Последствия тактильного голода

Лестер лежал на жесткой кровати, вглядываясь в верхний ярус, на котором гуляли тени от дежурного фонаря за окном. Уже час, а может, и больше, он безуспешно пытался заснуть. За толстыми стенами укрытия глухо, приглушенно звучали выстрелы — солдаты отбивались от очередного налета отродий. Эти звуки стали фоном, привычным шумом, который уже не мешал спать, а лишь подчеркивал гнетущую тишину в казарме. Мысли неумолимо возвращались к Кире, к ее смерти. Он думал о том, как хрупка жизнь каждого в их отряде, как она может оборваться в любую секунду — мгновенно и нелепо. Казалось бы, за годы, прошедшие с начала всего этого кошмара, душа должна была покрыться броней, вырастить защитную скорлупу, чтобы не уходить в пучину скорби с каждой потерей. Но его проклятая привязанность к людям методично раскалывала эту броню, оставляя трещины, сквозь которые вытекали последние эмоции. С резким, почти болезненным усилием он поднялся и сел на краешек кровати. Несколько секунд просто сидел, сгорбившись, опустив голову. Взгляд бездумно скользил по потертому полу, уставился на собственные носки — серые, с протертой пяткой на правой ноге. В голове стоял оглушительный гул. Поток обрывков мыслей, чувств, воспоминаний сталкивались и гасили друг друга, оставляя после себя вакуум, густой и тягучий. Он пытался ухватиться за что-то конкретное, удержать хоть одну ясную нить, но пальцы сжимали лишь пустоту. Внутри был черный экран. Ему было невыносимо жаль — жаль просто существовать, продолжать эту, как ему казалось, бессмысленную борьбу за жизнь, за спасение человечества, когда её, Киры, уже не было. Когда она осталась там, в сырости и темноте, гнить под каким-то люком. А она так хотела жить, мечтала о новом начале себя, почувствовать себя свободной. Еще ему было мучительно стыдно: за тот порванный в Роткове браслет, её самый любимый, и за свое малодушие — так и не признался и не сказал простого «прости». Теперь это не имело никакого значения для нее. Но для него — имело. По кончикам пальцев пробежало знакомое колючее онемение. Он медленно провел ладонью по лицу, оглядывая полутемную комнату. Ноа был на дежурстве с Грегом. А его, Лестера, потянуло на улицу, под холодное кровавое небо, с единственным ясным желанием — курить. Он вышел, прислонившись к прохладному бетону столба. Отсюда открывался вид на задний двор и наглухо заколоченные окна церкви, где пастор все еще находил силы для своих проповедей. Вдалеке, в полумраке, он заметил хрупкую фигуру Лэйн, одетую лишь в тонкую пижаму. Лестер прищурился, и его передернуло от внезапного понимания — она стояла босиком на холодной земле. Уже собрался окликнуть её, спросить, не нужна ли помощь, но в поле зрения возникла узнаваемая тень Дмитрия. Любопытство тут же угасло, сменившись тяжелой усталостью. Сегодня ему не хотелось ничьей компании — ни потерянной девушки, ни сурового генерала. Он зажал между губами сигарету, с усилием вытащив из кармана пижамных штанов слегка отсыревший спичечный коробок. Пальцы плохо слушались, несколько спичек с хрустом обломились, но вот одна наконец чиркнула, озарив его лицо короткой вспышкой. Он поджег табак, с наслаждением втягивая в себя едкий дым. Первая затяжка принесла слабое, но отчетливое удовлетворение, разлившееся теплой тяжестью по конечностям. В этот момент поднялся резкий, пронизывающий ветер. Он ворвался под легкую майку, заставив Лестера съежиться и сжаться от внезапного холода. Верхнюю одежду брать он не стал — казалось, этот мелкий дискомфорт вывернет его из размышлений. Сам не заметил, как докурил первую сигарету, смял окурок и потянулся за второй. Но замер, зажав ее в пальцах. Колющее ощущение вернулось, а вместе с ним — острое, почти физическое желание ощутить чье-то тепло, чье-то прикосновение. Желательно — Ноа. Лестер всегда был тактильным. Рука сама тянулась похлопать по плечу, коснуться руки в разговоре, поправить воротник товарища. И сейчас он с болезненной ясностью осознавал, что сам загнал себя в эту ловушку: стал отдаляться, реже прикасаться к другим, уходить в себя. И теперь тело кричало о голоде. Он вернулся в казарму, не имея понятия, который час. Но интуитивно чувствовал — скоро отбой, а значит, скоро вернется Ноа. Лестер сел на свою кровать, в полумрак, и обхватил себя за плечи. Ладони медленно, почти нежно скользили по рукам, пытаясь воссоздать чужое прикосновение. Это помогало — хоть на мгновение удерживать тревогу, не давая мыслям унестись в черную бездну. В такие минуты он вспоминал родителей, свою старую, такую далекую жизнь, университетских друзей, первые заработки. Живы ли они, те, кого он когда-то считал близкими? Теперь это было тайной. Все те прошлые проблемы тогда казались масштабными, а теперь выглядели только досадными мелочами, которые требовали лишь времени и немного опыта. Он так глубоко ушел в себя, что не услышал, как бесшумно открылась дверь и в комнату вошел Ноа. Лестер продолжал сидеть, сгорбленный, обняв себя руками, пока шаги не приблизились вплотную. Он вздрогнул, опустил руки и резко встал, словно пойманный на чем-то постыдном. — Устал? — тут же выдохнул он, замечая, как Ноа, широко зевая, прикрывает рот ладонью. — Да, — просто и честно признался парень, его усталый, но внимательный взгляд изучал лицо Лестера, выискивая знакомые черты утомления и тоски. — Донован дала поручение разгрести завалы у западного крыла. Ты не ложился еще? Лестер нервно поджал губы, снова почувствовав то самое жгучее покалывание в кончиках пальцев. Он судорожно сунул руки в карманы штанов, стараясь скрыть их дрожь. — Не спится. Ноа понимающе кивнул, не отводя от него взгляда. Лестер же смотрел в его карие глаза. Он всегда находил в них странное, глубокое чувство уюта. Не сравнение, а само ощущение: будто идешь по парку в самый разгар золотой осени, когда воздух густой и прохладный, а листва шуршит под ногами. Или будто сидишь в старой библиотеке, и последние лучи заходящего солнца ложатся на корешки книг, наполняя комнату теплым, бархатным светом. Рядом с Ноа он всегда чувствовал себя в безопасности. Всегда. Даже в самые тяжелые дни, когда его самого разрывало от истерик или он уходил в молчание. С Лестером Ноа был настоящим, и Лестер знал — его чувства здесь всегда будут поняты и приняты. Он чувствовал, как все его тело, каждая клетка, изнывает от жажды прикосновений, но губы не слушались, не могли вымолвить просьбу. Вместо этого он видел, как под глазами Ноа легли еще более темные тени, как тот снова потер ладонью веки, пытаясь прогнать усталость, как растрепались его всегда аккуратно уложенные волосы. Лестер ненавидел просить. Ненавидел показывать свою уязвимость. Но Ноа читал его с полувзгляда, с одного жеста. Он был для него открытой книгой. Ноа сделал шаг вперед. Лестер инстинктивно хотел отступить, но позади был лишь жесткий край верхнего яруса кровати. Отступать было некуда. И тогда Ноа просто обнял его за талию, притянул как можно ближе и прижался щекой к его грудной клетке. Туда, где сердце билось часто и гулко. Лестер замер на мгновение, тело напряглось в первом порыве. Затем руки сами собой выскользнули из карманов, и он почувствовал, как по ним разливается первое, долгожданное облегчение. Но этого было мало. Тело требовало большего. И он, наконец, обвил Ноа за плечи, запустил ладони под его поло, ощущая под пальцами тепло и знакомые контуры мышц. Он гладил его спину, медленно и глубоко, словно пытаясь впитать это спокойствие через кожу. Отчаянно прижимался ближе, вливаясь в его тепло. Будь такая возможность, он бы растворился в нем, слился в единое целое, чтобы больше не существовать отдельно, вне этого кокона безопасности. Слишком ему было хорошо с Ноа. Слишком хорошо он его чувствовал, без слов зная, какие именно демоны рвут душу Лестера на клочья. — Мне бы в душ сходить, — тихо, уткнувшись в его шею, пробормотал Ноа. Лестер ответил тяжелым, почти стонущим вздохом — с безмолвной мольбой не отпускать. И Ноа, словно услышав его, не просто не отпустил, а сжал объятия еще крепче, до легкой боли, до одышки, не давая вздохнуть полной грудью. Он ластился щекой о его майку, как изголодавшийся кот, и лишь потом медленно, нехотя отстранился. — Ты умывался? Лестер задумался. Мысленно пролистал вечер: кровать, сигарета, холод, возвращение... Логическая цепочка распадалась, оставляя пробел. Этот мелкий, бытовой ритуал совершенно вылетел из головы. — Кажется, нет, — прошептал он, все еще не выпуская Ноа, держа в своих ладонях его локти и мягко поглаживая кожу большими пальцами. — Можешь посидеть со мной, заодно умоешься, — предложил парень, бросая быстрый, смущенный взгляд куда-то в сторону, в полумрак комнаты. Лестер не смог сдержать глупой, широкой улыбки в ответ на такое предложение. Вообще, Ноа редко раскрывался с этой нежной стороной. Обычно он просто замечал и делал — без лишних слов, без каких-либо объяснений. И это не могло не отзываться в душе Лестера теплотой — таких людей, способных на такую молчаливую заботу, в их мире почти не оставалось. В душевой Ноа возился, настраивая температуру воды, пока Лестер остановился перед потускневшим зеркалом над раковиной. Он смотрел на свое отражение — помятое, с запавшими глазами и резкими тенями под скулами. Лестер открыл кран, и ледяная вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть. Он с наслаждением ополоснул лицо, смывая остатки дневной грязи и напряжения, а затем принялся чистить зубы, следя в зеркале за собственными уставшими движениями. За его спиной в одной из кабинок уже звенела и шипела вода, разбиваясь о кафельный пол и наполняя помещение густым, влажным паром. — Расскажи что-нибудь, не молчи, — громко, преодолевая шум воды, произнес Ноа. Будь у Лестера сегодня другое настроение, он бы, конечно, начал шутить про их совместный «поход в душ» или даже попытался бы зайти к нему. Но сейчас этого желания не было — только всепоглощающая апатия. Закончив умываться, он медленно прошел к скамейке вдоль стены, тяжело опустился на нее и откинулся спиной на холодную дверцу шкафчика позади. — Сегодня, когда выходил курить, увидел Лэйн на улице. Босиком и в одной пижаме, — прокричал он в сторону душа, уставившись в расплывчатый прямоугольник выхода из душевой. — Она совсем больная? — донесся удивленный голос Ноа. — И что она там делала? — Я не стал окликать её. Через секунду Дмитрий объявился, — пожал плечами Лестер, хотя Ноа этого жеста и не видел. — Класс, — фыркнул тот. — Значит, среди нас появился любимчик. Лестер слабо, почти беззвучно рассмеялся, вытянув перед собой ноги. Он пару раз стукнул носками ботинок друг о друга, а затем провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него остатки усталости. — Ну, главное, чтобы счастливы были, — произнес он, и в его собственных словах прозвучала горькая ирония, от которой щемяще сжалось сердце. — Надеюсь, отродья не разлучат эту прекрасную парочку. Ноа на это ничего не ответил. А Лестеру больше и нечего было сказать. Все основные события дня они и так проживали плечом к плечу, а в редкие моменты тишины он обычно находил какую-нибудь дурацкую шутку или нелепое наблюдение, чтобы тут же поделиться с Ноа. Но сегодня даже на это не было сил. Вскоре Ноа вышел из кабинки, обмотавшись полотенцем вокруг бедер, и направился к своей аккуратно сложенной стопке одежды, лежавшей рядом с парнем. Лестер скользнул по нему быстрым, почти невольным взглядом, задержавшись на россыпи темных родинок на влажной коже плеч и спины. Он снова, как это часто бывало, поймал себя на мысли, что Ноа по-настоящему красив. Хотя сам Ноа никогда не привыкнет к комплиментам в свой адрес. — Грег сегодня, к большому удивлению, вспоминал о Нике, — нарушил тишину Ноа, натягивая штаны. — Говорил, что ему жаль, что все так вышло. — Тебя сегодня одни меланхолики окружили, — усмехнулся Лестер, не отрывая взгляда от своих потертых ботинок. Ноа лишь фыркнул в ответ, водружая очки на переносицу. — Даже не знаю, что может быть хуже, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала тяжелая, разделяемая обоими усталость от этого бесконечного дня и от груза всех этих потерь. Лестер сидел на скамейке, наблюдая, как Ноа одевается. Каждое движение — натягивание майки, поправление очков — отзывалось в нем глухой, ноющей пустотой. Пальцы сами потянулись к швам на штанах, сжимая грубую ткань, пытаясь обмануть тело этим слабым подобием давления. Ему снова захотелось прикоснуться, ощутить под ладонью тепло его кожи, убедиться, что он здесь, реальный, живой. Ноа застегивал ремень, и Лестер почувствовал, как сжалось горло. Он видел усталую линию его плеч, тени под глазами, едва заметную дрожь в пальцах. Нет. Он не может. Не может взвалить на него еще и эту свою ненасытную, ребячливую потребность. Ноа уже отдал столько сил сегодня — отчеты в библиотеке, тренировка, дежурство, этим объятием... Этого должно было хватить. Должно. Лестер сглотнул комок в горле и отвел взгляд, уставившись на трещину в кафеле у своих ног. Он сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы острая, короткая боль отвлекла от другого, размытого и тягучего желания — просто протянуть руку и коснуться. Просто на секунду. Ноа закончил с пряжкой ремня, и его взгляд, тяжелый от усталости, но все такой же невероятно внимательный, скользнул по сгорбленной фигуре Лестера. Он видел, как тот сжался, уставившись в пол, как его пальцы белели от напряжения, впиваясь в колени. Видел это мелкое, почти незаметное дрожание в плечах, которое Лестер всегда пытался подавить. Он не сказал ни слова. Сделал два тихих шага и встал перед ним, отрезав вид на унылую трещину в кафеле. Лестер не поднял глаз, застыв. Тогда Ноа медленно, давая ему время отпрянуть, поднял руки. Теплые, чуть шершавые ладони легли ему на шею, большие пальцы уперлись в основание линии челюсти, мягко разминая зажатые, тугие мышцы. Лестер непроизвольно вздохнул, и это был сломанный, облегченный звук. Его веки дрогнули. Ноа не останавливался. Его руки скользнули выше и прикоснулись к его щекам. Он приподнял лицо Лестера, заставив того встретиться с ним взглядом. Пальцы Ноа нежно оглаживали его кожу, смахивая невидимую усталость, стирая следы невысказанной боли. — Что с тобой? — его голос был тихим, но твердым, вырывая его из мрака собственных мыслей. — Расскажи мне. Я же не чужой тебе человек. Он наклонился чуть ближе, его дыхание смешалось с дыханием Лестера. — Пусти меня в свою душу, поделись болью. Эти слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их обдумать. Словно прорвало плотину, которую он так тщательно возводил. — Я больше не могу, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — Я так нуждаюсь в тебе. Сразу же по глазам Ноа — легкое, мгновенное удивление, едва заметное расширение зрачков — Лестер понял всю чудовищность своей слабости. Внутри всё сжалось в ледяной комок стыда. Что он наделал? Это было эгоистично, отвратительно, как будто он намеренно взвалил на его уставшие плечи свой неподъемный груз. Нет, так нельзя. Совсем нельзя. — Прости, — тут же прошептал он, пытаясь отстраниться, отползти, исчезнуть. — Я не это хотел сказать... Забудь. Но Ноа не дал ему убежать. Он притянул его к себе с такой силой, в которой не было ни капли нерешительности. А потом опустился прямо на его колено, всем своим весом, обвивая его руками, словно пытаясь стать для него живым щитом от всех демонов, что терзали его изнутри. — Молчи, — тихо, но властно произнес Ноа прямо у его уха. — Просто будь. И он сдался. Перестал бороться, анализировать, корить себя. Позволил себе просто быть. Быть — это значило ощущать каждую клеточку: тяжесть Ноа на своем колене, надежную и не давящую, а становящуюся частью его самого. Это был запах — дешевого мыла и чистой, нагретой кожи, который стал самым дорогим наркотиком, заполняющим сознание. Это были его пальцы — чужие и в то же время самые что ни на есть родные, — которые медленно и методично запутывались в его волосах, разминая кожу головы, разглаживая застывшее напряжение у висков. Лестер прикрыл глаза, и его внутренняя, оглушающая пустота, которая еще минуту назад кричала от тактильного голода, начала наполняться. Не словами, не обещаниями, а вот этим — простым, физическим доказательством того, что он не один. Что его держат. Что его ощущают. Он глубоко вздохнул, и на этот раз в груди не было тяжести, лишь облегчение, растворяющееся в тепле, что исходило от тела, доверчиво прижавшегося к нему.