Рождество

      — Кэти, милая, потерпи ещё немного, хорошо? — Томас потянулся побелевшими пальцами к лицу жены, — засужу я их всех, не волнуйся, — в привычной манере, тихо отшутился он. Та, свернувшись в кривой позе эмбриона, тихо дрогнула. Он так и не понял, она посмеялась или ей просто холодно. Они выбрались из подвала, кажется, совсем недавно. По ощущениям, часа три-четыре назад. Часы он давно потерял где-то в снегу, ещë до трагедии, и ориентироваться во времени не представлялось возможным.       Радио давно молчало. И оставаться в импровизированном бункере было небезопасно и, в общем-то, бесполезно. Перед Томасом встал выбор, которого он больше всего боялся: остаться в подвале и быть погребëнным заживо, либо выбраться наружу и замерзнуть насмерть. А ведь по натуре он довольно мягкий человек, часто пропадает в мыслях, уставившись в одну точку или не отвечает на вопросы, потому что задумался о смысле жизни. Сразу и не скажешь, что он работал юристом в госкомпании. Они сидели на старом матрасе, который выволок из дома и повалил около камня на сугробы пепла. Кэти всë никак не соглашалась выбросить это старьë, сколько бы он не уговаривал еë. Ну, она была права. Действительно пригодилось.       Оперевшись спиной о камень, он тяжело дышал и еле держал глаза открытыми. Ветер, что нëс звериный мороз, бил по лицу, не стихая. Истощëнный, и уставший он смотрел на горизонт, сквозь прикрытые веки. Перед ним открывалась поистине пугающая темнота. Он внезапно ощутил былой страх, когда они только вышли из подвала. Как он был удивлëн, когда не увидел ни Солнца, ни Луны. Приходилось напрягать глаза, чтобы увидеть хотя бы очертания соседских домов. Ни в одном из них он не видел ни света от фонарика, ни костра, ничего. Он знал, что из домов никто не выходил. Это леденящее душу одиночество.. И их тела.. Они и не догадывались о том, что нужно бежать. Бежать со всех ног в ближайшее укрытие, бункер. Хотя, был бы от этого смысл? Как же ему хотелось вырезать все эти образы, вспыхивающие в голове.       Городок был небольшой. Раньше ночью виднелась россыпь ярких звёзд, которые он любил зарисовывать в свой блокнот. Порой, когда его одолевала бессонница, он выбирался на задний двор и устраивался в гамаке, меж домом и старой елью. С собой брал фонарик, блокнот и ручку. На его страницах было с десяток рисунков созвездий, одиноких звёзд, с подписями и фактами, которые он придумывал сам. Это было его тайное бессонное хобби. А Кэти упорно делала вид, что не знает об этом увлечении, и что не наблюдает за ним из окна спальни. И что не слушает его размышления вслух, когда он спорит с самим собой, какая же история должна быть у Полярной звезды. А сейчас.. Сейчас, глядя наверх можно увидеть лишь густой слой пепла и дыма, который не отпускает небосвод ни на секунду. Которые сутки они не видели солнце. Которую ночь он не видел звёзд. Смотрел наверх, по памяти вспоминал, где какие созвездия украшали космос, но вскоре перестал делать и так. Желание рыдать одолевало его сильнее и сильнее, а ненависть к жизни и вовсе поселилась тяжестью в его груди. Они заперты в холодной картонной коробке, где не существует ни неба, ни космоса, ни вселенной. Лишь они вдвоëм.       Он обнимал Катрин, которая, кажется, перестала что-либо чувствовать. Он давно привык к её сдержанным проявлениям эмоции, но та картина, тот взрыв кажется унëс вместе с собой не только её зрение, но и душу. Он больше ни разу не видел её кроткой улыбки или даже смешка на его шутки.       Она не видела, что произошло после. Могла только догадываться и представлять. Другой вопрос, хотела ли она вообще этого. Говорят, что лишившись одного из чувств, другие обостряются, в тот момент она поняла, что это ложь. Они не обостряются, а затухают. Ей больше не хотелось ни разговаривать, ни слышать, ни осязать. Она ни на шаг не отходила от Томаса. Когда он возвращался после очередной короткой вылазки из подвала, он рассказывал ей о том, какое же голубое небо сегодня, и как тепло светит солнце. И что ночью видны все созвездия из блокнота.       Он всеми силами пытался сохранить спокойствие в голосе даже сейчас, находясь на улице. Несмотря на то, что на его лице сейчас можно прочитать совершенную панику, страх, льющиеся слëзы, несмотря на жуткие головные боли, появившиеся после "завершения" войны, он не хотел давать повода сомневаться в своих действиях или мыслях. Для неё он создал образ ясного дня, и они выбрались на улицу, потому что спасателям так будет легче их найти. И что с неба падает до сих пор белый снежок, а не ядерный пепел. Он, конечно, не уверен, что она поверила ему, ведь она почти никак не реагировала.       — Томми, — она дотронулась до его руки, на ощупь переплела их пальцы вместе, — сколько нам ещë ждать? Томас молчал. Нельзя. Нельзя молчать, слишком долго. Соврать? Или..       — Скоро, я думаю, уже сегодня, — окончательно осевшим голосом прошептал он, пытаясь изо всех сил скрыть дрожь и волнение.

★×★×★

      — Томас! Что это.. — перед еë глазами, в окне, вспыхнуло словно второе солнце. Она зажмурилась, но жгущая боль уже заколола глаза. Ядерный гриб вознëсся над горизонтом, распространяясь все дальше и выше, отправляя в небо огромные тучи пепла. И это было так.. Красиво. До ужаса, до дрожи в коленях ужасающе красиво. Картинка отпечаталась в еë памяти клеймом, кажется, что она больше ничего не сможет вообразить, кроме этой сцены.       — Закрой глаза! — судорожный крик Томаса звучал везде, — слышишь меня?! Закрой глаза! Не смотри! — Громкий топот. Ступеньки. Ручка двери. Он всë кричал, срывая голос; эти секунды показались ему мучительно долгими.       Кэти сидела на полу. Ладони закрывали еë лицо. Он не успел. Живо схватив её под руки, он побежал в подвал.

★×★×★

      Окоченевшими пальцами он отстегнул клипсу на правом кармане куртки. Откинув голову на камень, он вдохнул, сквозь кровоточащий нос. Нет, никого здесь нет. Тишина. Он аккуратно достал револьвер, стараясь не шуршать.       — Том? — прошептала она. Томас замер.       —А ты помнишь наше последнее Рождество? — еле произнесла она, сквозь замерзшие губы.       Дрожь исходила изнутри. Он уже мало, что понимал, радиация, холод, и отсутствие Солнца видимо постепенно сводили с ума. Интересно, а как сейчас поживает еë коллекция фарфоровых кукол? Они, наверное, все разбились. Он засмеялся. Последняя слеза выступила из-под белых ресниц. Они разбились. Все разбились. А ведь она всегда запрещала к ним подходить, мол, уронишь, испортишь. А сейчас ей совершенно всë равно на кукол. И всего-то должен был произойти ядерный апокалипсис. Он вздохнул. Невыносимо больше смотреть на умирающую жену, на умирающий мир. Он больше никогда не увидит голубого неба, звëзд.. Ничего. Нащупав спусковую скобу, он взял револьвер в руку. Положил палец на спусковой крючок. Руки дрожали.       — Конечно помню, — он последний раз гладил макушку Кэти, она как раз сидела в шапке, которую он подарил на прошлое Рождество. Год назад, старая ель стояла в мишуре с елочными игрушками, он ещë протянул через окно удлинитель с гирляндой, чтобы она светила и днëм и ночью. Он поднял взгляд, ища у дома старую ель. Теперь она лежала на земле. Ударная волна и еë повалила с корнями, разломав ветки.       Выстрел. Вернул его в реальность. Звук ударил по барабанным перепонкам, усилив головную боль. Его последний подарок Кэти. Она не заслужила страдать. Мы все этого не заслужили.       Выстрел.