Три слова

Когда учеба в колледже наконец-то подошла к концу, и последний, прощальный вечер с одногруппниками остался позади, как размытая фотография в дождливый день, жизнь Ноли стала на чуть-чуть проще. Не в глобальном смысле, нет. Перспективы все так же висели на горизонте тяжелыми тучами. Но исчезла та ежедневная, изматывающая суета, что годами царила в его сознании. Пропала необходимость биться головой об стену из-за зачетов, зубрить тонны ненужного материала, который забывался на следующий же день после экзамена. Весь этот академический ад, со всеми его тревогами, бессонными ночами и литрами выпитого кофе, наконец, отступил, перешел на задний план, освободив пространство для чего-то нового. И теперь, в этой новой, зыбкой тишине, можно было сделать первый по-настоящему глубокий вдох. Вдох, пахнущий не пылью библиотечных стеллажей, а свободой. Свободой горьковатой, неуверенной, полной трепета перед будущей взрослой, и такой же неустойчивой, жизнью. Она манила и пугала одновременно, как пропасть, края которой теряются в тумане. Ноли, конечно, понимал: колледж — это лишь стартовая площадка, слишком шаткая и ненадежная. Для того чтобы отыскать работу, которая не будет сводиться к посменному выживанию, чтобы однажды позволить себе завести семью, не думая о каждой потраченной монете, нужно двигаться дальше. Университет. Эта мысль мерно стучала в его висках, настойчиво, как маятник, отсчитывающего время на раздумья. Но пока что эти удары были приглушенными, не требующими сиюминутной реакции. Они давали ему, так сказать, кредит времени — возможность все хорошо обдумать, взвесить и принять взвешенное решение. А пока он существовал в режиме ожидания. Работа посменно в небольшом, душном магазинчике на окраине города, где пахло старым деревом прилавков и пылью с коробок, помогала зарабатывать на жизнь и отвлекать сознание от мучительных размышлений. Дни сливались в однообразную череду: дом, работа, дом. Простыми словами — он устраивал свою жизнь, по кирпичику, пытаясь найти для нее прочный фундамент. И в эти тихие, одинокие вечера, когда за окном медленно гасли огни, а комната погружалась в синеватую мглу сумерек, в сознании Ноли, словно призраки, всплывали воспоминания о былой жизни. О жизни в колледже. Они казались такими беззаботными, по-детски наивными и простыми, будто отлитыми из чистого солнечного света. Да, конечно, и тогда хватало трудностей, моментов, когда от отчаяния хотелось рвать на себе волосы, часами блуждая в лабиринтах сложных формул и теорий. Но сквозь эту усталость всегда пробивалось ощущение полноты. В колледже у него было все: относительное спокойствие, легкие, бесшабашные развлечения и, самое главное, друзья. Ощущение плеча, единства, общей цели. Теперь же эта картина рассыпалась. Одногруппники, еще недавно бывшие частью его ежедневного пейзажа, растворились в большом городе, как капли дождя на асфальте. В эти дни Ноли редко кого-либо видел прогуливающимся по парку или в любимых местах былых посиделок. Каждый ушел в свою собственную жизнь, с головой погрузился в свои заботы, не находя ни времени, ни сил на беззаботные прогулки и долгие разговоры. И, если быть до конца честным, Ноли и не стремился их искать. Многие из них были для него просто неинтересны, чужды по духу, а некоторые — откровенно противны своими взглядами или манерой поведения. Но был один, единственный роблоксианец, которого это правило обходило стороной. Тот, чье отсутствие болело острее, чем присутствие всех остальных вместе взятых. Севен. Один из лучших, пожалуй, даже самый лучший друг. Роблоксианец с шатенистными волосами и вечно насмешливым прищуром глаз. Они прошли весь тот академический ад бок о бок, как два сапера на минном поле, прикрывая спины друг другу. Им было не просто хорошо вместе — они дополняли друг друга, как два ключевых фрагмента мозаики. Ноли, более сдержанный и вдумчивый, вытягивал Севена из его вечного стремления идти по пути наименьшего сопротивления. Севен, в свою очередь, своим виденьем жизни и легкостью бытия не давал Ноли погрузиться в пучину мрачного перфекционизма. Учиться было в разы легче, когда знаешь, что рядом есть надежный партнер, который всегда подставит плечо в трудную минуту, разрядит обстановку дурацкой шуткой или просто молча разделит с тобой ночное бдение над конспектами. Именно поэтому странное поведение Севена в последние месяцы, Ноли воспринимал как личное предательство. Сначала отдаление было едва заметным, как первый осенний холодок после знойного лета. Количество их общения стало постепенно сокращаться. С нескольких часов бессмысленных, но таких душевных разговоров обо всем и ни о чем, они перешли на сухие, пятиминутные диалоги. Затем стало меняться само качество их встреч. Раньше они инстинктивно тянулись друг к другу, проводя вместе каждый свободный вечер. Теперь же Севен будто отгораживался невидимой стеной. Он находил все новые и новые отговорки, чтобы избежать встреч: «завал на работе», «просто устал». Они звучали настолько шаблонно и неискренне, что у Ноли закипала кровь. Это печалило и одновременно злило его до белого каления. Он прокручивал в голове их последние разговоры, искал причину, какой-то неверный шаг, оброненную обиду. Но ничего не находил. А на прямые, лобовые вопросы: «Сев, что случилось? Ты что, на меня обиделся?», тот лишь отмахивался, пряча глаза, и бросал короткое, ничего не значащее «ничего» или «все нормально, не придумывай». И эти ответы, эта закрытость, бесили еще больше. Ноли чувствовал себя так, будто бьется в запертую дверь, за которой слышны лишь приглушенные шаги. Он не мог понять, в чем проблема. Или, точнее выразиться, — в ком. В нем? В Севене? В каком-то третьем, неизвестном ему факторе? Их редкие встречи теперь свелись к случайным, неловким столкновениям в публичных местах — в торговом центре, в метро. И каждый такой миг был для Ноли маленькой пыткой. Он видел, как Севен напрягается, как его обычно живое и открытое лицо затягивает маской вежливой отстраненности. В душе Ноли копилась горечь, перерастающая в черную, липкую ненависть. Он уже придумывал у себя в голове сценарии мести. Фантазировал, как когда-нибудь, при следующей встрече, он врежет Севену прямо в лицо, со всей дури, выплеснув накопленные за месяцы игнорирования злость и обиду. Эта мысль согревала его в моменты особого отчаяния, давая иллюзию контроля над ситуацией. Но сегодня, в этот конкретный вечер, у него не было ни сил, ни настроения снова накручивать себя и лелеять образ Севена-предателя. День выдался на редкость изматывающим. Ноли не только отработал свою обычную смену в магазине, но и из-за острой нехватки персонала остался сверхурочно. Возвращался он домой, когда город уже погрузился в ночь, а фонари отбрасывали на асфальт длинные, аморфные тени. Ноги гудели от усталости, в висках стучало, а сознание было пустым и тяжелым. Вернувшись в свой небольшой дом, он, кажется, не почувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности в забытьи. С трудом добравшись до ванной, он включил воду и стоял под почти холодными струями, пытаясь смыть с себя не только дневную грязь, но и липкую паутину усталости. Чувство голода, обычно назойливое после долгого дня, напрочь отсутствовало, вытесненное глухим онемением во всем теле. Он не помнил, как добрался до кровати. Просто рухнул на прохладные простыни, ощутив, как мышцы спины и ног кричат от перенапряжения. Мгновение — и он уже проваливался в долгожданную, темную пучину сна, где нет ни обид, ни нерешенных проблем, ни одиноких вечеров. И как назло, в тот самый миг, когда сознание уже начало отключаться, его вернул к реальности оглушительный, пронзительный звук рингтона. Он врезался в тишину комнаты, как нож в масло, такой громкий и резкий, что Ноли почувствовал, как его череп вот-вот треснет от этого давления. — Нет, только не сейчас... — прошептал он и губы скривились в гримасе отчаяния. Желая заглушить этот адский звон, он натянул на голову подушку, вжавшись лицом в матрас. На несколько секунд в комнате снова воцарилась тишина, сладкая, обманчивая. Казалось, кошмар закончился. Но едва он успел выдохнуть, как рингтон снова разорвал тишину, на этот раз еще более настойчивый, почти истошный. Кто-то явно не собирался сдаваться. Ноли что-то раздраженно пробормотал, рука его сама потянулась к тумбочке, нащупывая холодный корпус телефона. Глаза, запеленанные усталостью, плохо фокусировались на свете экрана. Он долго, мучительно всматривался в пляшущие буквы, пытаясь понять, кто же это, решивший потревожить его в такой час. И когда зрение наконец прояснилось, раздражение Ноли достигло своей критической точки, перейдя в чистую, беспримесную ярость. На экране горело имя: «Севен». Без стыда и совести. Именно тот, о ком он пытался забыть. Именно в такое время, когда все нормальные роблоксианцы уже должны видеть сны. Этот ублюдок, который месяцами игнорировал его, теперь считал возможным врываться в его жизнь среди ночи, словно ничего и не было. Эта наглость не укладывалась в голове. Палец завис на красной иконке «сброс». Ноли уже видел, как он с наслаждением бросает телефон обратно на тумбу и погружается в объятия Морфея, оставив Севена наедине с его проблемами, точно так же, как тот когда-то оставил его. Это была бы идеальная месть, сладкая и справедливая. Но что-то заставило его замереть. Какой-то смутный, едва уловимый инстинкт, шепчущий из самых потаенных уголков души. Его палец, вопреки воле, дрогнул и вместо красной кнопки механически потянулся к зеленой — «ответить». Он медленно поднес девайс к уху. Голос его прозвучал хрипло и обрывисто, пропитанный всей накопившейся злобой и усталостью: — Какого черта тебе нужно, Сев? — прошипел он, вкладывая в каждое слово всю свою обиду. В ответ — лишь гробовая тишина. Не та, что царит в спящем городе, а тяжелая, густая, звенящая. Тишина, в которой слышно собственное бьющееся сердце. Ноли уже собрался бросить трубку, решив, что это дурацкая шутка или случайный звонок, как вдруг до него донеслись первые звуки. Тихие, прерывистые, но оттого еще более леденящие душу. Всхлипы. Сдавленные, будто изо всех сил пытались их сдержать, но не могут. — Н-ноли... — напряженное молчание прорезал дрожащий, хриплый голос. Он был настолько чужд тому привычному, уверенному тембру Севена, что волосы на затылке Ноли встали дыбом. По спине пробежал ледяной мурашек. — Извини, что так поздно... я-я... я просто больше не могу... Эти слова, произнесенные с такой надрывной беспомощностью, повисли в воздухе, парализуя волю Ноли. Вся его злость, все обиды и планы мести — все это в одно мгновение испарилось, уступив место холодной, пронизывающей до костей тревоге. Он даже не знал, что ответить. Он был не просто обескуражен — он был в полнейшем шоке. Его мозг отказывался воспринимать эту информацию. Что случилось? Севену больно? Он ранен? Он в опасности? В голове пронеслись самые страшные картины. — Севен? — его собственный голос прозвучал тихо и неуверенно, совсем не так, как минуту назад. — Что произошло? Снова пауза, которую нарушали лишь те самые, разрывающие сердце всхлипы и тяжелые, прерывистые вздохи, будто Севену не хватало воздуха. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он смог собраться с силами и выговорить, запинаясь на каждом слоге, три простых, но таких емких слова, которые перевернули все с ног на голову: — Ты мне... нужен... Больше не было ни вопросов, ни сомнений, ни усталости. Эти три слова сработали как удар электрошокера. Сон Ноли будто рукой сняло. Тело, еще секунду назад ватное и обессиленное, наполнилось странной, нервной энергией. Сознание прочистилось, став острым и ясным, как лезвие. — Хорошо. — его голос прозвучал твердо и спокойно, гораздо спокойнее, чем он чувствовал себя на самом деле. — Я скоро буду. Он не бросил трубку. Не мог. Казалось, что этот хрупкий звуковой мост, связывающий его с другом, — единственное, что сейчас удерживает того на плаву. Он прижал телефон плечом к уху, одним движением спрыгнув с кровати. Действия его были быстрыми и точными, будто отточенными многолетней практикой. Он нашел свою одежду — потертые джинсы и темную толстовку, на ощупь, в полумраке комнаты. Одевался на автомате, не задумываясь. Пока он натягивал кроссовки, он уловил из трубки еще один сдавленный вздох. — Я здесь, Сев, я слушаю, — сказал он, выскальзывая из дома и чуть ли не забыв захлопнуть за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в ночной тишине улицы. Он бежал. Темные улицы сливались в сплошной размытый туннель, в конце которого горела единственная цель — добраться до Севена. В ухе, прижатом к телефону, стояла тяжелая тишина, изредка прерываемая сдавленными всхлипами. Каждый такой звук отзывался в Ноли острой болью, заставляя сердце сжиматься в ледяной ком. Он боялся. Боялся спросить о том, что же произошло, что так сломало его всегда неунывающего, дерзкого друга. Его ум рисовал самые страшные картины: болезнь, несчастный случай, насилие... Он боялся услышать подтверждение своим кошмарам еще до того, как увидит все своими глазами. Но и молчать, оставляя Севена наедине с его демонами в этой звенящей тишине, было невозможно. Молчание было сообщником отчаяния. Ему нужно было говорить. Что угодно. Залить эту пугающую тишину звуком своего голоса, создать хоть какую-то иллюзию нормальности, поддержать тот самый хрупкий мост, что связывал их сейчас. Он должен был отвлечь Севена, попытаться улучшить хоть что-то, еще до того как переступит порог его дома. Сделав усилие над собой, Ноли выдохнул и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и ободряюще, но предательская дрожь прокрадывалась в самые края слов, выдавая его собственный страх. — Сев... послушай, все хорошо. Я уже почти добежал до парка. — Он солгал, до парка было еще далеко, но ему нужно было дать другу ощущение близости. — Ты мне... расскажешь что произошло?.. На другом конце провода снова прозвучал всхлип, но теперь, казалось, голос Севена был немного спокойнее, собраннее. Словно сама возможность говорить, делиться этой ношей, уже приносила ему крошечное облегчение. Послышался глубокий, неровный вдох, будто он набирался сил. — Я... я не знал, кому позвонить, — начал он, и его голос был хриплым, простуженным от слез. — Все эти месяцы... я просто... пытался делать вид, что все в порядке. Ноли молчал, давая ему говорить, лишь учащенно дыша в такт своему бегу. — Ноли... у меня... — Севен снова замолк, и слышно было, как он сглатывает ком в горле. — У меня ребенок. Слова повисли в ночном воздухе, словно тяжелые камни. Сказать, что Ноли был не удивлен — это ничего не сказать. Его мозг, еще секунду назад рисовавший кровавые картины катастроф, резко затормозил. Он чуть не споткнулся на ровном месте. Ребенок? Севен? Его безбашенный, живущий одним днем друг, который всегда смеялся над теми, кто обзаводился семьями и ответственностью? Это была не просто неожиданность. Это был разрыв шаблона, землетрясение, перекраивающее всю карту реальности. У Севена? Ребенок? Но шок длился всего мгновение. Потому что сквозь этот шок пробилось главное — не факт, а контекст. Не «у меня ребенок», а «у меня ребенок... и я не справляюсь». И тон, каким это было сказано, — не гордый, не радостный, а сокрушенный, полный стыда и беспомощности. Ноли уже видел знакомый ряд домов, из-за чего, сам того неожидая — выпустил задержанное дыхание. — Ладно, Сев, слушай внимательно. Я у твоего дома. Повешу трубку, хорошо? — Х-хорошо... — донесся слабый голос. — Спасибо... — Дурак. — бросил Ноли с теплой грубоватостью. — Сейчас постучу. Он положил трубку, сунув телефон в карман. Перед ним была знакомая дверь. Он на мгновение замер, собираясь с духом, затем постучал негромко, но настойчиво. Почти сразу же послышались торопливые, спотыкающиеся шаги. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Дверь открылась, и перед Ноли предстал Севен. Картина была удручающей: лицо Севена было бледным и с яркими красными пятнами на щеках от недавних слез. Глаза опухли и покраснели, под ними залегла густая тень бессонных ночей. Он смотрел на Ноли потерянно, и в этом взгляде читалась такая глубокая беспомощность, что у Ноли сжалось сердце. — Боже правый, Севен... — выдохнул Ноли, переступая порог. Севен бессильно всхлипнул, и этот звук, такой непривычно беспомощный, казалось, повис в спертом воздухе прихожей, смешавшись с запахом детской присыпки и несвежего кофе. Он сделал шаг назад, опершись о косяк двери, и провел дрожащей рукой по лицу, смазывая остатки влаги по исхудавшим щекам. — Я-я не знал что делать... — выдохнул он, и слова его прозвучали как признание, вырвавшееся из самой глубины измученной души. — Я не хотел тебя тревожить своими проблемами... но я больше не могу один... Эти простые слова, тронули в Ноли что-то глубокое и давно забытое — ту часть его, что отвечала за безусловную верность, за готовность прийти на помощь без лишних вопросов. Вся накопленная за месяцы злость, все обиды и планы мести окончательно растаяли, уступая место острому и, от этого — странному чувству ответственности. Он молча прикрыл дверь, повернув ключ в замке с тихим, но уверенным щелчком, отгораживая их от спящего мира. Подойдя ближе, он осторожно прикоснулся к плечу Севена, а затем, большим пальцем другой руки мягко смахнул остатки слез с чужих век. — Все, хватит. — тихо произнес Ноли, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко и весомо. — Прекращай. Сейчас со всем разберемся. Вместе. Он мягко подтолкнул Севена вглубь дома, и тот послушно поплелся вперед, его плечи были ссутулены под тяжестью неподъемной усталости. В гостиной, освещенной мягким светом торшера, их встретил тихий, вопросительный звук — не плач, а скорее короткое, гортанное «А?», прозвучавшее из центра дивана. Малыш лежал на расстеленном пледе, обложенный подушками, словно драгоценность в дешевой оправе. При свете лампы Ноли разглядел его лучше: красноватая кожа, большие, широко распахнутые глаза, в которых отражался весь мир, и два маленьких, едва проступающих рожка на макушке, мягкие на вид, как нераспустившиеся бутоны. Он лежал спокойно, размахивая крошечными ручками с острыми, но миниатюрными коготками, и его взгляд с недетской серьезностью изучал пришедшего. — Привет, малыш. — тихо, почти шепотом, произнес Ноли, медленно присаживаясь на корточки перед диваном, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком. Он боялся сделать резкое движение, вспугнуть малыша. Севен, утирая остатки слез рукавом своей старой кофты, робко приблизился и сел на край дивана, словно боялся потревожить идиллию. Ноли внимательно посмотрел на Севена, затем снова перевел взгляд на малыша. Вопрос, мучивший его с того самого звонка, наконец вырвался наружу: — Сев... а у ребенка есть... мама?.. — тихо спросил он, окидывая глазами маленький сверток. Севен, не отрывая взгляда от малыша, погруженный в свои мысли, ответил автоматически: — Наверное, да... На лице Ноли появилось недоуменное выражение. Севен вдруг осознал нелепость своей фразы и резко повернулся к другу. — Нет! То есть не в том смысле! — он замахал руками, на лице выступил румянец. — Мне его подкинули! После этих слов Ноли ощутил странное, двоякое облегчение. С одной стороны — ужас от ситуации: брошенный ребенок, чудовищная ответственность. Но под этим слоем шока шевельнулось что-то теплое и эгоистичное — понимание, что за исчезновением Севена не стояла новая жизнь, в которой для него не нашлось бы места. Даже наоборот. Эта мысль, стыдная и неуместная, принесла мимолетное чувство освобождения от гнетущей ревности. С раздумий о себе, Ноли вырвали слова Севена. — Он... он сегодня почему-то спокоен. — прошептал Севен, глядя на ребенка с смесью облегчения и не отпускающей тревоги. — Обычно в это время уже вовсю закатывает истерики... — Севен сглотнул, и его глаза снова блеснули от накативших слез. — Я вроде все делаю по инструкциям. Читал кучу книг о родительстве. Кормлю по расписанию и смесь готовлю, как по инструкции, температуру проверяю... — Севен беспомощно развел руками. Ноли слушал, и изредка кивал. У него самого не было понятия что такое дети, лишь когда родилась его сестра он чем-то помогал родителям — не больше. Но отчаяние друга тревожило Ноли. Он хотел помочь, и ради этого он постарается. — Дай-ка я посмотрю. — мягко, но настойчиво сказал он, поднимаясь с корточек. — Но сначала, можешь дать мне чистую футболку? Севен, впервые получив четкую инструкцию, оживился и тут же ритмично замахал головою. — Д-да, конечно. Сейчас! — бросил Севен, уже рванув в свою комнату за элементом одежды. И пока Севен был в поисках нужной одежды, Ноли отправился в ванную, что бы тщательно вымыть руки. Смывая с кожи не только уличную грязь, но и остатки собственного смятения, он размышлял. Его знания были фундаментом, но сейчас требовалось построить на нем совершенно новое здание, и чертежей к нему не существовало. У него никогда не было дела с демонятами, и что делать с ними — он и понятия не имел, но ради друга он постарается быть уверенным в своем деле. Обтерев руки полотенцем насухо, он вышел с ванной, где его взору попался Севен, что уже стоял возле дивана, а на его руках была аккуратно сложенная футболка. Ноли тихо фыркнул, слегка улыбнувшись. Подойдя ближе, он скинул свою толстовку, оставив покоится на подлокотнике дивана, после чего взял предложеную футболку и быстро ее надел, инстинктивно проводя руками по торсу, пытаясь рассправить ткань. После незамудренных действий — Ноли наклонился над ребенком, и его движения стали плавными и выверенными. Он скользнул одной рукой под спинку малыша, другой надежно придержав головку, тщательно фиксируя шею. — Вот, видишь. — тихо, почти нараспев, объяснил он Севену, медленно поднимая ребенка. Малыш кряхнул, но не заплакал. — Самое главное головку придерживать, ведь позвоночник еще слишком слаб. Севен наблюдал, затаив дыхание, его пальцы слегка вцепились в край дивана. — Я вроде так и делаю. — неуверенно пробормотал он. — Но он у меня все равно изгибается как-то... выгибает спинку дугой, будто ему неудобно. Может, у него телосложение другое?.. Ноли пожал плечами, внимательно изучая малыша, который устроился у него на руках, уткнувшись личиком в его грудь. — Возможно. — согласился он. — Значит, будем решать методом тыка. Главное — не бояться и не паниковать. Они панику чувствуют за версту. Он провел следующие несколько часов, не как всезнающий учитель, а как старший товарищ, соисследователь в этой странной лаборатории под названием «отцовство». Они вместе подбирали удобное положение для кормления, и Ноли показал, как можно слегка изменить угол наклона бутылочки, чтобы ребенку было комфортнее глотать. Когда дело дошло до пеленания, Севен, к удивлению Ноли, справился ловко и быстро, его длинные пальцы проворно заворачивали ткань вокруг тельца. — Ну, это-то я уже освоил. — он даже слабо улыбнулся, закрепляя последнюю складку. — Самое главное не пережать. Их совместные, почти научные изыскания постепенно начинали приносить первые, скромные плоды. Методом проб, ошибок и тихих наблюдений они обнаружили, что малыш засыпал гораздо охотнее и спал крепче, если его не пытались уложить в импровизированную колыбель сразу. Сначала его нужно было долго и терпеливо укачивать на руках, пока его дыхание не становилось глубоким и ровным, а крошечное тело полностью не обмякло в объятиях сновидений. Только тогда, осторожно, его могли перенести на кровать Севена, которая теперь служила ему и колыбелью, и спальным местом, и единственным по-настоящему безопасным углом в этом доме — купить специальную детскую кроватку у Севена просто не дошли руки, да и средств было не особо. И когда первые бледные лучи утра, пробиваясь сквозь окно, окрасив потолок в серо-розовые тона, маленький демоненок наконец погрузился в глубокий сон именно таким способом — усыпленный на руках у Ноли и бережно переложенный на застеленное чистым пледом взрослое ложе. Взрослые же, переглянувшись, осторожно, на цыпочках, вышли из комнаты, прикрыв дверь, и замерли в коридоре, слушая, эту тишину. Вернувшись в гостиную, они рухнули на диван. Усталость накрывала их тяжелой волной, но в тишине между ними повисло невысказанное за все месяцы разлуки. Они разговаривали недолго, торопливо делясь самым главным — обидой, страхами, одиночеством. Слова давались трудно, но с каждым сказанным словом напряжение медленно таяло. Постепенно голос Севена стал тише, а ответы — короче. Он медленно склонился, и его голова тяжело и доверчиво легла на плечо Ноли. Тот не замолчал сразу, продолжая тихо говорить, делиться какими-то мелочами, просто чтобы заполнить тишину. Но вскоре он заметил, что его слова повисают в воздухе без ответа, а дыхание Севена стало ровным и глубоким. Ноли замолчал. Опасливо, стараясь не шелохнуться, он обнял спящего друга за плечи, притягивая его чуть ближе, чтобы тому было удобнее. Затем осторожно положил свою голову на его волосы, чувствуя их мягкость и легкий запах его шампуня. Так они и остались — два уставших друга, нашедшие друг в друге опору в зыбком свете наступающего утра. И в этой тишине, полной покоя и доверия, было все, что им сейчас было нужно.