Новогодний

и вот, теперь ты счастлив

я поздравляю, этот праздник твой

в детстве всё как-то радужней было, я помню

мама в роддоме, мы в гостиной, ёлка, караулим, ждём

сквозной балкон, отец, подарки в комнате

тогда, не понял…

вдруг дед торопится, фикция

похуй, и праздник в воздухе витал

я ощущал, и искренне

вкусы и запахи, всё так же и знакомы

и снова новый год, а мне всё так же не прикольно

***

      Всё было до нелепого глупо. До тошноты тупо. Эти люди, что яростно доказывали ему, что Рождество – это весёлый, семейный праздник, мол, время чудес – всегда вызывали у него усмешку. Ему хотелось рассмеяться им в лица, этим счастливчикам с искренними улыбками, спросить, не тяжело ли дышать в их розовых мирах. Они бы, конечно, без сомнений, брезгливо покрутили у виска пальцем, назвав Сала чокнутым. Но самое ужасное, что он сам бы, на самом деле, позавидовал им. Тем идиотам, у которых в эту ночь есть близкие, которые дарят не тягостное молчание, а что-то гораздо больше стоящее.       Возможно, это и правда станет наиглупейшей ошибкой. Отчаянная и последняя. Но разве продолжать жить в этом цирке абсурда это не ошибка ещё чудовищней? Это шанс. Единственная за долгие годы возможность разомкнуть круг, в котором каждое счастье было авансом, за который потом приходилось платить по счётчику. Темнота всегда находила своё. Проклятие, что заставляло смириться, связывая руки за спиной от безысходности до начала войны. Неважно, насколько сильно ты пытался вырваться, как отчаянно цеплялся за то, что обречено было рассыпаться в прах. Всё было предрешено. Хотеть быть счастливым – слишком большая роскошь. На всё есть своя цена. И он, наконец, собирался оплатить свой счёт до конца.

      Рождество – всего лишь день в календаре, очередная дата, подчёркнутая багряной лентой, которая не значит ровным счётом ничего.       Ночная тьма спустилась на город давным-давно, поглотив его. Сал уже сбился со счёту времени, которое потеряло всякий смысл в 402 квартире. Он не знал наступило ли уже Рождество. Время замерло, обратившись в пыль. Весь Нокфелл утонул в густом мраке. Даже облака, больше напоминающие уголь своим цветом, наглухо затянули небо, похоронив косой месяц и одинокие звёзды. Лишь вдали, на соседних улицах тускло мигали гирлянды.       Поздний, запоздалый снег падал большими хлопьями, мягко укутывая уличную грязь и приглушая и без того мёртвую тишину. Несущийся с севера ветер ощущался особенно остро, забегая по очереди то под чёрный лонгслив, леденя кожу, то сквозь наспех накинутый бордовый шарф, то продувая через тонкую ткань джинс, то под протез, закрепленный на одной верхней защёлке, от того не прижатый к лицу.       Казалось, весь мир отвернулся от него. Только лишь бетонная крыша стрёмных Апартаментов Эдисона была убежищем, где его никто не искал и не ждал. И даже те, кого уже не было – призраки, неупокоеные души, чьё присутствие он всегда ощущал. И им не было дела.       Сал неподвижно сидел на краю старого здания. Ноги безучастно свисали над пустой высотой в несколько десятков метров до земли. Очередной порыв ветра рванул сквозь одежду, побежал по пластику протеза, заставляя пряди голубых волосых двигаться в немом танце. Сквозь прорези глаз пластика юноша ощутил остроту ветра, безразличное прикосновение.       Память – предатель. Она не хранит, а перемалывает. Воспоминания, хорошие и плохие, переплелись в голове в один сплошной, неразборчивый клубок. Хорошее — редкие искорки смеха, тепло чужого плеча растворялось в густой горечи обид, предательств и холодных взглядов. И вот ты уже не помнишь, что было по-настоящему важным. Нежный шепот тонул в гуле ссор, свет улыбки гас в тени отчаяния. А был ли этот свет, или это лишь иллюзия, которую рисует мозг, пытаясь оправдать все эти годы страдания? Что было истинным? Что было тем самым моментом, за который стоило цепляться? Сал больше не мог отличить, где была настоящая боль, а где — угасшее счастье. Всё стало единым — один сплошной, неразрешимый повод уйти.       Но всё-таки громче всех в голове было лишь одно недавнее, но вонзающее в сердце ножи, воспоминание.

***

      Рождественское настроение было в каждой квартире Апартаментов Эдисона. Оно просачивалось из-под дверей сладковатым запахом имбирного печенья и алкоголя, звенело рождественскими гимнами из телевизоров. В 402 квартире это настроение достигло своего апогея. Мерцающие гирлянды, мигающие в раздражающем ритме, отбрасывали на стены беспокойные тени – то ликующие, то тревожные. Ёлка, задушенная множеством шаров и дождика, больше походила на пленницу в кандалах. Любой угол квартиры был пропитан праздничным светом, который не согревал, а слепил глаза.       Один лишь угол, до которого этот свет не доходил. Это была комната Сала, и страшнее был сам Сал. За его закрытой дверью праздник замирал, хотя, правильнее, даже не заходил. Парень сидел у себя в комнате, поджав ноги к себе и расположив голову на своих коленях. За хрупкой спиной, за окном без остановки в медленном танце сыпался снежок, укрывая пледом город. Ветер с перерывами завывал, будто голодающий годами волк. Улицы погрузились в лёгкий морозный туман, стирая границы между небом и землёй.       По другую сторону двери доносились приглушённые звуки праздничной суеты – торопливые шаги, звон посуды, играющая на фоне музыка. Лиза и отец были полностью поглощены делами, стряпая на кухне бесчисленные блюда к столу.       Каждый нерв в теле Сала был натянут. Причиной было, что вот-вот должен был подойти Ларри, и эта мысль разрывала юношу на части. Он отчаянно хотел увидеть его – один лишь взгляд, один намёк на что-то знакомое, что могло бы стать глотком воздухом для тонущего. Но с тем же неконтролируемым порывом он хотел спрятаться, сбежать, исчезнуть или лучше всего раствориться в этих душащих стенах своей комнаты. Однако выбора не было. Горькая и неоспоримая правда заключилась в том, что расставание, перечёркнувшего их отношения как возлюбленных, не отменяло холодного факта: они всё ещё оставались сводными братьями. Теперь парней связывала не их любовь, а любовь отца Сала – Генри, и матери Ларри – Лизы.       Расставание.       Сал успел возненавидеть это слово. Он старался заменять его на что-то более обнадёживающее и менее честное. Разошлись. Как корабли в разные стороны. Поставили отношения на паузу. Смешное слово, вызывающее усмешку. Пауза? Какая может быть пауза, когда сердце вырвали из груди и сожгли дотла, подобно тому, как сжигали ведьм.       И всё же, сквозь пепел этой ясности, была призрачная надежда. Маленький, глупый огонек, который шептал, что не конец. Что где-то там, за этой болью и невыносимой тяжестью, еще остается крошечная возможность, щель в стене, через которую можно пробиться назад. Но этот шепот был таким тихим, таким отдаленным, что тонул в гуле его поглощающей тоски.       Грёзы затягивали в мрачную пучину. Сал не знал что сказать ему при встрече, как вести себя с тем, кто знает тебя наизусть, но стал чужим?       Мысли начали пожирать разум. Отрезвление произошло как по щелчку пальца, стоило услышать хлопок входной двери и сделанную потише музыку. За дверью непробиваемой крепости донесились голоса, принадлежащие очень близким знакомым. Семье и... тоже до сих пор семье. Лиза холерично расспрашивала как дела у подошедшего Ларри.       Хватит прятаться. Мысль пронеслась в голове Сала резким, беззвучным щелчком. Нет смысла ждать чего-то, если ты стоишь на одном месте, боясь. Терять уже нечего. Механически, не слушаясь своё тело, юноша поднялся с кровати. Пальцы по инерции потянулись к лицу, поправляя немного съехавший протез.       Он сделал шаг к двери, за ним ещё один. Рука медленно поднялась, повинуясь приказу, что уже казался безумным. Пальцы замерли в сантиметрах до холодной ручки, будто впереди был невидимый барьер. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Каждая клетка тела умоляла отступить, убежать, запереться тут, в непрогретой комнате, навсегда. Это был не просто жест, это был обрыв в неизвестность, где тебя ждёт крохотный лучик надежды, или нескончаемая гибель.       Сал заставил себя сделать последнее, самое трудное движение. Кончики пальцев коснулись металла, и холодная дрожь пробежала по всему телу. Дверь открылась, а золотистая полоса света пробилась в мрачную комнату. Сал замер на пороге, его силуэт вырезался в ярком проеме. Взгляд сразу же нашёл Ларри в прихожей. Их глаза встретились на мгновение — на одно короткое, бесконечно долгое сердцебиение. Его появление вызвало короткую паузу в праздничном гуле. В воздухе повисло тягостное молчание, густое, как смола. Взгляд Лизы, отца и... Его Ларри.       – Привет. — наконец, приглушённо из-за протеза выдавил Сал. В голосе отчётливо была слышна хриплость, неузнаваема для него самого.       – Сал... — отрешённо ответил Ларри, хлопнув глазами. Его голос был ровным, ни капли дрожи. Ни тепла, ни ненависти. Пустота. Он не сказал «привет», просто назвал его по имени. В этом заключалась вся пропасть, что теперь легла между ними.       Хватало одного слова, отстранённого и холодного, из уст Ларри, чтобы губы сжались в тонкую полоску. Ком в горле сдавил дыхание сильнее с большим натугом, а палец сам поддел заусенец у ногтя, и, не чувствуя боли, приня сдирать сухую кожу, пока не превратил в кровоточащую ранку.       Лиза, почувствовав навязчиво-давящую паузу, метнулась взглядом по квартире в попытке разбавить обстановку. Не придумав ничего лучше, она с легкостью вклинилась в молчание.       – Ларри, Салли, проходите, скоро будем садиться, – залепетала женщина, надев на лицо маску безмятежности, игнорируя неловкое молчание юношей. Не дожидаясь ответа, она юркнула на кухню и с головой ушла в готовку чего-то из блюд, оставив в гостиной звенящую тишину и сыновей наедине с грузом многого несказанного.              Сал бы поклялся, что это мгновение тянется вечно. Лиза в кухне мило разговаривала с отцом, кажется, совсем забыв о детях, оставшихся в этом тесном коридоре. Или они лишь сделали вид? А всегда ли пространство между вешалкой и дверью в спальню было настолько тесным и давящим? Стены прихожей всегда так сильно напрягали плечи, будто на них дьявол танцует?       Всё его внимание фокусировалось на Ларри, на его безмолвных движениях, на том, как он снял шапку, на его молчании, что звенело громче любой рождественской музыки.       Ему совсем плевать?       Мурашки, мерзкие и противные, совсем не такие, какие человек испытывает при взаимной влюблённости, пробежали по коже. Вслед за ними по спине, под тонкой тканью лонгслива, выступила липкая, ледяная влага. Она не согревала, хуже, леденила, подчёркивая всю жалкость положения. Каждая клетка тела ждала — взгляда, слова, хоть какого-то знака. Но Ларри лишь снимал ботинки, разглядывая узор на половике, которым ранее никто не интересовался. Шатен поправлял рукав свитера, смотрел куда-то мимо, сквозь стену за спиной. Полное и абсолютное игнорирование того, кто раньше был ближе чем кто-либо. Молчание ведь тоже ответ.       Джонсон, покончив со шнурками, двинулся в сторону кухни, намереваясь оставить позади себя тёмное немое пятно с синеватой макушкой.       Однако Сала такой побег не устраивал. Никакой. Он решил разобраться во всей ситуации сегодня, значит, либо всё, либо ничего. По этой причине его рука инстинктивно метнулась вперёд, и сжала чужое запястье. Кожа под его пальцами была холодной, гладкой, совершенно чужой — и в то же время до жути родной, знакомой до каждой вены.       Ларри обернулся и наконец-то встретился с парой голубых глаз, виднеющихся из-под протеза. Вернее, одного глаза и пластикового, неподвижного, фальшивого глаза. Но какая от этого разница, если взгляд человека, который так отчаянно ищешь, который тебе нужен был холоден, абсолютно не заинтересован и скользил как по серой массе? Разве не эти карие глаза когда-то смотрели на Фишера с нежностью? Разве не эти самые, чуть худощавые руки не просто гладили, а бережно касались каждого шрама на изуродованном лице? Теперь же в них не было ничего знакомого.       – Ларри, давай... – давай что? Помиримся? Забудем это всё? Вернём, всё, как было? Давай что? – Поговорим.       Поговорим? Речь беспомощно повисла в воздухе. Какая нелепость. Прошипел трезвый голос в голове Сала. И правда. О чём можно говорить, когда человек осознанно покидает общую территорию, избегает взгляда и молчит.       Взгляд Джонсона поменялся. Маска безразличия и отдалённости дала трещину. Но истинна была куда хуже. За маской «мне плевать» скрывалась жалость. Да, именно та, которую испытывают к слабому, к больному, к неинтересному глупцу, с которым неловко и хочется уйти.       Взгляд шатена скользнул сверху вниз по фигуре Сала и резко метнулся через плечо, в кухню к матери. Лиза глянула на детей в коридоре, и, заметив смятение на лице сына, кратко кивнула.       – Давай. – Ларри пожал плечами.       Сал не строил замки из надежд. Он чётко понимал, что согласие на разговор не даёт тебе никаких гарантий. Ни на честность, ни на понимание, что уже отравлено обидами прошлого с обоих сторон. И уж точно ни на возвращение в то самое «как раньше». «Как раньше» уже мёртво.       Никто из двоих не отпускал чужую ладонь. Сал не выпускал ещё не остывшую руку Джонсон, а тот не сопротивлялся, держа холодное запястье Фишера, что никогда не были тёплыми по своей натуре.       Молча и без лишних движений юноши переступили порог неосвещённой комнаты Сала. Они не шли дальше. Ноги отказывались вести, будто пол дальше мог обрушиться. Парни так и застыли, прижатые к косяку, в шаге от выхода, который в любой удобный момент мог стать спасением. Или побегом.       Сал первым разжал пальцы, отпустив чужую, уже успевшую стать чужеродной, руку. Взгляд упал вниз, к полу, застеленному ковром, избегая столкновения. Но даже не глядя, синеволосый ощущал взгляд Ларри. Эта тишина была живой, терзающей, душащей и задевающей. И никто не осмеливался сделать первый вдох, чтобы её рассеять.       Фишер вобрал в лёгкие больше воздуха, пытаясь собрать все обрывки разлетевших мыслей. Плевать. Плевать, даже если в голове сплошная буря, а вместо уверенности страх и предчувствие нового падения. Нужно было говорить. Прямо сейчас.       – Ларри, что происходит? - простой вопрос.       – Ничего, наверное... – голос Ларри даже не дрогнул. Он был ровным.       Ничего? Оно и видно.              – Именно поэтому ты избегаешь меня? – прямо врезал вопрос Сал. Не было больше сил на осторожность. – Поэтому ты покинул нашу группу с Эшли и Тоддом? Поэтому пришёл к своей матери впервые за месяц, только чтобы... что? Сделать вид, что всё хорошо?       Сал помнил всё. Каждую деталь, мелочь. От каждого вздоха в этой комнате до того рокового дня, когда Ларри бросил «давай расстанемся». Не «нам нужно поговорить», пусть и в сотый раз. Не «я не могу так больше». Весь месяц разум, как заевшая пластинка, возвращался к одному: почему? Да, они ссорились. В последнее время очень часто. Но разве это причина сжигать все мосты? А через несколько дней Джонсон предпочёл исчезнуть. Вышел из общей группы компании, отдалился даже от Кэмпбелл и Моррисона, которых знал до знакомства с Салом. Молча, без объяснений, оставив кучу не заданных вопросов.       Ларри молчал. И Сала это не просто злило. Это сводило с ума, выжигая изнутри остатки терпения.       – Ну, Ларри? – переспросил Фишер и его голос стал громче. – Почему ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь!       Тишина длилась ещё одно невыносимое мгновение.       – Сал... Это всё ради тебя... – наконец-то выдавил Джонсон, слова прозвучали пусто. Он поднял взгляд и столкнулся с синевой одного глаза, что горела таким холодным, беспощадным пламенем, будто готова была испепелить его на месте.       – Серьёзно? – с сарказмом спросил Сал, фыркнув, и в его голосе зазвенел ядовитый, надтреснутый сарказм. – А ты меня спросить не хочешь? Чего хочу я?       Салли сжал руку в кулак так, что побелели костяшки. Ногти, коротко обрезанные, всё равно впились в ладонь, оставляя болезненные отметины.       – Ты думаешь, я хочу, чтобы ты был ничем? Чтобы ты просто… испарился? Ты реально думаешь, что это лучше?       Шатен лишь медленно, обречённо кивнул, опустив глаза. У него не было ответа. Или сил его произнести.       – Блять. – Сал выдохнул это слово, и в нём сломалось что-то окончательное. – А ещё хуже оправдания ты не мог придумать? Я... блять... Тебя люблю. Всё ещё люблю. Всё ещё каждое утро просыпаюсь и хочу видеть тебя, а ты... Ты просто берёшь и вычёркиваешь меня.       Мысли Сала путались в один клубок. Он смотрел на фигуру Ларри напротив и не понимал ровно ничего. Врал ли Джонсон сейчас, прикрываясь ложью? Или он и вправду был настолько слеп, что считал этот выбор лучшим выходом? И от этой неопределённости, от этого ядовитого «ради тебя» мир вокруг окончательно терял всякие очертания, растворяясь в тумане.       Тишина казалась громче конца света. Громче лопнувшей струны, громче падающей бомбы. И она была невыносимой. Каждое молчаливое мгновение Ларри отливало в Сала новый слой свинца, давило на виски, сводило челюсти до хруста. Зубы сами нашли внутреннюю сторону губы и бездумно отрывали тонкую кожу пока не разлился тёплый, металлический привкус крови.       Глупо было терпеть это дальше. Терпеть эту давящую, злую молчанку. Это расстояние, которое росло с каждой секундой, даже когда они стояли в двух шагах друг от друга.       Сал сделал два шага, сокращая расстояние. Пространство между ними испарилось. Руки, холодные и неуверенные, будто принадлежащие другому человеку, вцепились в грубую ткань свитера на плечах Ларри и прижали его к стене. Это была не сила и не агрессия. Это был последний жест отчаяния перед пропастью, попытка физически удержать то, что уже ускользнуло.       – Скажи, – голос Сала сорвался оа хриплый, еле слышимый шёпот в тишине комнаты, – Просто скажи. Любишь ты меня или нет. Остальное... Остальное сейчас не важно.       Тело под его ладонями казалось мёртвым. Только его тепло ощущалось под подушечками пальцами. Ларри не сопротивлялся, но и не был расслаблен. Он был отстранён, заперт в самом себе. Взгляд шатена устремлён куда-то в сторону, в точку на стене, отчаянно избегая столкновения с теми голубыми глазами, что видели его насквозь, что сейчас просили только одного – быть увиденными в ответ.       – Не заставляй меня это говорить. – с тяжестью в тоне отозвался Ларри. Он не решался посмотреть на человека, стоящего так близко, чье дыхание смешивалось с его собственным, чей немой крик висел в воздухе между ними.       – Заставляю, Джонсон. – сквозь стиснутые зубы, с безнадёжным упрямством, прошипел Сал. Его пальцы сильнее впились в чужие плечи. – Скажи это прямо сейчас.       И Ларри сдался. Не с облегчением, а с тихим, внутренним обвалом. Он тяжело вздохнул. На мгновение его взгляд всё же встретился с Салом — и в нём промелькнуло что-то невыносимо знакомое и бесконечно далёкое: сожаление, боль, страх. А потом взгляд погас, накрытый плоской, непроницаемой плёнкой.       – Я тебя не люблю. – отрезал шатен. Чётко, сухо, без колебаний. Словно отрывал не слово, а кусок живой плоти. Собственный голос показался ему чужим и жестоким.       Салу потребовалось несколько ударов сердца, чтобы это дошло. Время теряло скорость. Пальцы разжались, потеряв хватку, соскользнули с ткани свитера. Взгляд, лихорадочный и умоляющий, впился в карие глаза Ларри, которые наконец-то заметили его. Фишер пытался отыскать в них намёк, тень лжи, шёпот «это не правда». Но нашёл лишь холодную пустоту, начинающая заполнять его изнутри.       – Так получилось. Извини.       Извини? Это слово застряло в воздухе, ядовитое и бессмысленное, как оправдание после выстрела.       – Понятно. – ответил Сал. Его голос прозвучал не просто сухо, он был пустым. Ни злобы, ни обиды, ни дрожи. Всё это сгорело дотла за те несколько секунд, оставив после себя лишь пепел.       Юноша развернулся и вышел. Не «посмешил удалиться» — он испарился, оставив после себя в комнате не липкое воспоминание, а зияющую дыру, заполненную этим «извини» и гробовой тишиной.       В голове не было мыслей. Это был не покой, а клиническая тишина после взрыва. Мозг не просто вырезали — его стерли наждачной бумагой, а на место извилин засунули вату, мертвую и абсолютно бесполезную. Не было ничего.       Ноги понесли сами, механически переступая. И потому не заметили Гизмо, свернувшегося клубком на пути. Нога наткнулась на пушистый рыжий хвост.       Раздался пронзительный, почти человеческий визг — звук чистой животной агонии. Кот, взъерошенный от боли и ужаса, метнулся прочь, превратившись в черно-белый шар паники. Животное рвануло прямо под нарядную ёлку, запуталось в мишуре, словно в силках, и в смертельном испуге дернул изо всех сил.       Послышался треск ломающихся веток, звон десятков бьющихся шаров. Хрустальный дождь смерти — и глухой, сокрушительный грохот, когда зелёная красавица, задушенная дождиком и гирляндами, рухнула на пол. Она лежала там, сломанная, осыпающаяся, мертвая — прекрасная метафора всего, что только что произошло в жизни Сала. И грохот её падения был первым звуком, который наконец пробился сквозь вату в его голове. Звуком конца.

пряничный дом в ремонт, гирлянду петлёй на шею

ёлку уронит кот, и мы выпьем за отношения

грязь проберётся в дом на ботинке, но это миф

мы оба знаем, ты всегда носил с собой её внутри

      – Какого чёрта?! – громкий крик, перекрывший звон бьющегося стекла, вырвался из кухни. Это был голос отца, Генри. Он замер в дверном проёме, его взгляд скользнул от сгорбленной фигуры Сала к груде хвои, шаров и мишуры на полу. Ёлка. Их идеальная, дурацкая, семейная ёлка. Бутылка шампанского, которую он держал, выпала из расслабленных пальцев и разбилась у его ног, брызги пены и осколков забрызгали пол, добавив к хаосу ещё и липкой сладости. – Сал, твою мать!       Генри двинулся вперёд, угрожающей поступью, в сторону сына. Его глаза, маленькие и острые, злобно оглядели сына с головы до ног, будто оценивая масштаб нового разрушения. Он посмотрел на поломанные ветви, на сияющую в пыли гирлянду, на разбитые шары. Челюсть напряглась, и ладонь сжалась в тугой, костлявый кулак.       – Сал! – он остановился в двух шагах и голос его сорвался на крик. – Как это, блять, произошло?!       Из-за его широкой спины, будто из тени, выглянула Лиза. Её лицо было бледным, а глаза округлились от ужаса и неожиданности. Она прикрыла рот ладонями, но не закричала, не бросилась между ними. Женщина просто стояла и молчала, и в её молчании была своя отдельная, холодная форма предательства. Она наблюдала, как всегда — испуганная свидетельница, но не защитник.       За спиной Сала послышался тихий скрип собственной комнаты. Ларри, привлечённый грохотом и криками, вышел посмотреть. Шатен замер в проёме, его лицо было отстранённым, но Сал даже не обернулся. Он был уверен, что увидел бы там же ту же разочарованную пустоту, что и в глазах отца. Разочаровал всех. Это был его талант.       Лиза молча метнула взгляд от одного сына к другому, и в её глазах мелькнуло понимание. Она складывала пазлы в голове: разбитая ёлка, выбежавший Сал, вышедший следом Ларри, натянутая тишина между ними… Она инстинктивно сделала шаг вперёд, губы приоткрылись, чтобы найти слова — любые слова,— которые могли бы остудить пыл, прикрыть этот скандал одеялом ложного спокойствия. Но шанса у неё уже не было.       Генри уже зажёг непотухающий огонь, и теперь он рвался наружу. Его гнев, всегда тлевший под спудом, нашёл наконец законную и постоянную цель.       – Сал, сколько можно?! – голос мужчины сорвался громче. Он сделал резкий шаг вперёд, и сжатый кулак, непроизвольно дёрнулся. – Почему ты вечно всё портишь?! Почему тебе так нравится портить людям жизнь?! Почему тебе так нравится ломать то, что у других нормально получается ?! А, Сал?       Провалиться под землю, сквозь этот проклятый пол. Испариться. Сбежать не просто из квартиры, а от самого этого воздуха, пропитанного разочарованием. Желание не было внезапным. Оно поселилось еще в маленьком мальчике, которого прикрыла мать, жертвуя собой.       – Нет, серьёзно? – голос Генри неожиданно сбавил громкость, став тише. Он больше не кричал. – Почему ты всё портишь? Ради чего мать собой жертвовала?       Последние слова повисли в воздухе и время для Сала споткнулось. Все старые упрёки, которые он слышал всю жизнь слились в один точный и страшный удар. Генри не просто ударил – он раскрыл старую, никогда не заживавшую рану и всыпал в неё соли. Сал всегда терпел. Всегда был согласен с отцом, потому что в глубине души сам в это верил. Не винил его, винил себя. За то, что остался дышать, когда её дыхание остановилось. За то, что был беззащитным котёнком, которого все пытались спасти, не спрашивая, хочет ли он этого спасения. И за то, что выжив, так и не смог оправдать эту чудовищную жертву. Не смог стать тем, ради кого её стоило приносить.       Ответа не было. Горло сжалось так, что не проходил даже воздух. Только внутри, на месте, где должно было биться сердце, нарастала знакомая, пустота — предвестник конца.       Под брань отца, под этот шёпот обвинений, Сал сорвался со своего места, наступая на поломанные под ногами ветки. Иглы дерева неприятно впивались в кожу через тонкие носки, но мозг отказывался регистрировать эту мелкую, бытовую боль. Она тонула в огромном, всепоглощающем гуле внутри. На ходу схватил чёрные, стоптанные ботинки, даже не пытаясь их надеть, и с вешалки сорвал бордовый шарф. Тот самый, что был подарен прошлой зимой Ларри и до сих пор пахнул не тем, чем должен был. Пах он теперь не уютом и близостью, а пылью и тоской.       – Куда пошёл?! – рявкнул Генри, сделав резкий шаг вперёд. Он хотел рвануть за сыном, не потому что осознал тяжесть своих слов или испугался, а потому что не договорил, не выкричал до конца всё, что накопилось с годами. Но его руку нежно перехватила Лиза.       – Он ещё вернётся, – тихо, ласково произнесла она, но в её голосе не было утешения. – Нам надо всем остыть. И прибрать этот... Хаос.       Её взгляд, полный немой усталости и бессильного понимания, встретился поверх головы Генри с взглядом Ларри, застывшим в дверном проёме. В глазах шатена читалась не просто обеспокоенность, а какая-то тихая, обречённая паника, понимание того, что точка невозврата только что была пройдена. Он слабо, почти незаметно кивнул.       А Сал уже шагнул за порог, в ледяную тьму подъезда, натягивая на шею шарф, который теперь казался не спасением от холода, а петлёй из прошлого.       Он не вернётся.

***

             Это правда было глупо. Нелепо и самонадеянно верить, что счастье может быть чем-то большим, чем короткая передышка между катастрофами. Такой неудачник, вечный разрушитель спокойствия, бо́льшего и не заслуживает. В этом была своя горькая справедливость.       Рождественский ветер разгулялся не на шутку, он рвал с неба пухлые хлопья снега и разбрасывал их в бешеном танце, словно насмехаясь над самой идеей тихого, семейного вечера. Холод, острый и безжалостный, вновь пробрался сквозь тонкую ткань кофты, заставив тело содрогнуться мелкой, предательской дрожью. Мурашки пробежали по коже, но не от страха, а от окончательного, леденящего принятия.       Надоело... отрешённо констатировал внутренний голос.       Тонкие пальцы медленно и будто против воли потянулись к затылку. Они нашли знакомые застёжки, холодные на ощупь. Механическим движением, лишённым любого смысла, парень распутал колтун волос вокруг крепления. Раздался приглушённый, въевшийся до тошноты в подушечки пальцев «щёлк». Звук разрыва.       Протез отвалился глухо, с тупым стуком, приземлился на колени. Ветер тут же ударил в обнажённую, изуродованную кожу, и этот холод был честнее любого прикосновения за последние годы. Он не скрывал, не притворялся, не жалел. Он просто был. Как и Сал сейчас: без прикрас, без надежд, без будущего.       Синеволосый сидел на краю, держа в руках своё отражение, часть своей жизни. И смотрел вниз, где праздник продолжался без него. Как и должно было быть.       Сал уже знал что будет делать. Оставалось только собраться силами и мыслями.       А что будет потом? Отец, вероятно даже пустит настоящую слезу. Потом начнёт рассказывать историю о трагическом несчастном случае, о «нестабильной психике», о том, как он, Генри, всё пытался. Через месяц горечь сменится обидой, через еще время — раздражением на неудобные вопросы. В конце концов имя «Сал» станет редким, а потом и вовсе запретным упоминанием за семейным столом. Ещё один провал, который можно похоронить под слоем молчания.       Тодд и Эш не поймут как это случилось и почему. Наверное, будут плакать, обвинять себя, что не заметили и не помогли. Но тоже поплачут и со временем смирятся. Со своей временем боль притупится, и этот весь их кошмар станет тенью в воспоминаниях. И они смирятся. Жизнь, жестокая и настойчивая, заставит их смириться.       А Ларри? Сал даже предположить не мог. Когда-то, теперь кажется, в другой жизни, он был для Ларри всем: сначала незнакомцем на пороге нового дома, потом лучшим другом, потом — спасением, тем, кто был рядом, а позже… даже любовью. Той самой, которая может испепелить все несчастья дотла. Бесчисленные воспоминания: смех в расследованиях преступлений, украденные поцелуи в пустых школьных коридорах, шепот в темноте его комнаты, когда всё вокруг спало. И такой плохой, грязный, бессмысленный конец.       Заплачет ли Ларри, глядя на бездыханное тело? Или его лицо останется таким же отстранённым, как сегодня в прихожей? Станет ли эта смерть для Ларри освобождением от чувства долга, от тягостной вины? Или, наконец, расколет лёд и выпустит наружу всё то, что он так старательно замораживал — всю ту боль, которую он назвал «нелюбовью»?       Сал не знал. И в этой неизвестности была последняя, самая горькая ирония. Он уйдёт, оставив после себя не ответы, а ещё больше вопросов. Не громкий протест, а тяжёлую, неудобную тишину. Он станет для Ларри призраком. Не страшным, а вечно вопрошающим, стоящим в дверном проёме и ждущим честного ответа, которого уже никогда не будет.       Но это уже не имело значения. Исход для всех них был теперь делом их совести, их памяти, их умения жить с этим. Его же собственный путь заканчивался здесь, на этом холодном краю, где ветер выл отчётливее, чем любой голос в его голове.       – Ларри... – имя сорвалось с его губ само собой, неосознанно, одиноко и тихо. Бесконечный поток мыслей внутри наконец стих, перекрутившись в тугой, безразличный узел. Всё уже решено. Даже снежная буря, казалось, затаила дыхание, уступив место тишине. Снежинки теперь падали медленно, торжественно, словно пепел после большого пожара, и таяли бесшумно, будто и не существовали вовсе.       Сал медленным движением сместил пластик протеза с коленей на снежный край крыши. Ноги, казалось, отделились от остального тела. Осторожно размяв спину, и сев ближе к самому краю, он посмотрел вдаль, в тёмную муть ночного города, но не пытался ничего рассмотреть. Парень просто смотрел в никуда, в пустоту, в своё окончательное решение.       – Салли-кромсалли! – звонкий, пронзительный детский голосок разрезал тишину прямо за его спиной. В нём не было ни страха, ни укора. Только знакомая, почти забытая игривость.       Фишер вздрогнул и медленно развернулся. В паре шагов от него стояла маленькая девочка. Лиловые, спутанные ветром волосы, огромные, пустые глаза цвета увядших фиалок. На ней была всего лишь тонкая ночнушка, и босые ножки утопали в снегу, но она, казалось, не чувствовала холода. Меган Холмс, знакомая призрак.       – Ой, Салли-кромсалли, не думала что ты без протеза! – внятно отчеканила девочка, и её голосок, такой живой и звонкий, казался невероятно чуждым на этой мрачной крыше.       – Ничего страшного, – лаконично, без тени энтузиазма или смущения, ответил юноша. Протез лежал рядом, как выброшенная игрушка, и эта деталь больше не имела значения. – Почему ты здесь, Меган?       Девочка хитро прищурила свои огромные, бездонные глаза и растянула губы в улыбке, которой не хватало лишь румянца на щеках. Она неспешно сделала два шага по снегу, не оставляя следов, приблизившись к Салу.       – В Рождество умершие могут покинуть место смерти, чтобы увидеть живых знакомых и близких, – уверенно ответила она, миловидно хлопнув короткими, пепельными ресничками, – Но, как знаешь, у меня нет таких людей. Кроме вас!       Фишер почувствовал, как уголки его губ сами собой, против воли, потянулись вверх в меланхоличную, бледную улыбку. Он сделал это не потому, что стало легче, а чтобы не обидеть маленький призрак, который, кажется, был единственным существом во всех мирах, пришедшим с ним попрощаться. И в этой улыбке была вся его усталость и странная, горькая нежность.       – А ты почему здесь, Салли? – спросила Меган и снова прищурилась, не сводя своего безжизненного взгляда с парня.       Сал не знал что ответить девочке. Какой ответ он мог дать ребёнку? То, что он слабак, неспособный жить без любви? Что он проклятие, приносящее одни неприятности и разрушающее счастье всех, кто осмеливается к нему приблизиться? Эти слова были правдой, но они казались теперь такими огромными и бесформенными, что застревали в горле, как камни.       – Отдыхаю от шума. – отстранённо отозвался ответ. Парень пожал плечами, устремив взгляд вдаль, где единственная полоса дорожного пути терялась в тьме, приглашая последовать за ней в никуда.       Подушечки холодных и почти нечувствительных пальцев аккуратно провели линию вдоль розовой части протеза. Розовый – любимый цвет мамы. Он выбрал его не из-за эстетики. Мальчик верил, со всей наивной, отчаянной магией ребёнка, что если часть его лица будет её любимого цвета, то Диана почувствует это. Что это приведёт её обратно. Глупая, детская надежда, обернувшаяся вечным напоминанием о том, что она так и не вернулась.       Ветер, дразнясь, то осторожно отступал, то налетал с новой силой, неряшливо и резко бросая в лицо иглы снега. Сал невольно скривился, морщась от холода.       За спиной раздался звонкий, чистый смешок Меган.       – Салли-кромсалли, врать – нехорошо!              Тихий, почти неуловимый звук, похожий на хриплый вздох, вырвался из груди. Это позабавило парня. С плеч словно спала тонна чего-то тяжелого, увесистого, и на душе воцарилась не радость, а пустая, безэмоциональная уверенность. Уверенность в правильности своего решения. В его окончательности.       На крыше воцарилась тишина, нарушаемая только далёким гулом ветра. Но кому до него было дело?       – Меган, – голос его звучал тихо, но уже без дрожи. – Не могла бы ты оставить меня наедине?       Он медленно развернулся к маленькой фигурке, и его взгляд встретился с её безжизненными, фиалковыми глазами, в которых светилось призрачное понимание.       – Тебе одиноко, Салли-кромсалли? – девочка вновь прищурилась, пытаясь отыскать подвох в сказанном.       – Нет, – ответил Сал, и это была последняя, самая лёгкая ложь в его жизни. – Всё в порядке. Ну так?       – Ну, хорошо, – Меган тяжело вздохнула. Девочка смирилась. – До встречи, Салли-кромсалли!       Последние слова прозвучали пронзительно звонко, а затем силуэт Холмс растворился в ночной тьме, словно его никогда и не было.       – Увидимся на той стороне, Меган. – тихо произнёс юноша. Это стало не прощанием, а обещанием.       Голубые глаза глядели вперёд. Он смотрел в ничто. Один шаг и эта вечная пытка закончится. Больше никакой вины за то, что он помеха, камень на пути к счастью других. Больше этой ноющей, привычной боли под рёбрами. Никаких новых ран от чужих слов и взглядов. Ни усмешек, ни тычков пальцами в сторону его лица. Ни отцовского крика, ни молчания Ларри. Этого больше не будет. Никогда.       А ведь даже самые яркие звёзды могут потухнуть.       А те палочки, которые светятся в темноте – сначала ломаются, а потом освещают всё своим светом. Ярким, цветным и приятным. В детстве он помнил эти светящиеся палочки. Щёлк — и они начинали сиять в ладонях. Но чтобы засиять, их нужно было сломать изнутри. Разрушить, чтобы выпустить свет. Может, и он сейчас — такая палочка. Сломанная. И этот шаг в пустоту не конец, а тот самый щелчок, который наконец выпустит наружу весь накопленный внутри свет?       Нет. Это было бы слишком красиво для него. Для него это будет просто тьма.       Протез, кусок пластика, прошедший с Салом почти всю жизнь, тускло поблёскивал на краю, сохранив тепло его коленей. Но ему было суждено остаться здесь — мёрзнуть на крыше этого проклятого здания, впитывая снег и пустоту, пока кто-то не начнёт искать пропавшего Фишера. Сал медленно, с какой-то почтительной осторожностью, взял его в руки. Под пальцами проступили знакомые царапины, следы падений и ударов, те же узкие прорези, которые в темноте становились особенно пугающими, и этот кусочек розового, выцветший, детский, наивный символ не сбывшейся надежды.       Сал не задерживался. Он уложил протез обратно на край, рядом с местом, где только что сидел сам, будто оставляя ему своё место, замену.       Ноги по собственной воле подняли его тело со скрипучего шифера. Снег падал вертикально, спокойно. Бордовый шарф, болтавшийся на шее ещё хранил часть тепла, грея её в эти последние мгновения. Пальцы нащупали тёплую, поношенную ткань и в нос ударил знакомый запах воспоминаний. Он с закрытыми глазами увидел тот день: зиму, свой день рождения, смех, и Ларри, стоящего перед ним с этим шарфом в руках. Тот Ларри, чьи карие глаза тогда горели таким тёплым, живым светом, были наполнены любовью, а не пустотой. Он повязал его тогда, и этот жест был не просто подарком, а защитой от всего страшного мира. Таким остался Джонсон в воспоминаниях синеволосого.       Сал сделал последний, глубокий вдох, вбирая в себя этот запах — запах того, что было, и того, чего больше никогда не будет. И отпустил его вместе с выдохом.       Его взгляд на секунду скользнул вниз, туда, где в кромешной тьме белели немые сугробы, холодные, мягкие, готовые принять его.       Сал не раздумывал. Лёгкое, почти невесомое движение, он оттолкнулся от края, и гравитация, этот старый враг, вдруг стала союзником. Юноша отправился в свободное падение, в свою конечную точку.       Бордовый шарф, последняя связь с прошлым, сорвался с его худой шеи где-то на уровне четвёртого этажа. Он взглянул в последний раз на тёмное, безучастное небо, на те самые тусклые звёзды, которые не спасли и не осудили. Сал закрыл глаза. Больше открывать их не было нужды. Не было желания.       Тело встретило землю не криком, а глухим, сокрушительным гулким ударом, который отдался эхом в пустых переулках. И на душе, в тот самый миг, когда кости и бетон нашли друг друга, стало спокойнее. Тише, чем когда-либо. Боль наконец отступила, растворилась в абсолютной, беззвучной темноте.       Шарф долетел следом, медленнее. Его шелковистый конец мягко, почти нежно, опустился на прикрытые веки, как слепая повязка. Ткань уложилась на шею, ещё тёплую, и на остальное, неподвижное тело, укутав его в цвет печали и давно угасшей любви. Снег, не обращая внимания на драму, продолжил падать, медленно укрывая и шарф, и неподвижную фигуру в нём, делая их частью безмолвного, холодного пейзажа рождественской ночи.

с этого дня грехи ты обнуляешь вон

так повелось, хотя, поверь, они всегда будут с тобой.