тафгай

У Чонин так сильно болит всё тело, что она думает просто проспать завтра весь день. Но она продолжает бить Чанбин буллиты уже час — всё, лишь бы вернуться к Сынмин с нормальной остывшей головой, лишь бы, блин, перестать трусить перед ответственностью за своё поведение. Она не думает над тем, как ударять. Лупит как хочет, как в моменте в голову взбредёт — и Чанбин, храни господь её терпение и отзывчивость, покорно ловит шайбу одну за другой. Хотя, конечно, её тоже уже пора отпустить. Жена скучает — наверняка писала и просила Чонин вернуть ей Со, но та же нихрена в телефон не смотрит. Сейв. Чонин не знает, чего хочет добиться. Злости на мать уже даже нет — но если и осталась, то её всю перекрыли горькое разочарование и стыд. Снова сейв. Ладно она не та дочь, которую хотели бы видеть в её семье — и хоккеистка, и лесбиянка, и с короткой стрижкой, и накачанная, и с тату, и с проколами, и не с самой лучшей успеваемостью, просто полный съезд башки её родителей, — она ничего не собирается с этим делать, проблема совершенно не в ней, просто обидно каждый, нахрен, раз. Но ничего не руинить с Сынмин в отношениях так скоро можно же было? Можно. И написать ей всё ещё можно, и извиниться за молчание можно, и объяснить всё можно и… Она так не готова видеть её такой же злой или огорчённой. Худшее наказание на свете. И ведь Чонин сама виновата. Ах. Господи. Она почти рычит от досады, когда ударяет клюшкой. Сейв. Сейв. Гол — почти случайный. Чанбин хороша. Ян не считает, сколько раз попала и не попала, ей нужно просто сделать хоть что-нибудь с тем, что она чувствует. Но с изначальной злостью она справилась, весь остальной негатив — уже сфера не ударов по груше или шайбе, а разговоров, и Чонин такая маленькая трусиха для них, и она ощущает себя в замкнутом круге, и… Она расстроена. А сильное расстройство для Чонин — это злость. В такие моменты ей не хочется ни с кем разговаривать о том, что её расстроило, потому что обычно это не оборачивается ничем хорошим, и она выпускает пар в спорте: бегает, качается, бьёт грушу, гоняет шайбу — до тех пор, пока не почувствует себя лучше или не свалится от усталости. Что угодно, лишь бы не навредить никому и не сделать хуже себе, но ей не всегда удаётся побыть наедине с самой собой и справиться без последствий. Особенно её злость неудобна на льду: Чонин, как правило, отлично контролирует свою силу во время игры, однако стоит только чувствам овладеть её головой, так она начинает перегибать и получать штрафы. Девочки из команды справедливо пытаются привести её в чувство, и Чонин, пусть в ответ грубит и огрызается на эмоциях и адреналине, потом бесконечно благодарит их за воспитательные встряски, терпение, любовь и профессионализм, не позволяющие им просто пиздануть её клюшкой по лбу. Они знают свою нападающую. У них уже нет стычек из-за особенностей её характера, как раньше. Её команда стала относиться к этому настолько проще, что не стесняется поддразнивать её, называя тафгаем. Сынмин, когда впервые услышала это, спросила у Чонин, что это значит. Тогда она вдруг почувствовала, что ей неудобно объяснять своей девушке-шахматистке, что это ребята, которые ввязываются в драки на льду, типа, специализация такая. Да, мастерство уже ценится больше, тыры-пыры, у мужчин всё не так стрёмно и грубо, как десятилетия назад, а у них и не было никогда, потому что им наоборот пришлось отвоёвывать своё право на конфронтацию, но в сущности… Драка есть драка. И Чонин не стесняется грамотно пользоваться своей силой. Но за безрассудство ей уже стыдно. Сынмин посмотрела на неё… не с неодобрением, скорее удивлением, и сказала: — Как твоя девушка, а не сокомандница, никогда бы не сказала о тебе как о тафгае. Чонин не стала развивать эту тему дальше, потому что это не самая красивая её черта, далеко не из тех, которые Сынмин хочется показывать. Да, конечно, рано или поздно она узнала бы, вообще-то уже знает, и то… вряд ли до конца понимает, что происходит. Чонин выбрала самую ужасную тактику из всех: загадочно обозначить, что будет мало писать сегодня или даже в ближайшие дни, и свалить в туман на целый день. И ей безумно, просто ужасно неудобно. Она и так не хотела, чтобы Сынмин видела её такой, так ещё и сделала из-за этого глупость и трусит разобраться с ситуацией. Дура, блин, самая настоящая. Сейв. Гол. Сейв. Гол. Надо заканчивать — хотя бы из уважения к Чанбин и её свободному времени, которое она тратит на младшую. Сейв. Сейв. Гол. Ещё немного. Чонин думает о сдержанности, самообладании и сосредоточенности Сынмин — и она действительно почти всегда такая (её самая сильная паника случилась буквально при виде полуголой Ян), спокойная, оценивающая, просчитывающая. Кажется такой, даже когда изолирует себя от любой интеллектуальной деятельности. Даже когда дразнится и заигрывает. Сынмин с терпением королевы часами сидит над шахматными партиями и книгами. Она никогда не покажет человеку по другую сторону доски, что нервничает, делая это тихо и незаметно, а наружу достанет только хладнокровную уверенность. Чонин порой может сойти с ума, если не отпинает грушу со всей дури. Она может подраться на льду до штрафа и наговорить грубостей кому-то, кто насядет на неё, пока она взвинчена. И так боялась, что обидит Сынмин, а теперь в принципе не получается с ней поговорить — всё равно обидела. Моральное бессилие, которое она пытается одолеть физической силой. Тафгай. Дура. И всё испортила. Её тело болит. Голова, руки, ноги, пресс, плечи, спина. И в конечном итоге это не приносит ей того облегчения, которого ей хотелось бы. Чонин решает, что ещё две атаки и хватит, когда Сынмин появляется на трибунах. Сначала она думает, что ей кажется — накрутила себя до галлюцинаций, но это же ерунда. Ким действительно вот, в пальто, с широким клетчатым шарфом и сумкой через плечо, на второе красиво ниспадают тёмные волосы. Чонин замирает, не дыша. Сынмин идёт к калитке. Издалека её лицо кажется спокойным, но стоит ей остановиться и помахать рукой, как у Ян падает вниз сердце. Чанбин на воротах снимает шлем и перчатки, молча согласная с тем, что с них на сегодня достаточно. Что хватит Чонин молчать и прятаться. Крепко держась за клюшку, она подъезжает к Сынмин выверенными движениями. Та начинает говорить только когда на Ян уже тоже нет шлема — и неожиданно с маленькой улыбкой: — Привет. Я тебя потеряла, — на её лице можно много чего найти: облегчение, оживление, волнение, мягкость, вопрос. Но почему-то только не злость. — Хёнджин сказала, что ты с Чанбин на тренировке. Я подумала… забрать тебя, может быть. Хотя бы проводить. Поговорить, в общем. Чонин стоит с опущенной головой, боясь, что если будет дальше смотреть ей в глаза, то найдёт там если не раздражение, то разочарование. Она жмурится сильно-сильно и выдавливает: — Ты злишься? Секунда паузы уходит на короткий вздох, а не обдумывание ответа — он у Сынмин простой, чёткий и достаточно тёплый, чтобы Чонин захотелось расплакаться: — Нет. Переживаю. — Прости. Я… — оправдания застревают в горле, каждое звучит так жалко, но она всё равно пытается сказать хоть что-то своим дрожащим надломленным голосом: — Вообще не могла взять телефон в руки. Совсем не… не могла разговаривать. Потому что никому бы лучше от этого не было. — А теперь? — тихо интересуется Сынмин, слегка наклоняя голову. Чонин выпрямляется, но уже так, что её глаза смотрят наверх, делает глубокий вздох и просит: — Сейчас, подожди, я выйду, ладно? — Если хочешь ещё покататься, то катайся. Чонин мотает головой. Боже, ей никогда ещё не было так стыдно перед кем-то очень важным. — Нет, надо Чанбин тоже отпустить уже. Я её замучила. И недовольная жена дома ждёт. Сынмин насмешливо фыркает и отходит от калитки, давая Чонин выйти. — Хорошо. Ты права, она действительно очень недовольная жена. — И ты? — спрашивает Ян стеснительно и глупо, дуя губы. Что бы ни случилось сейчас, она ужасно рада, что Сынмин пришла за ней сама. — Кто? Недовольная жена? Конечно. Не гладят, не целуют, не пишут, что любят, не возвращаются ужинать со мной. Просто караул, — она цыкает, неодобрительно качая головой, и Чонин непроизвольно улыбается от того, что она дразнится. Это смешно. И слишком милосердно для неё. Чанбин выходит с площадки следом — ожидаемо взмокшая и уставшая. Перед ней тоже неудобно, хотя Ян знает, что она рада помочь. Твою мать, ох. — Привет-привет. Я уже думала сама позвонить тебе, чтобы ты вытащила её отсюда. — Привет, онни, — посмеивается Сынмин. — Почувствовала твой крик о помощи, получается. Чонин переобувается, жалея, что её волосы не закрывают лицо. Если сокомандницы не могут стукнуть её по лбу клюшкой, то… Ей хочется сказать, что, может быть, хотя бы Сынмин сможет. Но правда в том, что она тем более не сможет. Как твоя девушка, а не сокомандница, никогда бы не сказала о тебе как о тафгае. В ней слишком много ответной нежности к Чонин, верно? Настолько, что она не знает, как вся благодарность за это поместится в её сердце, уже занятом стыдом и виной. Может, и не поместится. Может, всё это выльется сейчас наружу целым смешанным потоком. В раздевалке они с Сынмин уходят глубже, прячась среди шкафчиков, Чанбин же — Чонин её не видит, но уверена, что там должен сиять нимб, — остаётся практически у входа. Ян переодевается молча, и, снимая с себя форму и экипировку, чувствует себя так, будто неделю носила доспехи не снимая. Она ляжет — и больше не встанет. Даже в душ решает сходить дома (в любом), потому что сейчас её сил едва хватает на застёжки, молнии и пуговицы. Сынмин сидит прямо перед ней на скамейке, положив пальто рядом. Ждёт. Не наблюдает, но посматривает. Чонин в ответ нет. Она знает, что будет, если она увидит на её лице одну любовь. Пусть… пусть хотя бы Чанбин уйдёт сначала. И она действительно собирается на невероятной скорости: пока Чонин складывает форму в сумку, она уже выглядывает из-за шкафчиков, чтобы отдать ей ключ от раздевалки, который нужно будет вернуть на выходе. — Давай, приводи себя в порядок, — Чанбин по-доброму треплет её по голове. — Послезавтра тренировка, проинспектирую, как дела, если не увижу тебя завтра на парах. Пока, Минни, была рада тебя увидеть! Чонин кивает — всё, на что хватает сил. Чанбин уходит, Чонин поднимает глаза на Сынмин и… — Я скучала по тебе. Её сил и места в сердце не хватает на то, чтобы не плакать. Чонин закрывает лицо руками и хнычет, чувствуя как оно искажается от нахлынувших горячих слёз. Она… она так хотела сказать что-нибудь… хотела объяснить, хотела быть понятой и прощённой, хотела, чтобы всё прошло бесследно, чтобы прошло как можно лучше, хотела быть самой хорошей, хотела вернуться смешной и нежной, как и всегда… — Мне так стыдно. Прости меня. Сынмин встаёт и обнимает её. И когда она шепчет ей «моя лисичка, моя маленькая лисичка», Чонин себя так и чувствует. Когда она шепчет ей «я не злюсь на тебя», Чонин слышит «я люблю тебя». Она плачет в её руках пару минут, прежде чем севшим от слёз голосом рассказать — Сынмин заслуживает знать, даже если речь о вещах, которые она не заслужила испытать на себе. — Я… когда я сильно расстраиваюсь, я злюсь и в таком состоянии не могу ни с кем разговаривать о том, что случилось, потому что я слишком эмоционирую и могу кого-то задеть. Особенно если меня настойчиво ковыряют. Я кого-то обижаю, и в итоге мы вдвоём чувствуем себя плохо. Я просто… перевариваю это всё где-то внутри себя, бью грушу, бегаю, играю — что-нибудь, чтобы стало легче. Потом разговариваю, если в этом есть необходимость. Сынмин не перебивает её даже в паузу, только гладит по голове, пока Чонин пачкает её слёзами и соплями, думая обо всём, что случилось и происходит сейчас. Но только сейчас она ощущает себя по-настоящему спрятанной и утешенной. — Я говорила с мамой вчера поздно вечером, Мин, это всё так ужасно. И я так бессильна перед тем, чтобы что-то изменить и стать в их глазах лучше. И я поняла, что слишком расстроилась из-за этого, и мне нужно было выпустить пар. Я не хотела врать тебе, что буду писать мало, я правда… собиралась, правда, но не думала, что мне станет настолько тяжело, что я не смогу брать в руки телефон и побоюсь писать. Я целый день занималась, а потом стала думать, что молчу так долго, что ты уже наверняка злишься на меня. И мне было так страшно рассориться с тобой, что я всё испортила. Я сама ужасно устала и накрутила себя, и ты переживала, и в итоге я никому не сделала лучше, мне жаль. Но я так рада тебя видеть, спасибо, что ты пришла за мной и не злишься, н-не сильно по крайней мере, я… Чонин в ужасе слышит, что начинает просто тараторить и заикаться, и тогда Сынмин мягко вмешивается: — Спокойно. Спокойно, всё хорошо, — она отстраняется и заглядывает ей в лицо, ласково положив руки на мокрые щёки. Это первый раз, когда Чонин плачет при ней — она в принципе это редко делает. — Я поняла тебя, Нинни. И сейчас хочу только чтобы ты отдохнула. Если согласишься со мной, то могу предложить добраться до чьей-нибудь комнаты, поужинать и гладиться. Что захочешь, просто вместе. Ладно? Это звучит как благословение. Чонин разбита и благодарна, и ей всё ещё стыдно, но так хорошо, так бесконечно хорошо… Она всхлипывает, снова вцепляясь в Сынмин покрепче. — Ладно. Да, пожалуйста… — останься? Останусь, если можно? — давай вместе. Сынмин вместо ответа вслух гладит её по спине — и этого достаточно. Чонин тяжело дышит, но уже плачет не так сильно, всхлипывает только когда слышит «всё хорошо, малышка, я держу тебя». Спасибо ей за это. Спасибоспасибоспасибо. Они стоят так несколько минут, пока слёзы Чонин не проходят совсем, оставив после себя одни покрасневшие глаза и влажные следы на лице. Вообще-то им пора бежать домой, но когда они отодвигаются друг от друга, то вдруг так же молча сходятся на том, что хотят поцеловаться. Сынмин неуверенно наклоняется снова, замерев на полпути, но потом продолжает его, когда Чонин тоже подаётся вперёд. Они тихо хихикают и смущённо клюют друг друга в губы несколько раз, прежде чем углубиться. Ян чувствует привкус соли и тепло. В раздевалке совсем тихо, можно услышать одни их маленькие чмоки, и то только если встать поближе. Чонин думает, что дождётся, когда Сынмин отстранится, но она этого не делает, будто решив то же самое. И так они целуются минута за минутой, неторопливо, уже покусывая и оттягивая губы по очереди. Между ними проскальзывают вздохи, тонущие в соединении их ртов — и никто не прерывается. У Чонин начинают подкашиваться коленки, Сынмин слегка подталкивает её к шкафчикам, пока она не упрётся в тот закрытый, который находится рядом с её, — всё одновременно, как идеально слаженный механизм. Чонин внезапно чувствует полуобнажённой спиной холод металла, и её едва ощутимо выгибает от этого. Хотя в таком положении Сынмин сложно не уловить её движение, и рука в ответ крепко сжимает талию Чонин. Ох, блин. Ян хочется поцеловать ей лицо и шею, и она вдруг не отказывает себе в этом: губы всё время остаются на Сынмин, только лишь передвигаются на щёку, скулу. Ким издаёт тихий вздох, не возражая, даже напротив чуть наклоняет голову, подставляясь и пытаясь получить ещё. Чонин осторожно заправляет прядь прямых волос за ухо, чтобы не мешались, и целует Сынмин в мочку и краешек раковины. С шеи волосы тоже приходится откинуть, и Ким в готовности почти заваливает голову набок — Чонин зарывается носом в открытое место, жмётся губами и… — …да посмотрю я, посмотрю, не нервничай. Чанбин зачем-то вернулась. Блять. Но они с Сынмин вместо того, чтобы отпрянуть друг от друга, наоборот вжимаются в друг друга сильнее, будто пытаясь сжаться в клубочек, и замирают, не дыша. Чонин прикрывает глаза, молясь, чтобы Чанбин не прервала их так неловко и резко. — Ты уверена, что не оставляла его в шкафчике? — она разговаривает негромко, и Ян даже не понимает, она в курсе, что они пока ещё здесь? Будет ли она… заглядывать сюда? Наверняка понимает. Точно понимает. И поэтому заглядывать без надобности вряд ли будет — если вещь где-то там, по другую сторону стены из шкафчиков. Сынмин сглатывает. Тоже ждёт. — А, да, у тебя нет… На скамейках и под ними не вижу. Блин, ты реально хочешь, чтобы я по полу ползала? Тебе повезло, что я достаточно тебя люблю для такого и не хочу разрушения вашего с Хани союза. Господи боже. Как долго это продлится? Рука Сынмин всё ещё на талии Чонин, её лицо зарыто в чужую шею. Так тепло и приятно пахнет. Можно отстраниться, можно подать голос и помочь поискать, можно не совершать рискованных действий… Но Чонин так не хочется. Честно говоря, всё, что ей нужно — это продолжить. И под болтовню Чанбин по телефону, ведомая чем-то непонятным, опасным и горячим, она всё же прижимает язык к шее Сынмин. Её выгибает в спине, но она не издаёт почти ни звука. Не стучит и не отталкивает Чонин в просьбе прекратить, мгновение спустя — сталкивает их бёдра так близко, как только может. Потом поцелуй в шею. Ещё один. И ещё. — Ах, я, наверное, вижу его. Как он попал туда? Ты его пнула, что ли? Ладно-ладно, неважно кто, просто не разбрасывайся такими штуками. Сейчас достану. Чонин лижет Сынмин шею практически без стеснения, и той приходится закрыть рот свободной рукой, чтобы не всхлипывать. Сердце стучит как безумное — от риска и возбуждения. Уже даже не хочется думать о том, что они делают — Чонин просто такая жадная, такая наглая, ни минуты не потратит впустую, когда рядом есть Сынмин. — Чонин? Будет в порядке, я думаю. Сынмин о ней заботится, так что… Обязательно. Как только Чонин доведёт её до маленького исступления. Например, когда… — Тогда завтра тебе передам, окей? Ага, ладно. Хани привет. Тебе пока. Когда Чанбин почти завершает звонок, Чонин отодвигает ворот лёгкого свитера Сынмин и кусает её в переход между шеей и плечом — с силой, как вампирша. Ким дрожит и дёргается в её руках, и Ян даже не представляет, как крепко ей приходится зажимать рот, чтобы не заскулить. Воцаряется молчание, и они снова замирают. Кажется, будто Чанбин слышит их сердцебиения и по ним легко догадывается обо всём, что происходит. Она насмешливо фыркает и… да. — Долго не задерживайтесь, фрикушницы. До дома хоть доберитесь. И это она говорит, даже не заглядывая к ним. А потом снова уходит, и Чонин чувствует, как Сынмин обмякает в её объятиях. Ах, господи. Какова вероятность, что обе жены начнут дразнить их за это? Но Ян сейчас не так сильно это и волнует. Просто интересно, что это, нахрен, было? — Чонин, боже, — Сынмин выдыхает, выпрямляясь. — Я думала, что не сдержусь. Чонин надувает губы. — Перестаралась? Ким качает головой, поправляя свитер и волосы, но так и не выпутываясь из её рук. — Нет, всё нормально. Просто внезапно. Хочешь, эм… продолжить дома? Чонин только сейчас думает об этом как о реальной перспективе. Но прислушавшись к себе и подумав о том, как бы это выглядело в целом, решает, что пока нет. Не сегодня — тем более что прям секса-секса у них ещё не было (хотя что считается? Короче, до трусов не доходили, вот), для этого нужно более стабильное и сосредоточенное состояние, чем у Чонин сейчас. — Не хочу, чтобы это выглядело так, будто это секс для утешения из-за моего настроения, — тихо отказывается она. — Это не плохо, если бы это помогло тебе отвлечься и расслабиться, — легко отвечает Сынмин, но Чонин тотально не намерена руинить важный этап. — Нет. Лучше просто погладить, я думаю. Ким улыбается ей и чмокает в щёку. — Хорошо. Не настаиваю. Одевайся, красотка, а то мы и вправду немного задержались. Чонин ещё не сказала ей столько слов — но уже знает, что никогда в полной мере не передаст ими, как сильно её любит.

•••

Весь небольшой путь до комнаты Чонин чувствует больше сил и энергии, чем до этого — от Сынмин рядом, от того, что всё не так плохо, как ей казалось. Однако упав на кровать, всё её тело резко вспоминает, что сейчас умрёт от физического и морального перегруза. — У меня всё болит, — беспомощно жалуется она, не способная даже подняться обратно и нормально раздеться. — Сильно? — спрашивает Сынмин, пока ходит рядом, видимо, раскладывая их вещи. У них уже в порядке вещей немного хозяйничать друг у друга. — Угу. — Может, нужно что-нибудь из обезболивающего? Чонин почти не думает над ответом и едва открывает рот, пока бормочет: — Нет, не надо пока. Просто нужно отдохнуть. — Хорошо, — без возражений соглашается Сынмин и присаживается на кровать, кладя ладонь ей на спину. Вот бы погладила... — Тогда сбегай пока в душ, я закажу что-нибудь, ладно? Что хочешь? Душ. Душ, да, блин, надо обязательно. Чонин переворачивается с кряхтением капитана, потерпевшего кораблекрушение и только-только прибившегося к берегу. И в таком случае у него, конечно, только одно желание. — Хочу объесться курицей до тошноты. Сынмин с доброй насмешкой фыркает, залезая в телефон. — Поняла тебя. Чонин, уставившись в потолок и болтая свисающими с кровати ногами, решает, что им нужна полная моральная компенсация. — А ещё у меня где-то было вкусненькое пиво. Хочешь? Сынмин хмыкает. — Полный читмил? Хочу. Отлично. Чонин остаётся только не попытаться перегрызть себе шею в ванной — и это будет идеальный вечер. Сынмин целует её перед тем, как отпустить в душ, и та смущённо отказывается от помощи. Наконец снимет с себя всё и залезет под горячую воду сама — а потом никуда, накидает им с Минни вещей для гнезда и там останется с ней жить. Да. Да, так и сделает. Она шумно выдыхает, прикрывает глаза и встаёт под поток воды. Сынмин лучшая. Сынмин, кажется, святая. Она действительно не выглядела злой ни при встрече, ни в раздевалке, ни по пути домой, пока Чонин спрашивала её, как прошёл день. Она позволила им отложить разговор на попозже, когда ей станет легче. Она решила, что ей нужна забота, а не ругань. Не сказала, что Чонин плохая, дура, истеричка, тафгай, но сказала, что делать глупости и ошибки из страха, носить в себе что-то неприятно сложное и не быть чисто белой или чисто чёрной — это в порядке вещей. Сказала, что то, что Чонин струсила, замолчала на весь день и заставила её волноваться, не отменяет того, что она всё время очень нежна с ней и никогда не хочет ранить её специально. И как Ян хочется, чтобы Сынмин всегда была в порядке, так и ей хочется того же самого для Чонин. Простые слова, прописные истины — но от очень дорогого, очень ценящего её человека, поэтому не плакать снова, пока она думает об этом, не получается. Чонин отмокает основательно: чтобы расслабить мышцы и не возвращаться зарёванной. После этого ещё рассматривает себя в зеркале пару минут — заёб страшный, остаётся надеяться, что любимая женщина, вкусная вредная еда и пиво всё исправят. И подстричься надо. И корни отрастают. Когда-нибудь у Чонин всё обязательно будет слава богу, но внешний вид волнует её сейчас меньше всего остального, поэтому она откладывает запись в парикмахерскую на потом, одевается (если можно так сказать) и возвращается в комнату в одном белье. Ей лень надевать что-то ещё. Она обычно так и ходит, а Сынмин уже всё видела. Хотя всё равно немного смущается, когда отрывается от телефона и поднимает глаза. Но, быстро опомнившись, улыбается, ложится поудобнее и протягивает к ней руки. — Иди сюда. Почешу тебя, лисичка. Чонин не нужно просить дважды. Мгновение — и она уже ползет к Сынмин по кровати, усаживается на неё, накрывая всем телом, и целует. Ким под ней тихо, довольно мычит ей в губы, и Чонин замечает, что она успела похозяйничать в её вещах ещё немного. Кое-что она оставляет специально на следующие разы, а кое-что принципиально ворует у своей девушки — обычно очаровательно большие ей футболки. Ян чувствует свой запах на ней, она в её одежде, в её комнате, собирается целовать её весь вечер — и от этого становится так тепло и спокойно. Одной рукой Сынмин гладит и почёсывает ей голову, как и обещала, второй — водит по почти голой спине, и в этом тоже много-много близости, которая Чонин безумно нравится. Запереться ото всех, перестать считать часы, представить, что мира вне кровати не существует, сплестись в горячий клубочек, перестать различать, где заканчивается граница тела одной и начинается второй, и стать самим ощущением расслабленности и безопасности — всегда один из лучших моментов в их отношениях. Поцелуй становится похож на тот, который был в раздевалке. Они несильно кусаются, как котята, оттягивают губы и ловят ими общие вздохи. Чонин не помнит, чей язык коснулся чужого первым, но ей нравится маленький беспорядок, который они разводят. Может быть, Сынмин пытается притормозить их, когда отстраняется и хрипит в самое ухо «моя нежная красивая малышка», но делает только хуже именно поэтому. Тон. Дыхание. Маленький укус. Нет, кажется, не пытается нихрена. У Чонин по телу бегут мурашки, и она издаёт тихий стон. Ей хочется сказать «твоя». И делай со мной что хочешь. Целуй куда хочешь. Расстёгивай что хочешь, снимай что хочешь, трогай где хочешь. Может быть, её голова и тело всё ещё слишком перегружены для секса, но ей очень нравится это ощущение в моменте — что всё впереди и что она уже заранее согласна на всё, что Сынмин ей предложит и что они разделят. Какое-то время она просто горячо дышит Чонин в шею, не шевелясь, а потом будто пробует ещё раз: — Моя чудесная девочка, — Сынмин мокро втягивает кожу в рот, и Ян чувствует, как обмякает на ней совсем, обессиленно и побеждённо. Она действительно вдруг нашла, на что надавить, чтобы ту тряхнуло. — Хочу позаботиться о тебе. — Минни, стой. Губы с шеи исчезают в момент — и Сынмин под Чонин выглядит такой же возбуждённой. Но удивлённой. И радостной, и нервной, и как-то у неё получается всё это уместить в смешок и слова: — Ах, прости. Тебе правда такое нравится, да? Чонин роняет голову обратно с тихим стоном. О, блять, они правда должны разобраться с этим в какое-то ближайшее время, да, ха-ха? Господи боже. Телефон Сынмин вибрирует. — Надо за едой сходить, — говорит она, как будто не решилась только что нащупать то, от чего у Чонин гарантированно сломается и потечёт мозг. Но по её севшему голосу слышно, что она всё ещё не отпустила пару последних минут. — Подождёшь меня немного? Чонин ничего не остаётся, кроме как слабо кивнуть и скатиться с неё. — Сама справишься? Сынмин улыбается ей, торопливо слезая с кровати. — Конечно. Разлёгшаяся на её тёплом месте Чонин потягивается, и по лицу смотрящей на неё напоследок Ким видит, насколько она ей нравится в таком виде и как не хочется от неё уходить. — Возвращайся поскорее, — Чонин лениво машет ей рукой. Часть ужасной боли в мышцах перетекает в приятную истому — вот так вот, поцелуйчики сработали вместо обезболивающего. — Твоя любимая жена не должна скучать и оставаться голодной слишком долго. Сынмин, накидывая пальто прямо поверх домашней одежды, прищуривается и дразняще подхватывает: — А то покроется плесенью и перестанет видеть во мне родную душу? — Да, — просто соглашается Чонин, окончательно расслабляясь и прикрывая глаза. — Превратится в благородный вонючий сыр. — Надо успеть. — О нет, я уже чувствую, как моя нога становится дырявой. Поторопись, дорогая. Сынмин весело хмыкает и выходит. Ян остаётся одна и надеется, что не заснёт за те пять минут, что её не будет. Хотя, может, если думать о своём сумасшедшем дне сегодня или сексе, то хрен она даже задремлет. Чонин думает о голосе Сынмин в своей голове: «я оставила тебя на полминуты, ты чего ревёшь опять?» — и это смешит её. С фырканьем наружу выходит желание снова загнаться — отдых, отдых, отдых, им обеим это нужно, ещё успеют обсудить, — и остаётся… А что остаётся? Запах Сынмин. Её тепло, которое Чонин поддерживает своим телом сейчас. Она осматривает его, хочет вернуть Ким на себя, под себя или положить рядом с собой — ничто не чувствуется так же хорошо, как её кожа, ни одна вещь и ни один материал. Чонин ловит какой-то неожиданный приступ дискомфорта от всей существующей одежды и кусает губу, не понимая, как это решить. Иногда у собственного тела хочется спросить, чего оно, блин, хочет, и на этот раз её интуиции, сил и сообразительности хватает на то, чтобы снять топ и накинуть на себя свободную футболку. Пусть так поживёт, пока Сынмин не вернётся и не приклеится к Чонин опять. Возможно, только это его теперь успокаивает — любимая женщина рядом. А ещё надо сходить за пивом. Ян, к счастью, не так далеко идти — всего лишь выйти на кухню. На холодильнике висит лента с совместными фотографиями из фотобудки — она всегда на пару секунд задерживается на ней, когда ей нужно что-то достать. И в этот раз Чонин как дура стоит с двумя бутылками и думает о том, что никогда бы в жизни не променяла это — свою Сынмин — на то, чтобы следовать чужим ожиданиям. Это выглядит круто, наверное. Ощущается правильно, но ещё очень больно, потому что у неё никогда не получится снять проклятье одной лишь просьбой убрать эти рамки и взглянуть на неё без них. Она счастлива. Она успешна в хоккее. У неё много знакомых и подруг. У неё есть девушка, с которой очень хочется провести всю жизнь, если честно. Но это всё совершенно не имеет значения, пока она не живёт так, как хотят они, верно? Иногда Чонин очень хочется оставаться только на одной стороне медали — стороне силы, смелости, лёгкости, упорства, уверенности, нежности, доброты и побед. Иногда ей очень не хочется видеть вторую — тоски, боли, отчаяния, слабости, злости, трусости, проблемности, проигрышей. И Сынмин хочется показывать только одну сторону, самую блестящую и красивую. И Чонин хочется быть лучше, не оступаться, не делать больно непреднамеренно или потому что испугалась — но в этот раз у неё не вышло. Реально ли… в принципе сделать так, чтобы этого больше никогда не случалось? Глупый вопрос — даже если очень сильно постараться. Но Чонин плачет не над вещами, которых желает напрасно, а над ответом, который могла бы получить. Уже получила, вообще-то. — Что такое? Ты слишком долго не гладила наше пиво, поэтому теперь оно покрылось плесенью и перестало видеть в нас родную душу? Из горла Чонин, забитого комом слёз, вырывается искренний смех. Одна сторона медали, вторая сторона медали… — Нет, я… — она смотрит на встревоженную Сынмин с пакетом в руках, и не может не улыбнуться ей, когда говорит: — Я просто рада, что выбрала нас. Себя и тебя. Никак не отделить. Счастье от печали, свет от темноты, силу от слабости, победу от поражения. Сынмин, издав какой-то мягкий звук умиления, ставит еду на столешницу и спешит обнять Чонин. — Я тоже, — она сразу прижимает её голову к себе, и ничто так в мире не утешает, как её плечо. — Люблю тебя, согласна на брак и трёх собак, только не плачь, пожалуйста, ладно? И всё равно медаль вся золотая. — Прости, — всхлипывает Чонин, посмеиваясь. — Ты оставила меня на пять минут, и я решила начать покрываться солью. Сынмин слегка разворачивается, чтобы взять её тяжёлую голову в ладони и прижаться лбом ко лбу. — Всё, я здесь, всё хорошо. Всё ещё твоя родная душа. Да. Да, конечно. Всегда. Чонин прикрывает глаза и говорит это вслух. Им приходится постоять так какое-то время, пока её всхлипы не утихнут совсем — как уже было сегодня. И оба раза Сынмин рядом, и оба раза держит её крепко-крепко. Чонин отказывается отлипать от неё, когда они возвращаются в комнату с тарелками, бутылками, бокалом и пакетом. Ким не ест в кровати и за рабочим столом, поэтому садится на пол, Ян с ней — ей всё равно, она ужасно голодна и не собирается сожалеть о том, сколько съест сейчас. Она негромко чокается с Сынмин открытым пивом (бокал был для неё — ей не нравится пить с горла, если есть другая опция), глотает и чувствует, как моментально становится полегче. Прохладно. Приятно. Вкусно. Сейчас ещё ка-а-к вгрызётся в мясо, как дикая хоккеистка, которая не ела три миллиона лет. — Ты когда-нибудь играла пьяная? — интересуется Чонин с набитым ртом, потому что раз подумала — надо спросить сейчас же. У Сынмин проблемы с невнятной речью нет: она не заталкивает в рот крыло за крылом не жуя и даже так делает паузу, чтобы всё проглотить. — Даже если бы пьяной я играла лучше, я бы тебя всё равно не переиграла, — отвечает она, подмигивая. Ловеласка, блин. — Но вообще-то да. Не на турнирах, конечно. На спор. Такой скилл уже не пропьёшь. Чонин поворачивается к ней, как будто думает о чём-то смешном (хотя это восторг от её вайба), но потом смущается, не решается говорить и отворачивается. Сынмин улыбается и спрашивает: — Чего ты? — Ничего, — пожимает Чонин плечами, рассматривая коврик. — Просто не понимаю, как можно быть одновременно такой и умной, и смешной, и красивой, и самой классной. Я успела сегодня подумать о том, что я более проблемная, потому что… меня в тебе вообще ничего за всё это время не смущало. И до сих пор так. Сынмин смотрит на неё осторожно, и её голос понижается почти до хрипоты: — Ну… это хорошо? Что я подхожу тебе во всём? — Почему вопрос? Сынмин хмурится и задумчиво стучит ногтем по стеклу бокала, прежде чем сказать: — Мне казалось, что ты тоже можешь на это пожаловаться. На… на дистанцию, которую со мной чувствуют. Что как будто я всегда в той или иной степени закрыта и отгорожена от внешнего мира стеной. Но я не хотела и не хочу с этим ничего делать. Думаю, что это так, но мне… знаешь, нравится постоянно чувствовать хоть какое-то пространство вокруг себя. Своё. Оно мне нужно. То, что я не вовлечена в окружающий мир полностью и в любом случае частично остаюсь где-то в себе, помогает поддерживать мне ощущение контроля и порядка. Не тонуть в хаосе, людях и времени. А для кого-то это считывалось так, будто я слишком закрытая, непонятная и неискренняя. Чонин удивительно это слышать, честно говоря. — Я даже не думала об этом. В плане… не думала как о проблеме. Для меня это просто ты. Сынмин тихо хмыкает. Её лицо выглядит спокойным и светлым, когда она слышит эти слова. — Мне кажется, ты из тех, кто легко принимает чужие закидоны и относишься к ним расслабленно, если человек тебе нравится и ты знаешь, что проблема не в тебе. Просто такая особенность. И ты просто пожмёшь плечами и научишься с этим жить, потому что «ну да, этот человек такой, я это принимаю». И всё. И это очень ценно в тебе. Ты легко согласилась на то, чтобы я могла частично оставаться в своём домике. И я точно так же соглашусь на непростые вещи в тебе, понимаешь? Всегда дело во взгляде. Ты относишься ко мне иначе, и мне очень удобно с тобой, потому что я не чувствую давления на своё пространство. Я не могу гарантировать, что у тебя никогда не будет ко мне вопросов и нареканий, но главное не оставлять недовольство просто так, верно? Вот это всё к чему я веду. Вот опять. Снова доказала, какая она умная и классная. — Ты такая мудрая, блин, класс, — Чонин просто нечего добавить, потому что… всё правда, да. И она рада, что Сынмин думает именно так. Это сегодня спасло их от возможной ссоры. — Брось, ничего такого, — отмахивается она и после паузы добавляет: — Ты в порядке? Ты плакала. — Да, во мне опять не хватило места для благодарности за твою любовь, — мягко фыркает Чонин и запрокидывает голову назад. — Но сейчас всё хорошо. Пустая голова, полный курочки и пива животик. Сынмин смеётся и говорит с любовью: — Чтоб каждая женщина жила как ты, Нинни. Они снова чокаются за это. Чонин всё ещё не имеет никакого желания считать, сколько она съела, но это потрясающе. Чудеса исцеления происходят с ней прямо здесь и сейчас. Теперь она сыта, немножко пьяна и натурально не планирует подниматься с кровати в ближайшее время — она слишком тяжёлая и разморённая. Сынмин, видя это, молча прибирается сама, а потом возвращается к Чонин и присаживается рядом. — Погладить тебя по спине? О боже. Кто Ян такая, чтобы отказаться? Она согласно мычит и сама выныривает из футболки, касаясь голым торсом покрывала. Её кожа горячая. И она тяжело выдыхает, когда Сынмин впервые проводит вдоль позвоночника рукой. — Удобно так лежать? — Угу. И она осторожно садится на Чонин, придавливая её своим весом к кровати. Ах. Отлично. Движения Сынмин похожи на лёгкий-лёгкий массаж, действительно скорее гладит с нажимом, чем мнёт. Её пальцы бегают по уставшим мышцам, растирают лопатки, рисуют круги, несильно продавливают кости и пощипывают кожу. Потом Сынмин, сев вперёд, переходит на свободно вытянутые руки, и Чонин полусонно ухмыляется, уверенная, что ей очень нравится её трогать так много и откровенно. Снова спина, к ней добавляется поясница — ей приходится слегка сдвигать резинку трусов, чтобы получить доступ к большей площади тела. Ну, или чтобы легально почти полапать за жопу, но Чонин и так не против, вообще-то. Она настолько доверяет действиям Сынмин, что попросту начинает понемногу засыпать, поэтому приходится попросить: — М-м, расскажешь ещё что-нибудь? А то я так усну. Ким наклоняется к её голове и шелестит где-то прямо над ухом: — Засыпай, милая, всё хорошо. Ты устала. — А ты пока будешь меня щупать? — Ты бы знала, какой это кайф, — Чонин слышит по её довольному хвастливому тону, и её это смешит. Сынмин щупает её татуированный бицепс и экспертно добавляет: — Не думаю, что есть такие же сильные лисички, как ты. Чонин не знает, можно ли разобрать её речь, но пока ещё поддерживает этот очаровательный глуповатый разговор: — Наверное, им и не нужно играть в хоккей и впечатлять других лисичек. Сынмин тихо хихикает и ненадолго ложится на неё полностью, чтобы чмокнуть в щёку и прошептать: — Тоже верно. Спи спокойно, Нинни, хоккей отлично сыгран, другая лисичка очень впечатлена. — И любит меня? — И очень любит тебя. Хорошо. Тогда можно и вправду спать спокойно. Ещё Чонин думает о том, что если бы они были лисичками, то спали бы со сплетёнными хвостами, но у неё уже не хватает сил что-либо сказать вслух. Она лишь тихо-тихо мычит, когда чувствует, как Сынмин массажными движениями гладит ей бёдра и икры, — а потом выныривает из сна лишь когда та ложится с Чонин рядом. В комнате темно. Она едва осознанно поворачивается так, чтобы Сынмин было удобно обнять её со спины — и она делает это, вжимаясь носом в затылок. Если бы исцеление приобрело физическую форму, то это определённо был бы клубок из конечностей, размеренного дыхания, тепла, ударов одного на двоих сердца и сотни способов сказать «я люблю тебя».