, как это было хорошо. Первой над подносом наклонилась она. Платье полезло вверх, он увидел контур ее бедер, темную полоску трусиков. Поддавшись благопристойному порыву, он одернул на ней платье, но не рассчитал силы и крепко прижался бедрами к ее ягодицам. Она как будто и не заметила, издав резкий, шумный вдох. Одна ноздря, потом другая. Она откинулась назад, ударившись затылком о кафель, зажмурилась, потерла нос. Выдохнула — коротко, сладко содрогнувшись. Тим наклонился над подносом следующим. Его помятый костюм, седые виски выглядели чужеродно в этом громком, кислотном мире. Он зажал ноздрю, вдохнул, схватившись за мойку рукой. Она наблюдала за ним и, когда он закончил, поманила его к себе. Время замедлилось. Цветные вспышки стробоскопов пробивались сквозь щель под дверью. Грохот басов теперь пульсировал внутри черепа, в висках, в крови. Его руки, почти черные от солярия, сжимали ее изжелта-смуглые груди, вывалившиеся из платья. Ему нравилось, как ее мягкость поддавалась под его пальцами, как плоть уступала под его нажимом, как ее соски, твердые, как маленькие топазики, царапали его ладони. Ты хочешь выглядеть моложе, прозвучал неумолимый голос в голове. Он отмахнулся. Он припал к ней губами с жалким, чавкающим звуком и принялся сосать, словно в ожидании чего-то — молока, нектара, подтверждения. Он был как младенец с силой гориллы, припавший к ее груди в слепой ярости новорожденного. Она извивалась, вжимая его себе в грудь; она подняла платье на бедрах, приглашая. Ткань и пайетки скомкались у ее в талии, ее бедра были бледным полумесяцем, плывущим в темноте. Его загорелая, жилистая рука смотрелась на ее нежной коже точно коряга на золотом песке. Его губы, онемевшие от порошка, поползли вниз. Он втянул носом воздух, вбирая запах ее пота, остатки духов, пряный аромат ее возбуждения. Соль и сладость. Он приник ртом к тому месту, где тонкая полоска трусиков встречалась с ее телом, к мягким, влажным губкам, угадывающимся под синтетикой. Они были мокрые. Они были насквозь мокрые. Он посмотрел на нее снизу вверх, зарывшись губами ей в вульву. Ее широко открытые глаза смотрели в потолок, рот приоткрылся, но он не слышал стона. Музыка снаружи теперь была лишь отголоском бешеного ритма его крови. Он уже знал, что этого не хватит; он хотел больше.

***

Он лежал ничком; мир сузился до пределов ее кровати с зелеными простынями. Сознание плыло, но он цеплялся за ощущения. Он чувствовал, как ее губы, теплые и настойчивые, скользят вдоль позвоночника, прикасаются к его пояснице, оставляя невидимые следы. Ее ладони размяли зажатые мышцы спины, спустились к бедрам. Он закрыл глаза, но это не помогло от головокружения. Щелчок флакона прозвучал как выстрел. Холодное прикосновение смазки к заду заставило его вздрогнуть и проснуться. Он приподнялся на локте, повернув голову через плечо; голос звучал сдавленно. — Только... не всю руку по локоть, ясно? Ее легкий смешок прозвучал где-то над ним. — Из тебя вышел бы отличный Маппет. Но нет. Ее пальцы вернулись. Медленные. Уверенные. Она шепнула ему на ухо, прикусила мочку: — Я буду нежной. Он снова уткнулся лицом в подушку, скомкал углы, тяжело дыша. Дыхание не выравнивалось, сбивчивое, прерывистое. Он сморщился так, что даже голова заболела — от страха, от предвкушения. Страха перед тем, на что он согласился. Предвкушения перед тем, что сейчас произойдет. И тогда она нашла, ее палец внутри него нашел свой самый ритм, свой угол. Эрекция накатила медленно, как густая, теплая волна, поднимающаяся со дна таза. Настойчивое, распирающее желание разлилось по низу живота. Он раздвинул ноги, приподнял бедра ей навстречу, засопел от нетерпения. — Да, — ее шепот прозвучал у самого уха. — Вот так. Двигай попкой, котеночек. Тебе будет хорошо. Он бессознательно потерся о подушку, ища трения, облегчения. Мышцы, еще недавно натянутые как струны, начали расслабляться, тело само двигалось в такт ее пальцам. Сознание отступало, смытое приливом удовольствия. Он услышал звук, который не узнал и не понял: короткий, высокий, почти панический стон, как будто его издало другое тело, другой мужчина, совсем другой человек: возбужденный, распаленный желанием. Слабый. Ее рука скользнула под подушку, под его бедра. Ладонь сомкнулась вокруг его члена. Начала двигаться в том же ритме, что ее палец внутри, и вместо подушки он вцепился уже в простыню. Его тело было инструментом, на котором она играла обеими руками — снаружи и изнутри. Он попытался сдержаться, сжал челюсти до хруста, попытался подавить желание бесстыдно подмахивать ей, но тело больше ему не подчинялось. Второй стон — глубже, дольше, похожий то ли на рычание, то ли на рыдание. Теперь он узнал его, собственный голос, искаженный наслаждением. Костяшки его пальцев, вцепившихся в простыню, побелели. Она целовала его в затылок, терлась об него грудью. Он почувствовал натяжение ануса — что-то более крупное, твердое раздвигало его прямую кишку, начиная потихоньку вибрировать. Вибрация отзывалась у него в простате, в стоящем колом члене, твердом, как арматура. — Что... — его голос сорвался, пробиваясь между стонов. — Что ты со мной делаешь...

***

Свет солнца показался ему ярким, как прожектор. Тим выругался, перекатился по кровати и загородился от него рукой. Голова пульсировала от боли, мигрень обвилась вокруг него колючей проволокой от висков до основания челюсти. Во рту было так сухо и так мерзко, что он некоторое время искал слюну, чтобы сглотнуть. Осознание, кто он и где он, пришло к нему не сразу. Он лежал полностью голый посреди кровати, которая занимала почти всю маленькую, захламленную комнатку. Простыня была скомкана у него между ног, мокрая — и хорошо, если только от пота. Свесив руку с кровати, он зашарил по полу в поисках одежды, но ни брюк, ни рубашки, ни даже трусов он не нашел: только пыль, мусор и обертки от шоколадок. Он вернулся на кровать и принялся искать под подушками. Пальцы наткнулись на что-то холодное и упругое. Вибратор. Розовый, какой-то совершенно инопланетной формы, покрытый засохшей смазкой, от которой слабо пахло вишней и экскрементами. Тим отшвырнул вибратор прочь, как ядовитого паука. По телу пробежала волна отвращения, смешанная с панической надеждой, что эту штуку не использовали на нем, но шансы были невелики. Он поднялся, прижимая смятую подушку к паху, и заковылял к двери; каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. За дверью был яркий, жестокий солнечный свет, пахло кофе и сигаретами, играло неприятное, кислотное техно. За кухонным столом сидела Мэй Мэй, одетая в его же вчерашнюю рубашку, одна нога на стуле — вторая на полу. Напротив нее пил кофе незнакомый парень, худой, смуглый, в темной шелковой пижаме. Его пальцы с длинными, ярко накрашенными ногтями держали фарфоровую чашку, сигарету и, одновременно, шоколадный бисквит. Парень поднял на Тима глаза, блудливые, оценивающие. Они медленно скользнули по его телу, задержались на подушке, прижатой к паху. — Ну, привет, спящая красавица, — сказал он сиплым, прокуренным голосом. Мэй Мэй хихикнула, орудуя палочками в чашке с масляной лапшой. Тимоти Рэтлифф от души выругался.