Светлое пятно в неоне

***

      Найт-Сити никогда не менялся — он просто мутировал, как раковая опухоль, разрастаясь в новые формы уродства. Четыре года спустя после того, как Ви просто... испарился, город всё так же жрал людей заживо, сплевывая их обглоданные кости на асфальт.              Дождь хлестал по лобовому стеклу пикапа Панам, как будто пытаясь смыть воспоминания, но они липли к ней, как неоновые отблески в лужах. Она гнала по окраинам, подальше от центра, где небоскребы «Арасаки» и «Милитеха» сверкают, как фальшивые боги, обещая вечную жизнь в обмен на твою душу. Дело, которое ей поручили в Альдекальдо, было мелким — контрабанда запчастей для дронов, которые «случайно» окажутся в руках повстанцев на границе. Сол не хотел её посылать, знал, как Найт-Сити жжёт её изнутри, но выбора не было.       — Вернешься — и всё, милая, — буркнул он по комму, — никаких геройств.              Панам только усмехнулась в ответ, но внутри всё сжалось. Город напоминал о Ви: о тех ночах в его квартире, когда они делили тако и постель, о его смехе, который эхом отдавался в её пустоте. Она корила себя за те слова, брошенные Митчу. Ни звонка, ни сообщения — точнее, было сообщение от Митча ему, но не ясно, получил ли его Ви. Она наведывалась в его квартиру месяцами — кормила кота, который шипел на неё, как на чужака, игуану, что лениво таращилась с полки, будто знала все секреты. Когда эвакуаторы пришли за квартирой, Панам выгребла его вещи из мусорника: потрёпанную куртку с логотипом «Самурая», пару чипов памяти, которые так и не успели имплантировать, и гитару. Эти реликвии теперь пылились в её машине, как раны, которые не заживают.       Дело закрылось быстро — заказчик, какой-то мелкий фиксер с татуировками в виде глючных голограмм, принял товар без лишних вопросов, сунул кредиты и слинял в тень. Панам уже видела себя на шоссе, мчащейся к пустыне, где Альдекальдо ждут её с костром и историями. Но судьба — та ещё сука с чувством юмора. На окраине, среди ржавых складов и гудящих подстанций, где неон тускнеет, как старая татуировка, мелькнуло что-то выбивающееся. Не типичная забегаловка с синтетическим пойлом и стриптизершами-андроидами, а... кафе? Бар? Что-то среднее, с вывеской, мерцающей мягким синим светом: «Ностальгия-77». Стёкла тонированные, без граффити, а вход охранял дрон-охранник, который не рычал, а просто сканировал — вежливо, без агрессии. Панам притормозила, выругалась про себя: «Чёрт, не время для сантиментов». Но ноги сами понесли внутрь. Может, просто устала. Может, город шептал: «Останься, почувствуй вкус потери».

***

      Внутри было... неожиданно. Просторно, как в старом голофильме о довоенном мире — деревянные панели настоящие, не пластик под дерево, приглушённый свет от ламп с тёплым спектром, и воздух, чистый, без вони синтетического пота и озона от перегоревших имплантов. Ни тараканов, снующих по углам, ни подозрительных теней в углу, где обычно тусуются бустерганги. Музыка — не типичный техно-хаос, а что-то старое, с гитарными риффами и вокалом, который напоминал о пустыне по утрам. Панам прошла к барной стойке; её ботинки с металлическими набойками тихо стукнули по паркету. Она села, опустив плечи, и уставилась в полированную поверхность, где отражалась её тень: шрамы на руках от старых стычек, татуировка клана и глаза — усталые, как у волчицы, потерявшей стаю.       Бармен подошёл бесшумно — парень лет тридцати, с аккуратной бородкой и имплантами только в глазах, которые светились мягким зелёным, как лесные светлячки. Не типичный наёмник с рукой-автоматом, а кто-то, кто, кажется, помнил, что такое «гостеприимство».       — Что будешь, подруга? — спросил он с лёгким акцентом, не тем нью-йоркским сленгом, а чем-то... тёплым, из другого мира.       — Пиво. «Брозеф», — буркнула Панам, не поднимая глаз, — Классика, без добавок — просто холодное, чтобы заглушить ком в горле.              Он кивнул, наливая из крана с ручной помпой — не из бака с химией.       — Перекусить хочешь? У нас есть варианты получше фастфуда.              Панам фыркнула, усмехаясь уголком рта — первая настоящая улыбка за день.       — Вряд ли у вас найдётся то, что я люблю. Галицийские вареники, с вишней и сметаной. Настоящей, не этой синтетической дрянью.              Бармен замер на секунду, его зелёные импланты моргнули, как будто сканируя воспоминание. Панам уже ждала отказа — типичный ритуал «Извини, милая, только бургеры с соевым мясом». Но он улыбнулся, широко, искренне.       — Вишня? С густой сметаной, да? Подожди минутку. Удивлён, честно — такое редко заказывают. Но хозяин настоял, чтобы было. Меню на заказ, для тех, кто помнит вкус корней.              Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то — не надежда, нет, слишком рано для этого. Но искра.       — Хозяин? Кто этот тип? Фанат фольклора или просто псих?              Бармен рассмеялся тихо, ставя перед ней пиво — пенное, с лёгкой горечью хмеля, которое пахло полем, а не лабораторией.       — Псих — это комплимент в Найт-Сити. Он... вернулся недавно. Вареники будут через пять минут. С вишней, как просила.              Панам сделала глоток, и холод обжёг горло, как напоминание о жизни за пределами ада. За окном дождь всё лил, неон мерцал, но здесь, в этом странном убежище, время на миг замерло, и Панам разрешила себе подумать: «Может, не всё потеряно».

***

      Впервые за эти чёртовы четыре года Панам позволила себе просто... быть. Не бдить каждую тень, не отмерять секунды до следующего выстрела, не считать кредиты, которые уйдут на топливо. Атмосфера «Ностальгии-77» обволакивала, как старое одеяло в пустыне — тёплое, знакомое, с ароматом жареных вареников, что таяли во рту сладкой вишней и кислинкой сметаны, настоящей, не той химической бурдой, что пихают в уличные ларьки. Пиво «Брозеф» лилось легко, пенясь в кружке, как воспоминание о лагере Альдекальдо под звёздами, а не под этим вонючим неоном. Музыка — какой-то старый блюз с гитарой, что рыдала о потерянных дорогах — заглушала гул города за окном. Посетители здесь были не типичными отбросами: пара номадов в потрёпанной коже, фиксер с голографическим планшетом, даже семья — мать с ребёнком, жующим пирожок, без страха оглядываясь по сторонам. Панам откинулась на стуле, плечи расслабились, и на миг Найт-Сити растворился, будто она сидела в какой-то забытой богом глубинке, где люди ещё помнят, как дышать без маски.       Но реальность в Найт-Сити всегда возвращается с визгом шин и запахом горелой проводки. Дверь бара распахнулась с такой силой, что дрон-охранник у входа — милый кусок металла с мигающими сенсорами — заискрился и замер, его шестерёнки хрустнули под ботинком первого вошедшего. Шайка «Мальстрём», пятеро уродов с лицами, изуродованными хромом и безумием: глазные импланты-щупальца, что вертелись, как черви в гнили, челюсти с киберзубами, мигающими красным, и татуировки, пульсирующие под кожей, как вены с ядом. Они ввалились, как стая гиен в загон, хохоча над визгом посетителей, что шарахнулись от столов. Один из них — здоровенный бугай с роговыми антеннами вместо ушей — пнул стул, разнеся его в щепки, а главарь, тощий псих с лицом, наполовину скрытым визором-аквариумом, рычал:       — Эй, мясо! Кто здесь кормит этих отбросов? Мы пришли поесть и заодно поучить, как делить территорию!       Посетители замерли, как кролики под прицелом: номады сжали кулаки, но не двинулись, мать прижала ребёнка к себе. Мальстрёмовцы здесь смотрелись паршиво — как крысы в кондитерской. Их неоновая ярость тонула в тёплом свете ламп.       Бармен — тот самый парень с зелёными глазами-имплантами — не дрогнул. Его рука скользнула вниз, за стойку, и Панам, сжимая вилку, отметила это с холодным удивлением: хватка была уверенной, пальцы легли на рукоять «Силы в Конфликте», той редкой «Накоты», с гравировкой в стиле «Шестой улицы», что она видела у Ви. Винтовку, которую он таскал, как талисман — надёжную, без изысков, но с историей, способной разнести череп на куски. Бармен поднял взгляд, спокойный, как озеро перед бурей, и произнёс вежливо, почти учтиво:       — Ребята, вам тут не рады. Это приличное место — без драк, без химии. Уходите по-хорошему, пока не поздно, — его голос не дрожал, а зелёные импланты сканировали толпу, фиксируя цели смартлинком.       Мальстрёмовцы взорвались хохотом — тем самым, механическим, с помехами от вокодеров. Главарь шагнул ближе, его визор вспыхнул, как адский глаз. — Заткни хлебальник, хромированный официант! Мы пришли жрать и твою жопу рвать. Это территория «Мальстрёма», и мы, если захотим, будем срать, где хотим!       Остальные загоготали, один из них сплюнул синтетическую слюну на пол, оставив след, шипящий от кислоты. Бармен не моргнул.       — Вы, наверное, не знаете, — продолжил он мягко, как будто объяснял ребёнку, — но это заведение под защитой Бестии. А таким соплякам, как вы, не вбили в головы: с Бестией лучше не связываться. Уходите, пока целы.       — Да хоть сама «Арасака» пусть будет вашей крышей, — зарычал главарь, тыкая пальцем в бармена, — Мы мальстрёмовцы и делаем всё, что хотим!       Они так увлеклись своим бахвальством, перекрикиваясь, тыкая в посетителей и требуя «мясо и пойло», что не заметили тень в углу. Там, за ширмой из бамбуковых панелей, где свет едва пробивался, сидел человек. Обычный, без блеска хрома: кожа чистая, глаза — просто глаза, без оптики — руки без сервоприводов. В Найт-Сити такой выглядел бы привидением, призраком из прошлого, где люди ещё верили в мясо и кости. Но в один миг он поднялся — движение плавное, как у койота в засаде — и ствол «Малориан Армс 3516» упёрся в подбородок главаря, прямо под визор, целя в мозг через кость.       — Убирайтесь из моего заведения, — произнёс голос тихо, но с той стальной ноткой, что режет тишину, как нож, — подобру-поздорову. Или я сделаю из вас пример, как делать не надо.       Главарь напрягся, мышцы под имплантами вздулись, но потом выдохнул — его глазные щупальца моргнули, сканируя цель. Чисто. Ни кибердеки, ни нейрочипов, ни даже базового сканера в черепе.       — Чумба попутал берега, — прорычал он, пытаясь сохранить лицо, — бычишь без хрома? Ты труп на ножках!       Незнакомец усмехнулся — уголком рта, без тепла.              — Адам Смешер точно так же говорил Моргану Блэкхенду, а потом едва ноги унёс, собирая свои импланты. Хотите проверить, каково это — быть следующими?       Мальстрёмовцы загоготали громче, но в смехе скользнула трещина — нервная, как статический шум. Главарь, размахивая руками для бравады, выпалил:              — Ха! Сравнил себя, сучку из захолустного бара, с легендой Блэкхендом! Ты кто такой вообще, мясной отброс?       — Я тот, кто вынес мозги твоему предыдущему начальнику, Ройсу, — ответил незнакомец ровным тоном, чуть наклоняя ствол, — и мне сейчас интересно: разлетятся ли твои с более эпичным фонтаном, если я немного изменю угол?       Смех оборвался, как перерезанные провода. В баре повисла тишина, тяжёлая, вязкая. Все в «Мальстрёме» знали ту историю: бойня на фабрике «Олл Фудс», где двое наёмников из-за того, что Ройс зажал робота, покрошили всю банду, как ловкий повар овощи в салат, и заодно вытащили Брика из клетки. Брик теперь рулил «Мальстрёмом», а те двое... один из них стал легендой — посмертно. Главарь сглотнул, его визор мигнул:       — Ты гонишь! Тот наемник давно мёртв. Сдох в каком-то дерьме.       — Ты сраный пиздюк, - парировал незнакомец, не повышая голоса, - можешь проверить. Узнаешь, какого цвета твои мозги. Или уйти, сохранив их в сраном черепе. Выбор твой.       Главарь замер, взвешивая: ствол под подбородком, глаза незнакомца, холодные, без имплантов, но с взглядом, что видел ад.       — Мы... уходим мирно, - выдавил он наконец, отступая.       Шайка попятилась, бормоча проклятия, но без души, как побитые псы. Дверь хлопнула за ними, байки взревели снаружи. Незнакомец убрал пистолет в кобуру и вышел за ними.       — Передай привет Брику, — крикнул он вдогонку, голос эхом отразился от стекла, — и скажи, что вы должны мне за сломанного робота. А если с моими работниками, с моим баром что-то случится... я знаю, где тебя искать. И найду. Не испытывай судьбу, придурок.       Он развернулся, и в дверях стояла Панам — она не помнила, как встала, как подошла. Глаза её блестели, влажные от чего-то, что жгло сильнее дождя: от вареников с вишней, от голоса, что она слышала в снах. Руки дрожали, но не от страха.       — Ви? — выдохнула она, голос сломанный, как старая пластинка.       Незнакомец, а это был именно Ви, без хрома, без чипов, просто человек с шрамами и глазами, что видели слишком много, замер. Его лицо смягчилось, как будто время отступило.       — Панам? — ответил он, и в этом слове было все: пустыня, ночи в фургоне, обещания, что не сбылись. Но теперь... теперь они стояли лицом к лицу, в этом странном баре на краю ада, и Найт-Сити на миг затих, давая им шанс.       Они стояли в полумраке бара всего несколько секунд — вечность, растянутая на иголке напряжения. Воздух между ними вибрировал, как струна гитары перед разрывом: Ви с глазами, полными теней комы и потерь; Панам, с плечами, сгорбленными от четырёх лет сомнений и пустоты.       Её губы дрогнули первыми — не от радости, а от ярости, что копилась, как песчаная буря в пустыне. Она подскочила, как койот к добыче, и влепила ему пощёчину, звонкую, с хлёстким эхом по залу, где посетители замерли, не дыша. Ладонь Панам горела, но боль в груди жгла сильнее.       — Четыре года! — закричала она, голос срывался на хрип, глаза полные слез ярости, — четыре сраных года ни слова, ни строчки! Я думала, ты сдох, Ви! Страдала, как идиотка, ждала хоть чего-то, а ты... просто исчез, как дым от сигареты!       Ви не отшатнулся — только моргнул, щека покраснела, но взгляд остался твердым, виноватым. Он открыл рот, но слова утонули в её порыве. Злость Панам вспыхнула ярко, но угасла так же быстро, как неон в отключке: она шагнула ближе, обхватила его руками — крепко, отчаянно, впиваясь пальцами в спину, будто боялась, что он растает. Её лицо уткнулось в его плечо, мокрое от слёз, что она не хотела показывать.       — Я... рада, что с тобой всё хорошо, — прошептала она сломанным голосом, — Чёрт, Ви, просто... рада.              Он обнял в ответ, осторожно, как будто она была хрупкой, как старая пластинка.       — Я тоже рад тебя видеть, Панам, — ответил он тихо, и в этих словах было всё: вина, облегчение, — больше, чем ты думаешь.

***

      Незаметно они перебрались в отдельную секцию — уютный альков за бамбуковой ширмой, с мягким диваном и столиком, где бармен уже поставил две кружки пенного, не спрашивая. Атмосфера бара обволакивала, но разговор не клеился: слова висели в воздухе, тяжёлые, как свинцовые пули. Каждый из них знал, что сказать — о боли, о потерях, о том, как город жрал их по кусочкам, но молчание было безопаснее.       Ви крутил стакан в руках, пальцы без сервоприводов казались ему чужими, хотя он уже привык, а Панам уставилась в окно, где дождь всё ещё моросил, размывая неон в нечёткие мазки. Наконец он решился — откашлялся, как будто слова царапали горло.       — Ты, наверное, хочешь знать, что было. Почему я... пропал.              Панам повернулась, её глаза — смесь любопытства и страха.       — Это из-за нашего последнего разговора? Про президента, шпионские игры... всё это дерьмо?       —Ещё как, — кивнул Ви, усмехаясь криво, но без тепла, — помнишь, я говорил: в моей голове завелся паразит. Сраный рок-н-рольщик и террорист Джонни, мать его, Сильверхэнд. Постоянно орал в ухо, тянул в свой хаос.              Панам скорчила гримасу, отпивая глоток — пиво вдруг показалось горьким.       — Сложно забыть такое. Как будто у тебя в черепе вечеринка с призраками.       Ви кивнул, глядя в свою кружку, где пена оседала, как воспоминания.       — Тогда ко мне обратилась за помощью одна... Сойка. Обещала исцеление. Вытащить этого ублюдка из головы, дать жить нормально.       Панам фыркнула, иронизируя, но с ноткой боли:       — И ты, как наивный дурак, кинулся со всех ног. Без вопросов, без плана. Типичный Ви.       Он улыбнулся — впервые искренне, тепло, как в старые времена.       — Ты меня хорошо знаешь, Панам. Слишком хорошо. В итоге... - продолжил он, голос становился тише, — она меня кинула. Лечение было только для неё одной любимой, блин. Меня послала на хрен, здоровенный такой. Я отдал её правительству — Риду, тем типам из НСША. А они... дали мне лекарство, которое она зажала для себя. Взамен на её свободу. Меня привезли на процедуру, и... я впал в кому. На два сраных года. Не знал, не думал, что всё пойдёт по пизде.       Он прервался, сглотнув ком в горле, и посмотрел ей в глаза, честно, без масок.              — Прости, Панам. Я слышал сообщение от Митча, как ты страдала. Я понятия не имел, что это затянется. Думал, пару недель и всё.       Она кивнула — грустно, медленно, как будто кивок мог стереть эти годы. Слёзы не лились, но глаза блестели, а пальцы сжали край стола.       — Жаль, что прошлого не вернёшь, — выдохнул Ви, и слова повисли, как дым.       — Жаль, — эхом отозвалась Панам, и в её голосе была вся пустыня — сухая и бесконечная.       Ви понял: эта сцена жжёт их обоих, как лазер. Нужно переключиться, дать путь свежему воздуху.       — А как там Альдекальдо? Клан держится?              Панам выдохнула, расслабляясь чуть-чуть, и уголок рта дрогнул в улыбке.       — Растет. Всё хорошо — заказы сыплются, как песок в пустыне. Правда, жара даже в тени под тридцать два. Сол матерится на каждый градус.       — Рад за вас. Передай привет ему. И... скажи, что скучаю по вашим историям и спасибо, что приняли меня в семью в сложный момент.       — Обязательно передам, — ответила она, оглядываясь по сторонам: на деревянные панели, на посетителей, что тихо переговаривались, на бармена, что полировал стойку.       — А это что за место вообще? Ты... хозяин?       Ви кивнул, откидываясь на спинку и впервые за вечер чувствуя себя не призраком.       — После комы я выкарабкался без имплантов — чистый, как новорождённый, но не совсем с голой жопой. Деньги были, связи... Решил: хватит этой мясорубки. Пора выбрать спокойную жизнь — как мне когда-то сказал один хрен, который, не поверишь, тоже хотел меня кинуть. Нашёл пустырь на окраине, сам всё сделал, руками. Потихоньку развиваю. Клиенты подтянулись — те, кто устал от неона и ищет... кусок нормальности.       — Рада, что у тебя всё наладилось, Ви. По-настоящему, — сказала Панам, и в её словах не было лжи — только тепло, смешанное с грустью.       Дождь за окном кончился — резко, как всё в Найт-Сити — оставив лужи, что блестели под уличными лампами. Панам встала, потянувшись:              — Мне пора. Клан ждёт.       Ви проводил её к выходу — молча, плечом к плечу, как в старые времена. Она села за руль машины — её верного пикапа, покрытого каплями — но замерла, бросив взгляд на него в открытое окно. Казалось, вот-вот случится чудо: они кинутся друг к другу, забудут годы, боль, пропасть. Но нет, оба понимали: они ранили друг друга, пусть и не нарочно, пусть и не хотели этого, пусть даже не знали про это и шрамы не затянутся за ночь. Ви увидел на заднем сиденье свою старую куртку, ту самую, с надписью «Самурай» на спине, которую Джонни таскал в молодости и копию которой получил от Бестии, но ему было плевать.       Панам проследила за его взглядом, и голос её смягчился:       — Я спасла кое-что из твоей квартиры. Когда всё это... Когда тебя не стало. Если хочешь — забирай.       — Если они тебе нужны — пусть остаются, — ответил Ви тихо, с горечью в голосе, — у тебя они в лучших руках.       Панам кивнула, завела мотор, и пикап заурчал, как старый зверь, готовый к бегу. Она отъехала медленно, но Ви стоял, глядя вслед, пока огни фар не растворились в тумане окраин. Боль нарастала в груди — острая, как нож в спину — потому что Панам была самой большой ценой, которую он заплатил за это «исцеление». За жизнь без паразита, без хрома, с белоснежно чистого листа, но и без неё. Город вокруг шептал: «Добро пожаловать домой, чумба». Но дом теперь казался ему руинами — красивыми, но пустыми.

***

      Вернувшись в бар, Ви встал за стойку, помогая бармену, тому самому парню с зелёными глазами, что уже стал почти братом по несчастью. Клиенты лились рекой: после смены в корпоратских башнях или в трущобах, где дышать — уже подвиг, они стекались сюда, чтобы сбросить хром и маски. Самое удивительное — здесь были все прослойки Найт-Сити, слои, что обычно рвали друг друга на части: корпораты в смокингах с потухшим блеском в глазах, номады с пылью пустыни на ботинках, дети улиц с татуировками, что светились под кожей, и даже бустерганги без оружия — редкость, как снег в июле. Они сидели за барными стойками и столами, общались как люди: корпорат делился историей о глючном контракте с номадом, что в ответ травил байки о караванах, а дитя улиц наливал пиво стриптизёрше, уставшей от сцены. Никто не смотрел свысока. Правило бара было простым, как пуля промеж глаз: переступил порог — стал равным. Ни корпоратского презрения, ни уличной агрессии. Никто не решался нарушить — да и не хотел. Здесь, в этом пузыре из дерева и воспоминаний, Найт-Сити на миг забывал, как жрать своих.       Дело шло к ночи. Часы тикали, как бомба с таймером, и постепенно зал пустел. Посетители допивали последние глотки, платили без торга и уходили — обратно в бытовуху, где неон ждал с распростёртыми объятиями. Ви убирался вместе с персоналом: протирал стойки, сгребал крошки, что напоминали осколки чьих-то надежд. По мере того, как чистота возвращалась, он отпускал работников.       — Иди, чумба, — и они уходили, бросая благодарные взгляды.       Последним ушёл бармен: хлопнул Ви по плечу, кивнул на дверь и растворился в тумане улицы. Ви домыл шейкер — сталь ещё хранила холод пива — вытер руки и глянул на часы.       — Готово. Закрываемся.       Но тут дверь скрипнула, впуская сквозняк с запахом дождя и озона. Ви злобно матюкнулся про себя.       «Сука, опять», — вспомнив тот раз, когда за пять минут до закрытия ввалилась компания фиксеров, заказала на приличную сумму, а он потом до открытия отмывал зал от их «веселья».       — Спокойно, не психуй, — буркнул он себе, не разворачиваясь, и, вытирая стойку, бросил через плечо, — чего желает гость?       — Один коктейль «Сильверхэнд», — ответил голос, знакомый, как эхо из прошлого, хриплый, с той стальной ноткой, что резала воздух, как клинок.       Ви обернулся — резко, но без суеты. Перед ним стояла Бестия — королева «Посмертия», в своей неизменной кожанке, что пахла сигарами и властью. Её глаза — холодные, как ствол пистолета — скользнули по залу, отмечая пустоту.       В уме Ви быстро посчитал: процент от дохода за «крышу» он уже отстегнул на неделю вперёд, так что она здесь не за деньгами. Да и лично приходить бы не стала — послала бы кого-то из своих шестёрок.       — Рад тебя видеть, — сказал он, выдавливая улыбку, и потянулся за бутылками, — садись.       Он начал смешивать: текила, с каплями пива для горечи и чили для жара. Рецепт, что жёг горло, как воспоминание о Джонни. Руки двигались сами: шейкер взлетел, закружился в жонглировке — фокус для новичков, но Ви не мог удержаться.       Бестия фыркнула, опираясь локтём на стойку.       — Зря понтуешься, чумба. Волчицу вроде меня уже ничем не удивишь. Я видела, как бармены жонглируют гранатами в Кабуки, причём с оторванными чеками, на время.       Ви рассмеялся тихо — первый раз за вечер искренне — и налил коктейль в старомодный стакан, где лёд искрился, как фальшивые звёзды.        — На здоровье. И не понтуюсь, просто разминка.       Она отпила, медленно, смакуя, и кивнула одобрительно.       — Если б ты сразу взялся за коктейли, а не за стволы, стал бы легендой Найт-Сити в этом деле. В чём секрет? Что за магия?       Ви усмехнулся, опираясь на стойку напротив.        — Клиентам экстра-класса я обычно плюю в коктейль. Именно это обеспечивает такой приятный вкус и насыщенный аромат. Личный штрих.       Бестия замерла, её глаза сузились: она разглядывала стакан, вертя его в пальцах с перстнями, что могли бы купить полквартала. Ви подождал секунду для драмы, а потом махнул рукой:        — Шутка, Бестия. Шутка. Никаких плевков — только чистый рок-н-ролл.       Она добила коктейль одним глотком — текила ударила в горло, как выстрел, и сразу перешла к делу, как всегда, без прелюдий, брала быка за рога.        — Знаю, что здесь была Панам.       Ви замер, улыбка сползла, как тень. Он уставился в пустой стакан, где таял лёд.       — От главного фиксера Найт-Сити ничего не скроешь. И что? Чего хочешь?       Бестия не шелохнулась — только бесцеремонно налила себе ещё пива из крана, не спрашивая.        — Судя по тому, что я не вижу её и не слышу, как ты трахаешься с ней по всему городу, она уехала.       Ви привык к её прямоте: острая, без сантиментов, но даже это ввело его в ступор. Щёки вспыхнули, он кашлянул, отводя взгляд.       — Я... её обидел. Сильно. Даже дружба между нами теперь кажется крайне маловероятной. Всё кончено.       Бестия посмотрела на него, как на дебила, которому надо разжевать и донести.       — Ты идиот, Ви. Полный идиот. Бери свою ленивую жопу и лети за ней. Ползай на коленях, целуй ноги, да всё, что угодно. Если хорошо умеешь работать языком — работай им так, чтоб ей было хорошо. Куни, блин, или что там вы, романтики, делаете. Но без неё не возвращайся. Ясно?       Он моргнул, пытаясь собраться.        — Какое тебе дело до меня? До нас? Ты же... Бестия. Королева. Тебе плевать на такие мелочи.       Она отставила пиво, глаза вспыхнули — не злостью, а той усталой заботой, что прячется за маской.       — Через тебя, Ви, я наконец смогла вернуться к нормальной жизни. Демоны прошлого перестали донимать — те, что шептали о Джонни, о потерях. Я живу дальше, а не влачу жалкое существование в тени «Посмертия». И пытаюсь отплатить тем же. Ты вытащил меня — теперь моя очередь не дать тебе сдохнуть в одиночестве.       Ви покачал головой, упрямо:       — Всё равно кончено. Панам... она меня больше не любит. Уехала, и точка.       Бестия снова одарила его взглядом, тем самым, для идиотов.       — Как состоялась ваша встреча? Расскажи. Без соплей.       Ви вздохнул, потирая виски — пальцы без хрома казались слабыми.       — Я... объяснил про кому, про Сойку. Она дала пощёчину — за пропажу. Обняла. Выслушала. А потом... уехала. Без обещаний. Может, порядок был другим, но вот так вот.              Бестия закатила глаза — театрально, но с теплом. Ви не выдержал:       — Хватит смотреть на меня, как на отсталого!       — А как ещё назвать человека с такими скудными мозгами? — парировала она, тыкая пальцем, — я удивляюсь: как люди, прошедшие через то дерьмо, что прошел ты — Джонни в башке, вся эта херня, — могут быть такими идиотами в отношениях? Она обняла тебя — значит, любит. Дала пощёчину — значит, ей больно. Выслушала, а не послала на хер —значит, ждала. И вещи твои хранит, как реликвии: куртку Джонни, чипы, гитару. Это не «прощай навсегда», Ви. Это «давай, шевелись».       — Почему тогда уехала? — упрямо спросил он, но в голосе уже скользнула трещина, — Если... всё так?       Бестия усмехнулась — волчьи клыки в улыбке.              — Потому что хочет, чтоб ты пошевелил своей задницей хоть немного. Не жди, пока она сама приползёт. Кому. как не тебе, знать — Найт-Сити не про «само придёт». Он про «бери или сдохни».       Ви замер. Слова её крутились в голове, как вихрь в пустыне: пощёчина, объятия, куртка на сиденье. Боль в груди — та, что жгла после отъезда Панам — вдруг обрела форму. Надежду.              Он вскочил, опрокинув стул, и рванул к лестнице на второй этаж — туда, где была его комната, с рюкзаком, ключами от машины и всем, что могло погнать его в пустыню. Бестия крикнула вдогонку, уже наливая себе виски:       — Ну наконец-то, pendejo! А я воспользуюсь гостеприимством — набухаюсь в говно. Расходы в счёт моих советов, которые не дешёвые. Удачи. И будь добр — не облажайся!       Ви не ответил; только топот эхом отозвался по ступеням, а бар, пустой и тёплый, остался позади, как старый друг, что подтолкнул в спину.

***

      Ворвавшись в комнату, Ви метался по ней, как койот в клетке, которому горячей кочергой присунули под хвост, причём довольно глубоко. Душ был молниеносным: тридцать секунд под струей ледяной воды, что хлестала, как наказание, смывая пот кухни, жир от фритюрниц и тот прогорклый запах масла, что въедался в кожу, как вина. Он не тратил время на мыло; просто встал под напор, зажмурился и позволил воде выжечь «прелести» дня. Выйдя, он напялил первое, что попалось: потрёпанную футболку с выцветшим логотипом «Самурай» — дань Джонни, — куртку из кожи, что пахла пылью пустыни, и штаны, удобные для дороги. «Малориан Армс», верный, как старый шрам, скользнул за пояс, холод металла прижался к спине, напоминая — в Найт-Сити даже любовь начинается с прицела. Ключи от «Порше 911 Турбо» звякнули в кармане — ещё одна реликвия от Джонни, кроме «Малориана», и Ви рванул к двери. Сердце колотилось, как движок на пределе.       «Бестия права, — думал он, — чёрт возьми, пора шевелить задницей».       Дверь скользнула в сторону с шипением гидравлики, и... там стояла она. Панам. В полумраке коридора, освещённом тусклой лампой, её силуэт казался миражом: волосы растрепаны ветром пустыни, глаза — те самые, карие, полные бури. Она вернулась, не уехала, не растворилась в ночи, а стояла, скрестив руки, с тем самым взглядом, что мог растопить хром.       Ви замер, ключи выпали из пальцев, звякнув по паркету. Она глянула на них и всё поняла без слов: он хотел мчаться за ней, рвать по шоссе, как в старые времена, через кордоны и песчаные бури.       Рывок — резкий и дерзкий, как выстрел из обреза, — и Панам шагнула вперёд, заключая его в объятия. Её руки обхватили шею, тело прижалось, горячее, живое, с запахом кожи и бензина, и губы врезались в его, яростно, напористо, как таран в ворота ада. Это был не поцелуй — это была война и капитуляция в одном флаконе. Зубы слегка прикусили нижнюю губу, язык вторгся, требуя, завоёвывая, смывая четыре года жажды и одиночества. Ви ответил почти сразу; не теряя ни минуты, его ладони легли на её талию, пальцы впились в ткань куртки, притягивая ближе. Поцелуй был страстным, сильным, словно глоток свежей, прохладной воды после марафона по раскалённому асфальту: солёный от слёз, сладкий от облегчения, с привкусом пива и вишнёвых вареников. Они дышали друг другом, тела сливались, забывая о городе за окном, о коме, о потерях — только здесь, в этом порыве, мир сузился до двух сердец, бьющихся в унисон.       Когда они наконец разорвали поцелуй, тяжело дыша, с губами, опухшими и влажными, Панам отстранилась на несколько сантиметров. Её глаза блестели, как лужи под луной.       — Я не могу жить без тебя, Ви, — выдохнула она, голос хриплый, но твердый, — ты лучшее, что случалось в моей жизни. Будь я проклята, если упущу тебя ещё раз. Не сегодня. Никогда.       Ви не остался в долгу — его руки скользнули по её щекам, большой палец стёр след слезы.       — Ты... многое для меня значишь, Панам. Жизнь без тебя — не жизнь, а просто существование. В этом чёртовом городе, без твоего смеха, без твоих планов на побег... пусто. И я люблю тебя. Всегда любил. И буду любить.       Она улыбнулась — той волчьей улыбкой, что освещала пустыню, — и прошептала:       — Я тоже люблю. С первого взгляда.       Панам нажала на панель у двери; тихий писк, и створка ушла в бок, блокируясь с зелёным миганием «Не беспокоить».       Коридор исчез, оставив их в приватном коконе комнаты: с кроватью, что ждала в углу, простынями, пахнущими стиральным порошком и одиночеством. Она глянула на матрас — хищно, с вызовом — и потянула его за руку, заваливая на спину. Ви упал, поддаваясь, но её движения были быстрыми, как в стычке: штаны скинуты одним рывком, куртка полетела в угол, оставив её в одном боди, облегающем, потрёпанном от дорог, с ремнями, что подчёркивали мускулы номада. Но Ви не дал ей перехватить контроль: его руки поймали её талию, потянули вниз, и в миг роли поменялись. Он перевернул её, нависая сверху, прижимая к матрасу весом тела.       Поцелуй — ещё один, глубокий, — и потом его губы двинулись ниже; дорожка поцелуев от шеи, где пульсировала вена, к ключице, к груди, что вздымалась под тканью. Щелчок — застёжки боди между ног расстегнулись легко, как замок под отмычкой, и нижнее бельё стянуто с ловкостью, которой позавидовал бы любой дамский угодник в «Эмберс». Панам ахнула — не от удивления, а от предвкушения, — её тело выгнулось навстречу.       — Что ты делаешь? — прошептала она, хотя уже знала, радуясь в душе, что в мотеле на окраине додумалась принять душ, смыв пыль дороги и прочие неприятные запахи.       Ви устроился между её ног, медленно, не спеша, словно желая помучить, разжечь огонь сильнее. Его дыхание обжигало, а губы коснулись бёдер, чувствительных, где кожа была тонкой, как пергамент. Панам горела — несмотря на недавний душ, она была солоноватой на вкус, с лёгким ароматом машинного масла, пота от дороги и... свободы, той дикой, номадской эссенции, что въелась в неё, как татуировка клана. Он чувствовал, как она вздрагивает под ним: мускулы напрягаются, бедра инстинктивно сжимаются, но его пальцы скользнули по ним уверенно, раздвигая шире, ломая лёгкое сопротивление тела, что ещё помнило годы разлуки.       Она была мокрой, готовой, её тело реагировало на него инстинктивно, как пустыня на первый дождь: с жадностью, с облегчением, с влагой, что предвещала бурю.       Когда его язык наконец нашел её центр — тот пульсирующий комок чувств, скрытый в нежных складках, — Панам ахнула громко, спина выгнулась дугой, пальцы впились в простыню. Ви двигался медленно, исследуя каждый миллиметр; круговыми движениями языка, то надавливая сильнее, то едва касаясь кончиком, чередуя ласки губами, мягкими, обволакивающими, и языком, что нырял глубже. Он экспериментировал, слегка прикусывал, наблюдая, как её дыхание сбивается, ускоряется, переходя в стоны; втягивал в рот с жадностью, граничащей с поклонением, чувствуя, как её женственность набухает под натиском, раскрываясь, как цветок в жару. Её соки текли обильно, стекая по его подбородку, смешиваясь с его собственным потом — солёно-сладкий нектар, опьяняющий, как запретный эликсир в мире, где все синтетично.       Панам стонала — низко, гортанно, слова срывались с губ на смеси номадского жаргона:       — Да... вот так, Ви... чёрт, не останавливайся... глубже...       Её пальцы запутались в его волосах, прижимая ближе, с силой, что граничила с болью, но только разжигала огонь. Бёдра двинулись навстречу, задавая ритм — инстинктивный, первобытный, — и Ви подстраивался; его руки обхватили её ягодицы, пальцы впились в упругую плоть, помогая ей тереться о его рот, скользить по языку. Вкус её был опьяняющим — солёно-сладким, как запретный плод в этом мире хрома и предательств; соль пота, сладость желания, и под всем этим она, Панам, живая, настоящая. Комната наполнилась их дыханием — тяжёлым, прерывистым, — и эхом стонов, что заглушали гул города за окном. Четыре года одиночества таяли в этом акте — не просто сексе, а возвращении, где тела говорили то, что слова не могли: «Ты мой. Навсегда».       Её тело пульсировало, как перегретый двигатель после безумной гонки по Пустошам — раскалённое, вибрирующее, с каждым движением языка Ви приближающееся к краю обрыва. Оргазм висел на грани — сладкий, мучительный, где удовольствие граничит с болью, — её женственность набухала под его губами, волны накатывали всё ближе, сжимая мышцы в предвкушении взрыва. Но вдруг что-то щёлкнуло внутри Панам — не слабость, нет, она никогда не была слабой, как те городские куклы, что тают от первого касания. Это был огонь номада: дикий, требовательный, жаждущий равновесия. Ви отдал ей всё — своё время, свой рот, свою преданность, — теперь её очередь взять и дать в ответ, чтобы их связь стала полной, как идеальный выстрел в цель, где отдача больно бьёт в плечо, но пуля попадает в цель.       — Подожди... чёрт, Ви, — выдохнула она, голос сорвался на хриплый шёпот, полный нетерпеливой жажды, что жгла горло, как глоток виски в жару.       Пальцы, всё ещё запутанные в его волосах — влажных от пота и её соков — мягко, но твёрдо оттолкнули его голову назад.       Ви поднял взгляд. Губы блестели от неё, подбородок мокрый, глаза горели вопросом — смесью удивления, желания и той покорности, что он редко показывал. Она не дала ему времени на слова, на сомнения; с грацией хищницы, привыкшей к сёдлам байков и рукояткам оружия, Панам схватила его за ворот футболки, — ткань затрещала — и рванула вверх, принуждая раздеться. Футболка полетела в угол, за ней штаны; боксеры соскользнули, обнажив его — твёрдого, готового, с венами, что проступили от напряжения. Воздух сгустился, пропитанный их смешанными запахами: солью пота, металлическим привкусом имплантов, и той первозданной мускусностью, что говорила о близости на краю выживания.       Она уронила его на кровать — не грубо, но властно, как номадка, что укрощает жеребца перед бурей. Матрас прогнулся под их весом, скрипнув пружинами, и Панам оседлала его: колени упёрлись в жёсткую поверхность по обе стороны от его бёдер, руки легли на грудь. Пальцы прошлись по старым шрамам, по той редкой в Найт-Сити тёплой, естественной коже, без хрома, без фальши. Ви был твёрдым, болезненно твёрдым, его член стоял, пульсируя в такт её дыханию, венами, что набухли от предыдущих стонов, и Панам улыбнулась той своей кривой, дерзкой улыбкой — той, что всегда заставляла его сердце биться чаще, как барабан в пустыне.       — Ты слишком хорошо это делаешь, ковбой, — прошептала она, наклоняясь ближе, её грудь коснулась его лица: соски, твёрдые как пули, скользнули по щеке, оставляя след жара, — но я не люблю быть в долгу.       Она взяла его в руку — горячего, бархатистого, готового — и направила к себе, медленно опускаясь; сантиметр за сантиметром, позволяя войти, растягиваясь вокруг него, как перчатка на ладонь. Ощущение было, как удар током по нейронным цепям: она была мокрой, скользкой от его ласк, и Ви заполнил её полностью, изнутри касаясь тех точек, что заставляли глаза закатиться, а дыхание — сбиться. Панам ахнула коротко и резко, бёдра инстинктивно сжались вокруг него, мышцы внутри обхватили плотно, жадно, и она начала двигаться; сначала медленно, круговыми движениями, как будто разгоняя байк на холостом ходу, чувствуя каждый миллиметр его внутри себя — толщину, жар, пульс. Руки упёрлись в его плечи, ногти впились в кожу, оставляя красные следы-метки, а бедра задавали ритм: вверх-вниз, с лёгким наклоном вперёд, чтобы её женственность тёрлась о его лобок при каждом спуске, посылая искры по нервам.       Ви стонал под ней — низко, приглушённо, его руки обхватили её ягодицы; пальцы впились в упругую плоть, помогая, подталкивая глубже, но она была главной — номадка на своём коне, дикая и неукротимая. Её татуировки извивались в такт, как змеи на ветру.       — Панам... блядь, — вырвалось у него, голос низкий, прерывистый, когда она ускорилась, а движения стали жёстче, быстрее, бёдра шлёпали с влажным эхом, что отдавалось в скромной комнате, заглушая гул города за окном.       Неон снаружи мигал, отбрасывая фиолетовые блики на её потную кожу, на капли, что скатывались по спине, на мышцы живота, что напрягались с каждым толчком. Она наклонилась, губы нашли его в поцелуе — жадном, полном зубов и языка, солёном от их вкусов — и прошептала прямо в рот:       — Давай, Ви... кончи со мной. У меня безопасные дни, так что... заполни меня. Я твоя.              Эти слова ударили его, как доза адреналина в вену — разрешение, доверие в мире, где ничто не было безопасным, где даже каждый оргазм мог стоить жизни.       Они синхронизировались инстинктивно, как тогда в танке: её ритм замедлился на миг, чтобы почувствовать, как он набухает внутри, пульсирует в такт её сокращениям, растёт, готовясь взорваться, а потом — быстрее, глубже, их тела слились в один механизм, где каждый толчок эхом отзывался в другом. Панам выгнулась, спина изогнулась дугой, грудь прижалась к его лицу, соски тёрлись о щетину, и оргазм накрыл их одновременно: она закричала коротко, первобытно, как волчица в полнолуние, мышцы внутри сжались вокруг него, выжимая каждую каплю, молочно-белую, горячую, а Ви излился в неё толчками, заполняя до краёв; его стоны утонули в её коже, в волосах, что падали на лицо. Волны удовольствия прокатились по ним синхронно, как общая песчаная буря — жгучая, ослепляющая, оставляя после себя дрожь в мышцах, пустоту в лёгких и сладкую усталость, что липла к коже, как пот.       Она обвисла на нём, тяжело дыша — груди вздымались в такт, сердца стучали в унисон — их пот смешивался, стекая по бокам, а внутри она чувствовала его тепло: живое, настоящее, вытекающее медленно, напоминая о единении. Панам приподнялась чуть на локтях, чтобы посмотреть в его глаза, потухшие, но сияющие, как звёзды над пустыней. Усмехнулась, проводя пальцем по его губам — влажным, опухшим — и прошептала:       — Видишь? Мы всегда на одной волне, ковбой. Теперь... ночь наша...       Панам сползла с Ви медленно, как выжатый до последней капли лимон; тело её дрожало от сладкой усталости, мышцы ныли, но в этой боли было облегчение, как после долгой перестрелки, когда пулями разит только эхо. Она едва нашла в себе силы оторваться от него, чувствуя, как его тепло вытекает из неё, оставляя след — липкий, интимный, напоминание о том, что они только что пережили; не просто секс, а ритуал, где тела заключили договор, крепче любого контракта в Найт-Сити. Ви не дал ей упасть в одиночестве — его руки сразу заключили её в объятия, притянув к груди, где сердце стучало ровно, как мотор фургона на трассе. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах: пот, соль, и тот лёгкий, чистый аромат от душа, что он принял в спешке.       Жар от их дикого, первобытного секса постепенно уходил, как пар от остывшего двигателя: кожа остывала, покрываясь мурашками, а прохлада из открытого окна — того самого, с видом на мерцающие огни окраин, где неон сливался с дождём, — коснулась их тел ласкающим сквозняком. Ви потянулся, не размыкая объятий, и накрыл их лёгким одеялом, тонким, как паутина, но тёплым, сохраняя ощущения: следы ногтей на спине, влажные волосы, прилипшие к плечам, и то послевкусие, что ещё вибрировало в венах. Он неожиданно нежно поцеловал её в лоб — не страстно, как пару минут назад, а мягко, как обещание, что утро не разлучит их. Панам обняла его в ответ, крепко, и пальцы впились в лопатки, словно боялась, что он растает, как мираж в пустыне, и прошептала что-то неразборчивое, тёплое, на номадском жаргоне:       — Мой... навсегда.       Сон заволакивал их постепенно, как туман над Пустошами, погружая в сладкую истому — ту, где сны сливаются с реальностью, и Найт-Сити на миг кажется не адом, а просто фоном для их дыхания, синхронного и тихого.

***

      Внизу, в зале «Ностальгии-77», где эхо их стонов ещё витало в воздухе, как дым от сигареты, Бестия откинулась на высоком стуле за барной стойкой; её пальцы сжимали стакан виски так, будто это был последний виток в петле жизни — туго, но с расчётом, чтобы не пережать. Зал был пустым, как «Посмертие» после рейда. Только эхо стонов сверху да тихий гул неона за окном смели нарушать тишину. Она допила глоток — обжигающий, как воспоминание — и уставилась на статую Джонни. Тот самый дубовый барельеф, что Ви вырезал руками, с гитарой, перекинутой через плечо, и ухмылкой, что могла бы поджечь башню «Арасаки». Карие глаза ловили блики ламп, и на миг Бестии показалось, что он подмигнул. Или это виски сыграл с ней шутку.       — Ну что, сраный ублюдок, — начала она по-дружески, с той хрипотцой, что выдавала не только виски и годы, но и тысячи ночей, пропитанных дымом сигарет и порохом, — надеюсь, где бы ты ни был — в каком-то цифровом аду, в голове у очередного чумбы или просто в нигде — тебе сейчас хорошо. Хотя, о чём это я? Ты любое место прогнёшь под себя, ты ведь Джонни. Жаль, ты не слышал этого наверху. Панам орала, как в твои лучшие концерты в двадцать третьем, помнишь? Когда толпа ломала барьеры, а ты орал в микрофон «в жопу «Арасаку», и весь город дрожал. Эти двое... они не такие громкие, как мы с тобой, но, чёрт, они настоящие. Ви без своего хрома — чистый, как ты в молодости, до всей этой херни с чипами и бомбами. А она... она как пустыня: жжёт, но даёт жизнь. Я рада, Джонни. Честно, в этом дерьмовом мире, где каждый день — лотерея на выживание, где корпораты жрут нас, как тако с соевым дерьмом, а город сплёвывает кости на помойку, я рада, что есть хоть один счастливый конец. Мы с тобой всегда думали, что всё сплошное болото из дерьма. Ты орал об этом на каждом углу, взрывал системы, а я... я пыталась держать «Посмертие» как крепость, но внутри-то знала — тонем все, кто не с хромом, не с кредитами, не с маской. Возможно, оно так и есть. «Милитех» штампует пули для наших же голов, «Траума Тим» прилетает только за элитой, а номады, вроде Панам, гниют на обочине, пока не встанут с гранатой в руке. Но, ублюдок, в этом болоте должно быть хоть одно светлое пятно. Хоть один лучик надежды, который шепчет по ночам «Эй, чумба, не всё потеряно. Всё будет хорошо, просто держись». И эти двое... Ви и Панам... вполне годятся на это. Он вытащил меня из моей собственной комы, той, что была не в голове, а в душе, после всего этого дерьма с тобой, с войной, что мы проиграли. А она... она напоминает мне о нас. Дикая, упрямая, готовая рвать глотки за тех, кого любит. Они не спасут город, Джонни, но спасут друг друга. И в этом мире, где надежда — товар дороже всех эдди, это уже победа. Что думаешь, Сильверхэнд? Стоит ли за такое пить?       Статуя молчала — дерево не болтает, не рычит сарказмом, как живой Джонни, — но в глазах, казалось, мелькнуло нечто: тот мерзопакостный блеск, что всегда выдавал его романтику под коркой цинизма. Он бы фыркнул, сказал: «Бестия, ты размягчилась, как старая пластинка», но кивнул бы, потому что в глубине души верил, что сила в любви, что взрывает стены, а не в кредитах, что могут стать ничем. Бестия усмехнулась — волчьей улыбкой, с клыками, что видели слишком много крови — и вставила ему в руки бутылку виски, ту самую, с этикеткой, потрёпанной, как их воспоминания. Чокнулась своим стаканом о стекло — звякнуло чисто, как выстрел в тишине — провозгласила тост, и голос эхом отразился от стен:       — За светлое пятно, ублюдок. За то, чтобы оно не погасло в этом неоне, чтобы жгло ярче, чем твои гитарные риффы. За нас — тех, кто ещё помнит вкус настоящего: виски без химии, любви без имплантов и надежды, что не продаётся. И за Ви с Панам — пусть их конец будет не концом, а началом. Чумбы, вы заслужили.       Она отпила глубоко, до дна, и в тишине бара, где только тикали часы и гудел вентилятор, ночь показалась чуть менее голодной. Найт-Сити спал или притворялся, но здесь, в этом уголке, надежда теплилась, как сигара в темноте, и Бестия позволила себе улыбнуться — впервые за годы без горечи.