чувство декорации.

      Пока Аластор ведёт Короля до своей спальни — магического леса, — Люцифер кутается в свой розовый мягкий свитер, пряча озябшие ладони глубоко в рукава. Всё то время, что Люциферу не надо строить из себя Короля Ада, могущественного правителя или ответственного отца — то есть того, кем он никогда не являлся — он проводит в объёмных вязаных свитерах, тёплых носках и коконах из пледов.       Никакое внешнее тепло не может перебить постоянный внутренний холод самоненависти.       Когда Аластор, взяв Люцифера за тонкие запястья, усаживает его на кровать, и Люцифер расстёгивает сначала портупею, потом рубашку до впалого, покрытым коротким мехом живота, запускает в мех дрожащие руки, чувствуя ребристость шрамов под пальцами, а Аластор издаёт ворчащий звук глубоко в груди, недовольный тем, что ему приходится оторвать ото рта сигарету, дабы ангел удобнее устроился на его костлявых коленях, — становится чуть теплее.       Орудие Вокса мощным выстрелом снесло Жемчужные Врата, и отдача пришлась по хрупкому здравомыслию Дьявола, доломав то, что надломили Грехопадение, тысячелетия жизни в персонально под него скроенному аду, депрессия, уход жены и изоляция. Иначе как ещё объяснить безжизненно повисшие за спиной три пары снежно-алого великолепия, которое Люцифер больше не хочет или больше не в состоянии спрятать — если королевские крылья больше никогда не рассекут воздух, то Аластор предпочёл бы сжевать каждое сахарное пёрышко и обглодать хрупкие полые кости, не отсоединяя их предварительно от Короля, чем смотреть, как они волочатся по полу ненужной тяжестью, но опасается предлагать, ведь Люцифер может и согласиться; иначе как ещё объяснить замершие взглядом в пустоту золотые глаза, направленные теперь куда-то вовнутрь, под королевскую черепную коробку, долгое молчание, резко меняющееся маниакально-запутанной речью обо всём сразу и ни о чём конкретно, и ровно никогда — о том, о чём ангел действительно думает.       Спальня — магический лес — Аластора вся состоит из каких-то разрозненных кусков. Туалетный столик, за стеной которого тут же начинается хлюпающее уходящее из-под ног болото, шкаф на изогнутых ножках, низкий комод и просторная кровать на куске дощатого пола, настолько узком, что закинутых на бёдра Аластора ног Люцифера касаются растущие вокруг камыши. Пространство слишком открытое, кожи постоянно касается мельчайшее движение воздуха, и Люциферу хочется спрятаться в гораздо более привычных, забитых под завязку мебелью, тканями и пылью королевских покоях, или хотя бы в ограде из рук и непоколебимой самоуверенности Радио Демона. Непоколебимой самоуверенности Аластора столько, что вполне хватит на них обоих.       До того, как усесться Аластору на колени, Люцифер осматривает куски его спальни, не сумев побороть любопытство. Проводит фарфоровыми пальцами по столешнице туалетного столика, баночкам и флаконам, краю пепельницы, будто знакомится с теми, кого руки Аластора касались чуть раньше и пока что чуть чаще.       Немного дольше и как будто с любовной лаской фарфоровые ангельские пальцы задерживаются на деревянном корпусе антикварного радиоприёмника.       — Ты слышишь этот плач, Ал? — шептал Люцифер, наклоняясь ухом к молчащему динамику. — Под лаком и краской, изрубленное на доски и щепки, оно всё ещё живое, живее любого мяса. Только и ждёт, когда померкнет крик в последних дышащих лёгких, чтобы снова разрастись лесом.       Растения Дьявол всегда любил больше, чем людей. Растения не предавали его ожиданий и не забирали у него дочь.       — Иди сюда, — отвечал ему Аластор, выдыхая сигаретный дым.       Тело Аластора тёплое, горячее у живота и ниже, и Люцифер вжимается в него в тщетной попытке согреться. Он больше не слышит плач лесов, а потому снова проваливается куда-то глубоко внутрь себя.       Аластор языком загоняет сигарету в уголок губ, наклоняется чуть назад и ссутуливается, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом ангела. Одной рукой берёт его за подбородок и направляет потухший взгляд на себя, а вторую заводит за спину и надавливает когтями на тонкую кость основания верхнего крыла, будто пытается выкрутить его из лопатки.       Люцифер реагирует не сразу, с опозданием дёргает плечом и издаёт короткое “М-м-м”, обозначающее, что от подобных манипуляций ему положено испытывать боль.       — Расскажите, что происходит у Вас в голове, Ваше Высочество.              Люцифер рассказывает, слова сыплются из него без пауз и перерывов на дыхание.       Люцифер рассказывает о местах за пределом Круга Гордыни, посещаемые им когда-то по разным поводам и которые по его описаниям выглядят не менее прекрасно, чем райский сад. Он ведёт пальцем по груди Аластора, говоря, как они могли бы гулять по бескрайним полям Круга Гнева с пшеницей медного цвета; проводит вдоль оставленного Адамом шрама и описывает медовые озёра Круга Чревоугодия, в которых гончие утопают сотнями за год, не в состоянии сопротивляться их сладости, и как на берегах этих озёр было бы мило устроить пикник только на них двоих; пальцы ангела спускаются по бокам Радио Демона, поднимаясь обратно против шерсти, и он говорит о том, как горящие брызги могли бы лететь им в лицо, рассекай они на лодке кипящий океан Круга Лености.       Люцифер рассказывает о том, как древние титаны, на изломанных телах которых построен Ад, зовут его во снах, но ангел не откликается, не уверен, что сможет согреться среди таких же, отвергнутых когда-то Богом.       Люцифер рассказывает о том, как горело его тело во время Грехопадения, как от крыльев остались только струпья и кости. Новые перья отрасли уже красными.       Люцифер рассказывает о домике на берегу голубого океана, окружённом ветвистыми пальмами, насколько он вообще представляет себе пальмы, песок и океан, который он видел и касался голыми ступнями тысячелетия назад, ещё во время Творения. Как они могли бы просыпаться в тёплых утренних лучах солнца на мягкой сатиновой постели под запах свежесваренного кофе из кухни, как шли бы в соседнюю комнату будить детей, имена которым Люцифер уже придумал и раздал, какие бы у них были милые лица и непременно оленьи уши, и в этой фантастической идиллии дети навсегда остаются маленькими, не в состоянии своих родителей покинуть.       В королевской голове у него всё это уже было, только закрой глаза и вдохни солёный запах океана. Так зачем вообще открывать глаза, возвращаясь в красно-грязную действительность, где у него была разбитая жизнь, подбитые крылья, разочаровавшаяся в нём дочь и сосредоточенно смотрящий и дышащий ему в лицо дымом Радио Демон, которого вся эта романтическая чушь не интересует.       Люцифер молчит, кривя губы, его пальцы бегают по телу Аластора, вновь возвращаясь на горячий живот.       — Ничего, — наконец отвечает ангел. Сжимает в руках мех Аластора, и теперь уже он кривит губы.       Аластор просочился незаметно, сначала постоянным присутствием, затем постоянным участием, потом постоянным наличием поддерживающего плеча рядом, опираться на которое Люциферу стало первой необходимостью. Радио Демон не требовал, но ничего не давал взамен, словно выжидая. Обнимал тёплыми руками-решётками, мазал горячим языком и дыханием по ангельской шее, но внутренний холод гасил лишь изредка. Именно во время таких изредка, обвивая шею Аластора руками и соединяясь с ним губами, Люцифер взращивал и присоединял деталька за деталькой фантазию о домике на берегу океана. В фантазии красные глаза смотрели с бесконечной добротой и нежностью; в грязной действительности красные глаза смотрели с интересом, но плохо скрываемой насмешкой на глубине. В фантазии ангел с каждым днём проводил всё больше времени.       Горячий живот с короткой оленью шерстью мог вполне оказаться боком кипящего чайника, а Люцифер и не заметит подмены в восприятии.       — Тебя здесь нет. Я всё это выдумал, — шепчет он, прикрывая глаза, чтобы картинка реальности размылась до нереалистичной декоративности, а картинка фантазии стала чёткой и практически осязаемой, и начинает казаться, что он почти слышит голоса играющих снаружи детей.       Там он не одинок. Там он чувствует тепло, проникающее дальше верхнего слоя кожи.              Аластор выпускает ангельскую голову из своей ладони, позволяя ей упасть куда-то между шеей и воротником расстёгнутой рубашки. Пока Люцифер снова не провалился вглубь себя, откуда его всё сложнее и сложнее доставать с каждым разом, Аластор берёт сигарету из губ, задирает левый рукав розового свитера до локтя, обнажая покрытые последствиями Грехопадения предплечья, и прижигает сигаретой кожу в лунке между лучевыми костями, создавая чёткую чёрную точку. Пахнет обожённой плотью.       Люцифер отрывается от ключиц Аластора, смотрит на чёрную точку от сигареты на своём запястье, будто это и не его рука вовсе. Боль доходит с опозданием.       — Я здесь. — Аластор проводит пальцем по обожённому месту, надавливает, чтобы усилить боль.       Затягивается сигаретой, дабы не погасла, и оставляет ещё одну точку, рядом с предыдущей.       — Не заживляй. Пусть каждым движением руки это будет напоминанием, что я действительно здесь.       Аластор осторожно, поддерживая за поясницу, укладывает Люцифера на кровать, следит, чтобы не повредились безжизненные крылья, расправляет их, и они закрывают кровать почти полностью, как ещё одно одеяло. Ноги ангела всё ещё уложены на бёдрах Радио Демона, упираются острыми коленками в живот. Почти до плеча задрав рукав свитера, Аластор оставляет следующую сигаретную точку на чуть более нежной коже сгиба королевского локтя. Теперь Люцифер точно не сможет двигать рукой без болезненных ощущений. Чуть меньше шансов, что снова утонет в своей голове, по крайней мере до того момента, пока и к этой боли не привыкнет.       — Когда заживут эти… оставлю на тебе ещё больше таких напоминаний.       На Короле всё заживает как на собаке, и нанести ему реальный вред довольно сложно. Они оба знают, что в скором времени многие будут пытаться. Аластор этого не допустит — оставлять отметины на ангельской коже теперь только его прерогатива.       Люцифер неуверенно трогает пальцами ожог от сигареты в локте. В его глазах проносится вихрь недоступных Радио Демону мыслей, и ангел изрекает лишь финальную из них.       — Этими цепями не перековать предыдущие.       Аластору остаётся лишь гадать, какая цепочка рассуждений должна помещаться между его репликой и туманными словами ангела.       — Я не собираюсь присваивать Вас, Ваше Величество, — говорит он не до конца правду. — И принуждать не собираюсь. На всё, что я предложу, Вы согласитесь сами.       Остаётся лишь с присущей ему тщательностью подбирать, что именно предлагать.       Аластор снова затягивается сигаретой, ведёт ладонью по крыльям, перебирает пальцами алые перья, следит за реакциями короля. Реакции нет, то ли крылья и правда ничего более не чувствуют, то ли ощущения разбиваются где-то по пути, не успевая дойти до точки осознания. Взгляд Люцифера устремлён вверх в кроны деревьев, плотных настолько, что не видно отсутствующего в магическом лесу неба. Аластор наклоняется ближе, опираясь на поставленную возле королевской головы руку.       — Твой кот скребётся и воет под кроватью. Может, ты ему поможешь? — говорит Люцифер, когда Радио Демон закрывает его поле зрения.       — У меня нет кота, — отвечает Аластор, выдыхая дым в лицо Люцифера.       — Ты живёшь в магическом лесу, используешь руны и у тебя есть посох. Конечно же, у тебя есть кот.       — Вы снова отвлекаетесь, Ваше Величество. — Достав сигарету из губ, на этот раз Аластор оставляет жжённую точку на тонкой белой шее. — Руку.       Привычным покорным движением Люцифер подносит правое запястье к губам Радио Демона.       Ангельское золото только слаще с каждой новой пробой. Аластор прокусывает кожу осторожно, но достаточно глубоко, чтобы остался чёткий след полукружья его зубов. Вылизывает укус, дабы не потерять ни единой капли драгоценной крови, но немного всё равно стекает к локтю, пачкает рукав свитера, капает на крылья.       Золотая кровь пьянит, наполняя тело нетипичными для него желаниями, и становится трудно сдерживаться. Аластор и не сдерживается.       Аластор стаскивает с Люцифера его плюшевые штаны вместе с бельём, бросает в камыши рядом с кроватью, не заботясь о чистоте. Свитер оставляет — иначе Люцифер вместо полной отдачи ему будет снова отвлекаться на поиски тепла, пытаясь зарыться Аластору в грудь, проползти сквозь рёбра и забиться между прокуренных лёгких, обнимая гнилое сердце. Проводит ладонью по впалому ангельскому животу с прохладной фарфорово-белой кожей, гладит и ведёт ниже, чуть приподнимая бёдра, разминает чувствительную плоть, стараясь не повредить когтями. Нетерпение зудит кипящей на кончике языка ангельской кровью, но Люцифер нуждается во всех этих нежностях, приготовлениях и предварительных ласках. Когда ангел расслабляется достаточно, что пальцы начинают свободно погружаться на две фаланги и дальше, Аластор укладывает его коленями к плечам, нависает сверху, пеплом с сигареты сыпя на золотые волосы. Собственная одежда Радио Демону не мешает, он лишь немного спускает брюки.       — Смотри на меня, Лу.       Люцифер смотрит. Стонет сдавленно, не раскрывая рта, когда Аластор входит в него, и затихает. Пытается повернуть голову, чтобы уткнуться в подушку или топорщащееся рядом с головой крыло, но Аластор обхватывает ладонью под челюстью, поворачивает на себя. Он должен видеть эти золотые глаза, что их взгляд направлен на Радио Демона и только на него, а не куда-то вовнутрь. Люцифер не нужен был ему безмолвной, незаинтересованной в процессе неподвижной куклой. Самое прекрасное во время охоты — видеть на лицах жертв осознание неизбежности и слом воли в их последние секунды.       Люцифер розово-нежный и покладисто-податливый; Люцифер принимает Аластора всего, с его тёмными сторонами, любовью к человечине и так идеально заполняющим ангела, словно под него специально созданным, членом; Люцифер по наивности или глупости не смог избежать ни одной бури в своей вечности, всё время идя с ними в прямое лобовое столкновение, а воли его лишили, заперев в адской клетке.       Люцифер наконец отдаётся процессу, приоткрывает губы, пытается закрыть чуть затуманенные глаза, но Аластор не позволяет ему провалиться, толкаясь особенно сильно и одновременно с этим вновь прижигая сигаретой, на этот раз между ключичных мышц. Ангел громко стонет от боли сверху в сочетании с удовольствием снизу, поднимает руку, чтобы отобрать у Аластора остаток сигареты и затянуться самому. Дым выдыхает как-то неопытно, частями через рот, частями через нос, половину оставляя внутри, и гасит окурок в своей ладони, отбрасывает куда-то в болото.       — Всегда было интересно… что происходит с физической оболочкой грешника, если какие-то вредные привычки он приобретает уже в своём посмертии.       Аластор не очень доволен тем, что у Люцифера ещё есть силы на длинные осмысленные предложения, а не только на стоны или попытки выговорить его имя не дальше первого слога. Он закидывает одну из ангельских ног себе на плечо, прижимаясь плотнее и проникая глубже.       — Что, хочешь достать мои лёгкие и посмотреть?       Может, когда-нибудь достанет и посмотрит. Может, когда-нибудь действительно заберётся грешнику в грудную клетку и останется там жить, наконец чувствуя себя защищённым.       Они настолько плотно прижаты друг к другу, что соприкасаются лбами и почти губами, но всего лишь почти; Аластор позволяет себе такие проявления привязанности лишь в редкие, недопустимые моменты уязвимости. Люцифер обвивает руками его шею, чтобы стать ещё ближе, как будто есть куда ближе, пока Аластор, царапая нежную плоть когтями, стискивает бедра ангела до предельного контакта изнутри.       Первым кончает Радио Демон, с рычанием вцепившись Люциферу зубами в шею, наполняя его живот теплом; с выдохом-полустоном Король догоняет, сжимаясь вокруг Аластора, сжимая бёдрами его плечи, сжимая в ладони оленью шерсть на загривке.       Чуть позже, когда хмель ангельской крови выветривается, оставляя похмелье и приятное расслабление по телу, Аластор наблюдает за сидящим на краю кровати Люцифером. Крылья свисают по бокам, немного прикрывая голые ноги. Взгляд золотых глаз ясный, впервые за долгое время. Люцифер полностью здесь, и Аластор жадно ловит эти краткие моменты обретения рассудка. Чем дальше, тем реже они становятся и стремительнее сокращается их продолжительность.       — Зачем я здесь, Ал?       На локтях Аластор подползает ближе к ангелу, укладываясь рядом с ним большой ленивой кошкой, прижимаясь боком к закрытой розовым свитером спине и основаниям крыльев.       — “Здесь” это в смысле…?       — В твоей постели.       Аластор отвечает не сразу, ведёт внешней стороной когтей по обнажённому ангельскому бедру.       Какой ответ Люцифер желает услышать? Потому что ангельская кровь слаще любого вина и подсаживает на зависимость сильнее любого наркотика? Потому что Радио Демон хочет полетать на его крыльях? Потому что планирует увидеть, как ломается под своим безумием самое могущественное существо по эту сторону мироздания и потому что, в одном из многих возможных исходов, хотел бы разломать его самолично?       — Потому что даже у самого первого ангела в мироздании должен быть собственный хранитель, разве нет? — отвечает Аластор, и это почти не ложь.