Рам и Шоу

Тяжесть кобуры на плечах сводит их. Отчего она, некогда ничего не весившая или попросту не ощутимая, становится таким грузом? Усталость, всё дело в ней, точно только в ней. Та оттягивала весь месяц, чтобы дождаться момента подкосить, выбить последние силы из скованного небольшим спазмом в мышцах тела. Ключ врезается в замочную скважину — мимо, получается со второй попытки. Брок толкает ладонью ручку двери с раздражением, даже не от пяти секунд, что потратил на отворение чёртовой двери, просто... там пусто. За чёртовой дверью пусто: только он и темнота, которая его в принципе устраивает. Вернее сказать, устраивало. Когда-то. Теперь всё обстоит несколько неоднозначно. И всё же одиночество — это классика, старый расклад, привычный до автоматизма не думать о нём чересчур по-философски (зачем лишние мозголомки?) и погружаться во мрак под хлопок двери, разминая сухой, мозолистой рукой затылок и склоняя голову. Носок одной ноги давит на пятку другой, разуваясь без аккуратизма: понятное дело, пачкает берц грязью с подошвы, потом придётся чистить. Да и хрен с ним... Будто времени найдётся завтра, в злоебучие выходные, который зачем-то дали! В праздники даже не давали, а тут, как уже неделя прошла, требуется отдохнуть. С другой стороны, Рамлоу не прочь заняться делом, покуда может сделать что-то полезное, а не сидеть в заношенных до дыр тренниках с горьким чаем на полу возле дивана и пялить в ящик да следить, валит ли снег. А снег валит ровно и беззвучно, как пепел после большого пожара, так же тихо и неотвратимо оседает внутри всё, что он не успел выжечь до тла — обрывки фраз, вспышку карих глаз в темноте коридора, хруст пальцев в захвате, который так и не был доведён до конца: не до боли, а до грани, за которой уже ничего не хочется, кроме как дышать одним воздухом. Проехали. Завтра же, видать, придётся побыть угрюмым сторожилой. Такое положение дел сильно не радует, потому надо будет начистить до блеска всё имеющиеся в доме оружие, смазать его, взять лопату и снег отбросить хотя бы от порога подальше. Лишь бы чем-то себя занять, отвлечь от навязчивых мыслей. Небольшой домик — маленькая будка для верного пса Брока Рамлоу, истекающего слюнями от злости по природе своей, искалеченной и бойкой. Вешает на крючок тактическую куртку, перед тем сдёрнув ту с плеч одним их проворотом, затем расправив, отчего их натянутая линия напоминает проволку растяжки. Кобура туда же, пусть повисит денёк следующий. Он задерживается на пороге, толкаясь плечом о стену, к коей отчего-то несколькими секундами ранее припал. Чёрная майка, как вторая кожа, обтягивает прочно торс, подчеркнув каждую напряжённую мышцу, каждый рельеф, будто высеченный долотом хронического недосыпа и перетренированности, на ногах же ничем не приметные тёмные брюки военного. Тело помнит каждое движение из того коридора как пружина, сжатая до отказа и зафиксированная стопором, мускулы на плечах до сих пор тянутся, повторяя траекторию броска, который не состоялся, сухожилия на запястьях ноют тупым, невысказанным укором: почему отпустил? Почему не довёл до конца? Ответ прост и горек, как порох на языке: потому что даже в ярости рука узнала изгиб этой кости под пропитанной холодом ночи кожей, словно то остывшая за ночь земля, потому что это Шоу. Его шаг вглубь прихожей небрежен, почти ленив, не тороплив так точно, словно он входит не в дом, а на территорию, которую уже давно оккупировал по праву сильнейшего или по праву самого похуистичного. Стопы, чередуя друг друга, методично срываются с места и занимают другое, следуя дальше в уже изученные потёмки. Не скрип, не стук, а приглушённое шарканье. Что там по плану действий? Заснуть. Ан нет... Вряд ли выйдет. Пустующее место рядом с собой не даёт забыть себя мозгу. Почему так-то, чёрт подери? Вытянул тяжёлое дело? Или всё же из-за последней стычки..? Последней по сложившимся, каким-то явно блядским обстоятельствам, а не по злому умыслу. Нет, разумеется, Брок всегда злой. Гнев осел в душе подобно смолам в лёгких. Но там было нескольки иначе... Командир перекручивает против воли раз за разом эту сцену в коридоре, где выход был чрезвычайно близко, если не брать в толк, что Шоу всегда бы нашёл выход из самых непростых ситуаций, тем более из сей хибарки, ну и — самое печальное и справедливое — от Брока. Перехватит запястье, сдавив не больно, но предостерегающе ощутимо, быть может, припечатает к стенке, к полу, к постели или элементарно вывернется. Не суть, один хер — свалит как нефиг делать, уж в этом Рамлоу не сомневается. Дурак, что позабыл о наивероятнейшем прогнозе последствий после вспышки неумолимой злости, которую показывать было ни к чему и при том держать внутри было больно костям в области грудной клетки. Эта злость была особой породы: густой, липкой, как мазут. Она не сжигала, а обволакивала, забивала лёгкие, вытесняя воздух. Ублюдок Деккард, всегда больно. Как физически телу, так и душе. И, знаете, последнее ещё неприятнее — не проходит подобно синякам. Правила всегда те же: бить — значит признать его значимость, молчать — значит сдаться. Потому чаще Брок выбрал третий путь: рык, застрявший в горле, и отступление, которое пахло поражением. Но тем днём отступать было незатейливо некуда — край, хренов край. Так вот... Коридор. Брок после нерадостного приключения в духе тех, что заставляют метаться между принципами и чувствами — отвратительно разные вещи, не уживающиеся друг с другом, а выбор предвещает всегда своеобразное унижение перед самим собой: по-любому предашь частичку себя. Когда он отправляется куда-то в тропики с агентами Гидры, то лысый ублюдок ему там не нужен, но — вот чёрт! — так совпало. Они оба были там, оба помешали друг другу и остались проигравшими. Рамлоу смог избежать потерь среди оперативников (ещё бы лысый-ниндзя в своей балаклаве и тёмном оперативном костюме, выполняющем блестяще роль камуфляжа густой ночью, начал бы валить людей командира, вот бы разговор был дома), вернуться, предсказуемо нарваться на короткий и колючий выговор от Пирса, а после возвратиться в дом, милый дом, принять отрезвляющий холодный душ и часик подумать о том и о сём, просидеть до рассвета, не сомкнув глаз. Тогда уже Деккард явился, без острых слов, без демонстративных жестов, отсутствие которых вовсе ему не свойственны. Однако злость не утихла к раннему утру, она села мнимым зудом в костяшках, теперь каждый вдох в этой пустоте отдавался едва слышным звоном. Ярость превратилась в фантомную боль от удара, который он так и не нанёс, и эта «боль» была единственным (хотелось бы верить в обратное), что по-прежнему связывало его с тем ублюдком, жгучим, живым и абсолютно его. Брок последовал за знакомым затылком в черноту коридора, сыпя бранными ругательствами, в ответ на молчание схватил за запястье, зажал между пылким собой и стеной с частично содранными обоями. Исход был не минуем и нисколечко не дивящим. Чёрт... Надо было остановиться. Главный вопрос — когда? Брок стопорится посреди зала, позволяя блёклому, оранжеватому свету из окна обтечь себя. Взгляд, пустой и выжженный, скользит по знакомым очертаниям: тому самому креслу с торчащими ржавыми пружинами, коробке с антенной, немыми колонками. Ничто не цепляет взор, всё фон, декорации к его собственному черно-белому кинцу, там, где не говорят, а рожами кривят страдальчески. Как же настоебенило всё... Пальцы сами собой находят мятую пачку сигарет в кармане брюк. Там же находится и зажигалка. Механическое движение, лёгкий щелчок, короткая вспышка, осветившая на уставшем лице резкие тени, подчёркивающие скулы и придавающие лицу болезненную худобу. Он затягивается до еле заметного впадения щёк, и дым, выдыхаемый медленно, стелится в неподвижном воздухе. Уже потерявшие необходимость предметы с глухим стуком припечатывают к поверхности деревянного комода, своё дело они сделали. Включается напольная лампа с винтажным абажуром времён динозавров. Щелчок. Брок слегка растерянно косится туда, укалов покрасневшие глаза и выставляя перед собой ладонь в неосознанной попытке вернуться во мглу. — Не дыми, ей богу, — шипит умоляюще Шоу, кривя страдальчески брови, будто его душит до смерти отсутствие свежего воздуха в комнате. У командира сердце насаживается на лезвие от услышанного и несколько позже увиденного. Всё из жанра «лысый берега попутал» и прочее, оставшееся с последней встречей, рассеивается в пух и прах. Рамлоу опускает ладонь, щурясь под вновь застигнувшем его врасплох свечением, на инстинктивном уровне вынимает сигарету из сдавивших её губ и возвращается к ненадолго оставленному им комоду, дабы затушить оружие, коим ранит своего до съезда крыши любимого бриташку, в пепельнице. Этот рывок выдаёт отсутствие претензии, что подождать не могут, подождать хоть бы до утра. Деккард с кряхтением поднимает себя руками с кресла, до дрожи впившись пальцами в подлокотники. Мятая рубашка относительно распрямляется на напряжённом теле, демонстрируя красным по белому пятно на правом боку. Рамлоу к тому времени успевает обернуться и засечь «поломку», подотвыкнув, особо никогда не привыкай, от любого вида травм, они словно от наёмника рикошетом всегда отлетали и не уязвляли, а тут... В зелени глаз мерцает оживление, подразумевающее беспокойство и капельку удивления. — Что это? — грубовато вопрошает командир, прекрасно всё видя: от того, как Дек рвёт на себе испорченную рубашку (остаётся лишь почему-то забытая бабочка), до уже зашитого ножевого ранения — но желая, чтобы ему озвучили. Оторвавшиеся пуговицы коротко играют удручающую мелодию на древенчатом полу и утихают. Шоу стягивает липнувшую к лихорадочно влажной коже тряпку и бросает строгий взгляд в направление спрашивающего, плотно сжав челюсти. Напоминание о том, что об подобных сопутсвиях в их профессии можно как говорить, так и не говорить. Чаще всего они молчат. Ткань отходит с лёгким, влажным звуком, обнажая не только шов, но и ожестевшие косые мышцы живота, пытавшиеся защитить уязвимое место, а пресс подрагивает мелкой дрожью от усилия и, возможно, от боли, которую Деккард даже не считает нужным озвучить. Дыхание его поверхностное, грудная клетка почти не расширяется — дышит животом, щадя повреждённую сторону. Брок обременённо вздыхает и приближается к приоткрытой дверце на кухни, сдёргивая с верхнего угла висящую за капюшон спортивную кофту. Резкие движения и неторопливые шаги выдают раздражительность, не потому что Шоу опять ощеривается (на сё уже внимание обращать не стоит), а потому что Шоу ранен. — Дом наряжать и не думал, поди, да? — особо не осматриваясь, переводит тему Деккард, никчёмная тряпьё слетает с его запястий и падает на пол. Непринуждённость не их конёк, но за попытку браво. Выбрал момент поболтать о ёлке. Рамлоу подходит ближе, подмечая начавший за ним наблюдение настороженный взор древестных глаз, и заводит руку за спину Дека, перехватывая край кофты второй с другой стороны и набрасывая на бритый скальп капюшон, тут же упавший и на застекленевшие от усталости древестные глаза. Ресницы Шоу, редкие и тёмные, дрогают на секунду, но он не смахивает ткань, приняв эту временную слепоту, как принимает всё от Рамлоу: с вызовом и смирением одновременно. Челюсть его разжимается на миллиметр, напряжение в жевательных мышцах чуть спадает, обнажив ту самую усталость, которую он так тщательно скрывал. — Делать нечего... — огрызается военный, погружая в знакомую спокойную и, главное, радушную обстановку — лысый дома. Рамлоу загребает его в сдавливающие объятия, утыкаясь носом в скрытое за тканью ухо и на мгновение прикрывает веки, чувствуя как тревоги покидают душу. Шоу отворачивает лицо, невзначай проверяя положение стрелок настенных часов, будто то имеет хоть какое-то значение в данный момент, прежде, чем перестать быть чёрствым и прижаться губами к чужому плечу, вдохнуть запах дыма и одеколона, по коим, по правде правдивой, ужасно скучал. Тело наёмника, сначала остававшееся дугой напряжённого сопротивления, постепенно оседает в хватке. Не обмякает, а именно оседает, позволяет тяжести головы лечь на плечо Брока, позволяет мышцам спины наконец хоть на немного отпустить свою стальную структуру. Свозь плотную ткань кофты Брок чувствуют дурацкую бабочку: маленький, твёрдый узелок, вдавленный теперь между его грудью и чужой. — Вруби ящик, фильмы всё ещё должны прокручивать, — бубнит хрипло лысый прям в плечо, не выбрасывая из мозгов догадку, что у Брока выходных не было и что зима не запомнится ни одним тёплым вечером. У командира брови слегка ползут вверх, растягивая кожу на лбу мелкими, почти невидимыми морщинками, и эта микроскопическая сдача мышц смягчает выражение, делая его уязвимым, и он силится оторваться от вновь возвращённому к нему воздуху после длительного кислородного голодания. Увы, это, честное слово, для него ощущается так. Он отодвигается, уже проклиная себя за теневое осязание того, как Шоу выпрямляет шею, лишаясь точки соприкосновения, и ещё раз осматривает недовольную рожу с отчего-то по-змеиному бледной кожей, также не отдающими добрым здравием синяками под чудно блестевшими болтами. Взгляд всё падает ниже: на чёткий рельеф груди и пресса, криво соединённые краешки раны, мешковатые брюки, никак не сочитающиеся с спортивным верхом, однако британцу идёт всё без исключения, и в завершение — эта чёртова бабочка, единственная уцелевшая деталь костюма, криво болтающаяся на истончившейся от стирки шелковой ленте. Её края замяты, один уголок отогнут, будто за неё дёргали в спешке или в драке, а сама она висит на шее, как абсурдный орден за участие в очередном побоище, как последняя претензия на порядок в мире, где царит хаос из крови и оторванных пуговиц. — Что ж... Добро, — сухо кивает Брок, как если бы соглашался с натяжкой, на самом же деле зрачки загипнотизированы тьмой тех, напротив. Его собственные жевательные мышцы, всё ещё плотно сжатые, затевают пульсацию от подавленного желания снова сомкнуть челюсть: уже не в гневе, а в попытке удержать внутри клубок невысказанного. Невозможно оторваться. Ещё сложнее понять, что оно взаправду: перед ним реально Дек, ни галлюцинация, ни очередной кошмар, не будет продолжения в духе землетрясения с проваливающимися под ними досками, не будет и щелчка курка, и в целом убийства не будет. Что за блядская паранойя? Возраст не тот ещё, чтоб с мозгами прощаться. И тут потенциальный убийца шмыгает носом, вроде бы и ничего, а вроде бы и чё-то. Крылья у его носа слегка раздуваются и сжимаются в этом коротком, непроизвольном движении, нарушая маску полного контроля, строенную в течение всей жизни. Брок млеет, неужто за одну ночь умирает два мифа: первый — Шоу не получает серьёзных ранений на миссиях, второй — Шоу не болеет. Это было вопросом времени, когда таинственная завеса рассеется, но всё равно неожиданно, даже для командира, имеющего честь пару раз штопать Деккарда. Тот, к слову, всовывает руки в рукава и поправляет надетую кофту, оттянув педантично плечо, движение резкое, через силу, отчего дельтовидная мышца резко контурируется под тканью, а уголок его рта дёргается вниз, почти гримасой. Да какая разница? Тебе, знать, мешает! Брок сводит брови озадаченно, собирая кожу между ними в жёсткую вертикальную складку, похожую на старый шрам, и наклоняясь ближе к лысому, чем перекликает опущенный утомлённый взор на свою подтянутую фигуру, если брать точнее, на своё недоумевающее выражение лица. —... Ты заболел, блядь, что ли, или я с ума схожу? — чешет щетинистый подбородок командир с надлежащим скрежетавшим звуковым сопровождением. Его жилистая рука поправляет шнурок в отверстии капюшона, непроизвольно ползя ниже по молнии, дабы запахнуть нагие участки кожи, как вдруг замечает топорящийся карман и плавно стремится его проверить. Шоу двигает челюстью чутка вбок, якобы обдумывая вопрос: то ли там надо целую процедуру провести для его расшифровки и подготовки ответа, то ли слишком буднично-тупой. Сразу ясно — последнее. — Ты серьёзно сейчас? Опять заработал сотрясение на спарринге? — с тенью иронии задаётся риторическим вопросом лысый, припоминая один такой случай, до сих пор не выходящий из памяти. Он тянется к виску Рамлоу, словно ко лбу ладонью, дабы проверить наличие жара, но от неё предсказуемо уворачиваются из-за ранней насмешки, и по старому-доброму плану твёрдые подушечки ползут над ухом. Брок, крепко-накрепко зажмурившись, податливо склоняет голову навстречу касанию, холодному и тяповому, рад занебесно и этому леденящему шерудению, будто за месяц разлуки пальцы закостенели для даже самой скупой — для них высшей — ласки. Они проходят глубже, не сумев зарыться в короткие волоски на затылке, пока большой палец не упирается невесомо в ухо, настолько опасливо, будто одним нажатием сломает хрящ. Шоу подтягивает смекнувшего командира ближе, обхватив сухими губами верхнюю губу второго и несколько помедлив с нажимом перед тем, как усилить хват, спровоцировав резкий выдох и расслабление колкой челюсти командира, кое позволяет захватить ещё и нижнюю. Всегда пылкий Рамлоу, зажигаемый обычно с полуоборота, никуда не торопится: ему не хватало этого до нелепого опустошение, до резких вспышек агрессии, заглушаемую только истощением на тренировках и заданиях. Пауза длится секунду, на крайняк — две. В тишине слышно только их дыхание: неровное, толчками у Брока, нарочито ровное у Шоу. Пальцы наёмника, не оставившие затылок, слегка сжимаются с прицельной точностью, фиксируя голову военного в нужном наклоне, угол меняется. Сухожилия на тыльной стороне его кисти выступают чёткими шнурами под кожей. Всё происходит не сразу: по началу лишь ощущение его дыхания, чуть учащённого, горячего и с металлическим привкусом крови, потом контакт. Сухость уходит, уступая место влаге. Рот приоткрывается, и Рамлоу чувствует на своей нижней губе уже не просто нажим, а точное, мокрое методичное движение, лишь внутренняя часть губ, скользящая по его коже, горячая и живая. Поцелуй лишён сладости, он солоноватый от пота, горьковатый от дыма и лекарств. Рука командира непроизвольно цепче перехватывается за бок кофты, сминая ткань в кулаке и загребая заодно привлёкший внимание прежде предмет внутри, уже примерно распознаваемый мутной памятью, коя напрягается работать в столь чувственный момент, когда действия, глаза и тела вновь говорят красноречивее слов. Деккард отрывается на миллиметр, нарушая создавшийся вакуум, и тут же возвращается, давя под углом, заходя на уголок рта Брока и не особо болезненно прикусывая его. На игривую провокацию совершается ответный захват, попытка прижать губу зубами. Лысый уходит от этого, отстраняясь и оставляя командира с разомкнутыми губами с полыхающем на них, жгучем, влажным пятном прохлады. —... Доброй ночи, — набрав воздуха в лёгкие, хрипо прощается до утра лысый, обрекая на очередную небольшую разлуку и сбрасывая с макушки надоевший капюшон. Он борется с подступившим кашлем, опуская подбородок и отступая на шаг, прикрывая рот подрагивающим кулаком. Военный тянет одну бровь вверх, вместе с ней появляются корявенькая ироничная улыбочка, то есть непонятная, опусташённо-прифигивающая гримаса с читаемым: «Ну как ты со мной поступаешь?». Между одубевшими пальцами остаётся нечто, впихнутое ему тайком его бойцами после последней тренировки в качестве безобидной шутки для старшего по званию, работающего в праздники без выходных, когда тот отлучился душ принять. Смешно? Да пипец, нащупал что-то у себя, глянул и повесил на дверь. И забылось как-то до сего момента. Кристально понятно — дело в заболевания, но Рамлоу также кристально всё равно на риски заразиться, он на них осознанно готов. Ради ночи вместе не жалко посидеть недельку на больничном, ради неё ничего не жалко, по правде говоря. Но его шлют во свояси, словно холод одиночества не раздирал изнутри, когда были порознь, словно несвойственной им минутой нежности хватило для прекращения этой надрывной душевной боли, когда нет уверенности наверняка: трясёт руки от перенагрузки или переживаний? Грудная клетка отчего так тяжела, и что её так жжёт? Невыносимо. Мучительно. Изматывает. — Нет-нет-нет, — с раздражением то ли на простуду, то ли на козла,  ранившего лысого, то ли на свои ожидания качает головой Брок, звуча тихо от досады. Зрачки Дека чутко мечутся по щетинистой и очаровательной роже, опасаясь начать разглядывать в ней первые признаки агрессии, но последующее заставляет их признать за собой ошибку: — не убивай меня, красавчик. Так не звучит наезд, так звучит бессильная просьба. Причём не просьба на разрешение остаться (об нём никто и не спрашивает), а на возможность делать это без сопротивления. Шоу молчит и наблюдает, пока жевалки ритмично пульсируют, а уши вместе с сердцем кровоточат — и какой там бок, мать его! Более сносно было бы получить в то же место лезвием раз пять, чем единожды стать свидетелем мольбы упрямого командира. Любовь — это проклятие, любить — сам себя проклясть. — Будь по-твоему, — поспешно уводит взор к стене Деккард, не отрывая кулака с подбитыми костяшками от губ и прокашливаясь в него, при этом его плечи непроизвольно подаются вперёд, втягивая башку, как бы защищая уязвимое горло. — Сохраняй дистанцию. Рекомендацию встречает с отставанием хмыканье, магнитящий суровые карие глаза в свою сторону. Зрение засекает лишь отвлечённую мину, пока Брок занят шебуршением непонятной херовины в сухих ладонях. — С сохранением дистанции будет проблематично, нахер... Объект уже вступил со мной в близкий контакт, и кто-кто, а я позиции сдавать не буду, — наконец-то зелень потворствует нырянию в неё, прилепая к знакомым кофейным радужкам. Им, полным иступления и немого: «Да ты шутишь!», подмигивают, побуждая оскалиться в следующую же секунду. — Я сейчас, верно, ослышался? — показывает зубки и сщуривает один глаз в скептизме, крутя пальцем возле уха, веко дёргается мелкой, нервной дрожью. — Не играй со мной в солдатиков, — шипит бриташка от нехватки слов, от беспомощности в сём раскладе: отказать не способен ни в какую, так ещё и проследил тень упрёка, дескать кто первый к кому полез. Бритый подступает ближе к дивану, походка его маленько скованнее, будто он щадит повреждённый бок, и от этого теряется привычная, излучающая полный контроль обстановки вальяжность, превратившаяся в осторожность. Как вдруг кожу на лбу колит обратная сторона ободка, кой при приближении успевает почти филигранно и незаметно опустить на лысину командир. Прищур перебрасывается и на вторую мигалку, немо выражая все те, неозвученные чертыхания. Рамлоу не грохочуще хохочет, напротив — затих, едва наклонив подбородок в сторону в неосознанном порыве отпечатать в памяти Деккарда с зайчьми ушами и держащимся на честном слове бантиком, помотанно-грозный вид с оттенком возмущения. Напряжение лба и сужение глаз противоречат мягкой линии чуть разомкнутых губ. — Уж я-то наигрался на девять жизней вперёд, поверь, — скрещивает руки на груди военный, неторопливо вникая в суть проговорённых фраз. — Ворчи сколько влезет, зай, главное — не гони. Что не произнесёт командир, у Дека накатывает волна негодования, ведь везде присутствует колкость или то, чем его прямо-таки осаждают. К слову, здесь функцию выполняет вызывающее неодназначные эмоции «зай». Он хрипло выдыхает, и звук больше похож на рычание, сорвавшееся с тормозов. Ребром ладони ударяет по забавно стоящим ушам, сбивая ободок на пол, те улетают фиг пойми куда, ясно одно — далеко и, поди, навсегда. — Твоя настойчивость, Рамлоу, пахнет глупостью за версту, — цедит Шоу сквозь до скрипа стиснутые зубы, при этом жевательная мышца на его правой скуле прыгает. Мотив, стоящий получения и насморка, и кашля, по его мнению, придурковат. — Видишь же... — не договаривает, потому что дальше надо признать слабость, с этим сложнее, чем с руганью. Наёмник делает короткий, резкий жест в сторону своего бока, намереваясь махнуть показно рукой, но движение прерывается внезапной судорогой, заставляющей его на миг согнуться. Мышцы пресса болезненно съёживаются, защищая повреждённое место, и по лицу Шоу, обычно каменному, пробегает тень чисто физиологического страдания, которое он тут же давит, выпрямляясь с таким усилием, что на его висках проступают капли пота. Вот швы брутал порвать ни капли не боится, причём зря. Командир прекрасно видит это, шибко хорошее расположение в комнате даёт лицезреть первым планом. Видит и игнорирует — демонстративно. Уголок его рта дёргается в усмешке, которая не дотягивает до глаз. — Вижу. Смотрю на красоту, которая ноет, — он медленно обходит утлый диван. По правде, раненый боец здесь не один, ведь поясница, действительно, отзывается тупой ломотой после сегодняшних перегрузок. Следственную тягучую неспешность даже не скрывают, будто давая Деккарду время среагировать, оценить угрозу. — И думаю: нету таких болезней, что бы не лечил сон в моих объятьях. Поднимает руки, как хирург в операционной, ладонями к себе и шевелит средними и указательными пальцами, подзывая и опуская голову, отчего теперь проскальзывает мысль, что это не операция, а спарринг. — Ты всегда был прекрасным врачом, Рам. Особенно в части доведения до рецидива, — остроумно дерзит Шоу, расширяя на мгновение веки в придаче зловещности. Ауч. Военный кивает не единожды, выражая под тем: «Вот как, значит». Дек по горячим следам совершает полукруг возле дивана, съеживаясь от тягости передвижения, кою ему было под силам стерпеть, но не без сопутствующих мук. То ли дух выходит, то ли удар наносит горячка. На периферии зрения мелькают тени, ненастоящие чёртовы тени. Глаза врут сами себе, ну и предательство. — Отставь препирательства. Сойдёмся на том, что оба скучали, — Брок бросает фразу почти шёпотом, и в тот же миг его рука, тяжелая и быстрая, несмотря на боль в спине, описывает короткую дугу. Лысому в темечко не то что бьёт, а прямо-таки знатно прописывает осознание грядущих неумелых тисканий, что-то вроде игривого трёпа от человека, который большую жизнь провёл в горячих точках и потных спортзалах, одним словом — на службе. Разумеется, игрища все из разряда «грубо». Карие глаза округляются от опаски услышать хруст рёбер из-за сдавки в районе его Ахиллесовой пяты — бока. И тем не менее лысый не учитывает одного: Рамлоу, способный выйти на бой против сверх человека (про то, как он ломает простых людей, говорить нечего), не планирует причинить ему вреда, пусть и это противоречит его природе, воинствующей и бесжалостной. Когда командир ставит ногу перед британцем, происходит плавный, почти ласковый замах, целью коего является — перекинуть через собственное бедро, с акцентом не на мощь, а на выведение из равновесия и использование энерции. Объясняя проще — всего-навсего мягко положить на подушки с имитацией приёма. Брок даже не хватает по-настоящему, просто кладёт ладонь на ту неповреждённую сторону корпуса, чувствуя под пальцами напрягшийся мышечный корсет, и тянет на себя и вниз, перенося вес тела. Не на того напал, упустим факт, что шуточно. Рассудок бывшего солдата спецназа под действием лихорадки не воспринимает хиханьки-хаханьки. Инстинкты срабатывают на опережение, ещё до того, как мозг отдаёт команду, побеждая боль. Стоит учесть... Температура подкашивает отточенный механизм: зачем-то хватается за пояс брюк Рамлоу, просто ни туда, ни сюда, и одновременно правая нога делает точную подсечку по опорной лодыжке. Последний находится достаточно настрёме, дабы без нонсенсов противостоять. Вернее сказать, находился. Матёрого бойца сбивают дрожащие, ледяные пальчики и странность выбора их размещения — долбаебизм, но кровь по венам разгоняет. Их равновесие, и без того шаткое, рушится. Бухаются на продавленный диван с грохотом костей, целых, и на том спасибо. Воздух выходит из лёгких обоих, но по-разному: Рамлоу — тяжёлым «кх-а», Шоу, на башку коего вновь накинулся капюшон — сдавленным, болезненным стоном, который он тут же, стиснув зубы, превращает в шипение. Пружины жалобно взвизгивают, чего не могут позволить себе сдержанные, пройдящие через ад мужчины на свой не первый — и даже не второй — десяток. Телевизор на деревянной тумбе оживает, поскольку чья-то пятка вмазала по кнопкам пульта. Рамлоу, оказавшийся снизу, лишь хрипло крякает, благородно и вынужденно приняв на себя вес Шоу и собственный — спасибо тренированной спине, хоть она и ныла жуткой болью. Нет время и место плакаться, если о первостепенном — квёлого лысика он поймал, не дал удариться. — Иди к чёрту, — морщит рожу наёмник, как только в виски стучится понимание происходящего. Ошибочно безобидное действие было принято за угрозу, его косяк. Брок бы проехался по чудоковатости техники, чисто по-тренерски, но берёт и смалчивает. Ему будто пытались не помешать провести бросок, а штаны стянуть. Победителей не судят, сработало же. Быть придавленным разгорячённым, прорисованным телом Дека — больше благодать, чем наказание. Херня лишь в том, что он дрожит и жаром пышет. — Чего набрасываешься, зайчонок? За бочок кусать не буду, — в въевшейся в образ командира грубоватой манере иронизирует, пока мозолистая ладонь пролезает украдкой под расстёгнутую кофту, и очерствевшие подушечки не барабанят туда-сюда по линии позвоночника. По спине лысого пробегает волна тепла от горячего прикосновения, ухо верно прижимается к умеренно дышащей груди, ощущая холодок железного жетона под тонкой материей майки. Покрасневшие веки с паутиной капилляров с трудом позволяют открыть их, зыркнув на мыльное свечение из-под ресниц — ящик передаёт новогоднюю мелодраму, где всё кончится хорошо, не иначе. Так и бывает. В кино. —... Если б я набросился, то штанов бы на тебе сейчас не было, — сипит Дек, каждая мышца в его боку горела огнём, в башню стреляли из пулемёта. Трепыхающийся выдох в двух сантиметрах от шеи Рамлоу, протиснувшийся сквозь слабые челюсти при попытке навалиться на локоть, отпустив — да-да, только сейчас хватает мочи с ними расстаться — брюки, и приподняться. Вторая ладонь командира, покрытая шрамами прошлого, удерживает затылок, мешая усилиям больного. — Тш-ш, а ну лежать, — бурчит он, но голос срывается на низкую, утробную ноту, лишённую привычной едкой окраски. Это приказ, замаскированный под предложение, которое нельзя отклонить. Бритоголовый беззлобно шикает, не унимая гордости и не имея готовности сдаться под натиском своего организма: «Ишь раскомандовался». Ой, строптивый, ой, строптивый. Ворчит и опускает щёку вновь на прежнее место, ведь в целом обзор на фильм что надо был. — Раскомандовался, — утомлённо и сурово подтверждает Брок, наклонив шею и ткнувшись носом в пахнувшую пеной для бритья макушку (упустим древесные ноты, рьяно ударяющие по нюху). Шоу не может не почувствовать, как колит осторожная щетина Рамлоу, однако не ерепинится, ведь, по-честному, ему вовсе то не неприятно, напротив. Командир прислоняется губами к черепу, только сейчас заметив ответное тепло. Не мертвец. Может, ещё поживёт денька два. К хренам то, что он был лишён выходных до сего дня! Он бы не смог избавить себя от преследующей паранойи, ведь её изгнало только возвращение Дека, покоцанного и больного. Выжженные годами злобы ореховые глаза то и дело слезают с экрана ящика на профиль британца в полумраке: контур челюсти, виска, сомкнутых ресниц. Раньше то был объект, что необходимо устранить, теперь — рубеж, что необходимо удержать.