Size.

– Говорят, что размер члена схож с размером ладони, это правда? – произнес Оскар на удивление спокойным голосом, будто обсуждал прогноз погоды или стратегию на гонку. Его глаза с детской невинностью рассматривали раскрытую ладонь Ландо, чей большой палец он все еще удерживал в своем легком, почти неосознанном захвате. Кожа под его пальцами была теплой, шершавой в отдельных местах от постоянного контакта с рулем и перчатками, и эта тактильная близость показалась ему вдруг невероятно интимной. – Хочешь проверить? – парировал Ландо с привычным смешком, уголки его губ поползли вверх, но в глубине его глаз вспыхнула и погасла искра чего-то гораздо более глубокого и обещающего – огонь, от которого у Оскара перехватило дыхание. Австралиец замер, наконец отпустив чужой палец, но не в силах оторвать взгляд от пронзительного зеленого взора. – Ландо! На интервью, бегом! – резкий, деловой голос из-за угла коридора разрушил натянутую между ними невидимую нить. К ним стремительно приближалась их менеджер. Зрительный контакт, буквально искривший напряжением, пришлось разорвать. – Потом поговорим, – бросил Ландо на прощание, и его ладонь со звонким шлепком легла на правую ягодицу Оскара, от чего тот подпрыгнул и сжал зубы. Этот короткий, обжигающий через ткань комбинезона, контакт отозвался в теле австралийца электрическим разрядом. Ландо удалился, оставив его наедине с нахлынувшим внезапным осознанием и стыдом. Казалось, все тело Оскара вспыхнуло разом – по щекам разлился густой румянец, а уши горели огнем. Он только сейчас осознал всю дерзость и интимность своего вопроса. Однако под слоем смущения пробивалось другое, упрямое чувство – сладкое, щемящее ожидание. Пиастри солгал бы, если б сказал, что предложение напарника его не заинтересовало.

***

Оскар лежал на спине в кровати в своем гостиничном номере и думал о том, как незаметно пролетел этот день. Гонка, обычно растягивающаяся в вечности адреналинового напряжения, интервью, бесконечные разборы с инженерами – все прошло как в тумане. И он прекрасно знал причину: все его мысли тянулись к одному человеку – Ландо Норрису. Тот словно читал его мысли, появляясь то тут, то там, и своим простым присутствием, парой случайных слов, легкими прикосновениями к спине или предплечью, постоянно напоминал о том разговоре. А его улыбка… она была особенной – знающей, предвкушающей. Это сводило с ума. Все валилось из рук, стоило Ландо приблизиться. Оскар, славившийся в паддоке своим спокойствием, в этот день чувствовал себя так, будто по его нервам водили смычком. Он держался из последних сил, стараясь не подавать вида, отчаянно пытаясь вести себя как обычно. Игнорировал настойчивые взгляды и игривые шутки напарника, делая вид, что ничего не происходит. А ведь ничего и не происходило – Ландо вел себя ровно так же, как и всегда, но сегодня каждое его слово, каждый жест были заряжены новым смыслом, и виной тому был тот чертов разговор. Пиастри с силой зажмурился и с раздражением перевернулся на бок, уткнувшись лицом в прохладную ткань наволочки. Воспоминания накатили с новой силой. Если бы он тогда промолчал, если бы просто отпустил эту чертову, большую, удивительно гармонирующую с его собственной ладонью руку Ландо, все было бы как обычно. Не было бы этого стыда, не было бы навязчивых мыслей, не было бы этого тугого, горячего узла ожидания внизу живота, который сжимался с новой силой всякий раз, когда он представлял себе эти ладони на своем теле – сжимающие, притягивающие, оставляющие следы. Оскар глухо простонал в подушку от бессилия и собственного возбуждения. Внезапно в тишине номера прозвучали три четких, настойчивых стука, резко выдернув Пиастри из пучины мыслей, словно из толщи воды. Сперва Оскар подумал, что ему померещилось, что он окончательно сходит с ума, но стук повторился – громче и требовательнее. Все внутри австралийца сжалось в один тугой комок, когда до него дошло, кто может стоять за дверью. Медленно поднявшись с кровати, Пиастри так же неспеша пошел к двери – он не хотел открывать. На него разом накатила лавина противоречивых чувств – паника, желание, стыд, – и ему отчаянно требовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Но, оттягивая неизбежное, Оскар понимал – придется впустить человека по ту сторону двери, который, казалось, своими ударами вот-вот выбьет её. – Иду, необязательно дверь выбивать, – крикнул Оскар, прикладывая все усилия для того, чтобы в голосе звучала привычная легкость, хотя колени предательски подрагивали от напряжения, а руки слегка дрожали, выдавая его настоящие чувства. – Долго же ты идешь, малыш, – прозвучал с порога бархатный, полный удовольствия голос Ландо. На его лице цвела победная, довольная улыбка, обещавшая все что угодно. – Я уже собирался за вторыми ключами идти, – продолжал он спокойно, проходя в номер и небрежным взглядом окидывая обстановку. – Тебе все равно не дали бы их, – пожал плечами Оскар, захлопывая дверь. Он только собрался повернуться к гостю, как сильные руки резко прижали его грудью к прохладной, гладкой поверхности деревянной двери. Захват был таким сильным, что, даже будь у него желание вырваться, шансов не было. – Ландо... – выдохнул австралиец, почувствовав, как заветные ладони напарника легли на его бедра, сжимая их через тонкую ткань шортов, властно притягивая его спиной к себе. – Хочешь проверить твое предположение? – Ландо не делал ничего больше, лишь держал. Его пальцы впивались в мышцы, но не двигались, не гладили. Никаких поцелуев, никакой иной ласки. – Пока я не услышу ответа, я ничего не буду делать, – твердо заявил он, и в подтверждение своих слов слегка ослабил хватку, отодвинувшись всего лишь на сантиметр, но это было заметно, это чувствовалось. От этого у Пиастри непроизвольно вырвался тихий, недовольный вздох. – Я жду ответа, Оскар, – повторил Ландо, и в его голосе зазвучали нотки приказа. Горячее дыхание напарника обжигало кожу у его уха, оно было таким близким и желанным, что Пиастри невольно откинул голову назад, касаясь затылком его плеча. Ему нужно было больше, так сильно, что все тело трепетало от нетерпения, но проклятые стыд и упрямство сковывали язык. Стоит лишь произнести единственное слово, и он получит все, о чем тщетно мечтал весь этот день, нужно было просто открыть рот и сказать. Но вместо этого он бессознательно, едва заметным движением, прижался своей задницей к бедрам Ландо, пытаясь передать свой ответ безмолвно. – Нет, малыш, словами, – Ландо тихо усмехнулся, жестко пресекая все его немые попытки. Его руки на боках Оскара замерли, и в его тоне ясно читалось: никаких поблажек не будет. – Ну... непонятно, что ли... – сдавленно выдохнул Оскар, стукаясь лбом о прохладное дерево двери. Его взгляд упал на сильные, смуглые пальцы Ландо, все еще покоящиеся на его бедрах, он закусил нижнюю губу, и его мысленному взору явилась картина, как эти ладони скользят по его обнаженной коже, как они сжимают, оставляя на ней багровые следы, которые в будущем будут служить воспоминанием, обладают, присваивают. – Я ни черта не понял, – все с той же мягкой ухмылкой в голосе произнес Ландо. Его пальцы начали медленно, почти лениво поглаживать его бока через ткань, то слегка сжимая, то разжимая хватку, словно намекая на возможность отступить, и от этого неопределенность становилась самой изощренной пыткой. – Ответь, – на этот раз дыхание Ландо опустилось ниже, обжигая влажным жаром чувствительную кожу его шеи. Он продолжал ничего не делать, но его низкий, властный тон и само горячее присутствие заставляли Оскара выгибаться и ластиться к прикосновениям, как изголодавшийся кот. Все его тело стало одним сплошным нервом, жаждущим контакта. – Да... – тихо, на выдохе, больше похожем на стон, вырвалось у австралийца. Он снова уронил голову на плечо напарника, но на этот раз отвернулся, пряча пылающее лицо от пронзительного взгляда зеленых глаз. Оскар физически чувствовал, как алым цветом залиты его уши, щеки и вся шея, казалось, даже воздух вокруг него стал горячее – стыд выжигал все остальные чувства, оставляя после себя лишь пепелище. – Я не услышал, – Ландо грубо схватил его за подбородок и с силой развернул лицо к себе. Теперь их губы разделяли какие-то жалкие миллиметры, а глаза были прикованы друг к другу. От этого внезапного, доминирующего жеста у Пиастри внутри все оборвалось и тут же сжалось в тугой узел желания. Ему захотелось застонать, поддаться, полностью открыться. – Хочу, – уже более уверенно, глядя затуманенными от возбуждения глазами прямо на напарника, произнес австралиец. В этом слове была не только покорность, но и вызов. Ладони Норриса с новой силой впились в его бедра, жестко притягивая к себе, из-за чего Оскар буквально впечатался в его тело, чувствуя каждый мускул, каждую выпуклость через слои одежды. Это был жест присвоения, заявления прав. Наконец губы Ландо коснулись его кожи, но не его губ. Сначала это были почти невесомые, исследующие поцелуи в щеку и вдоль скулы, но очень скоро они стали меняться, становясь все более жадными, звериными, почти яростными. Спускаясь по шее, Ландо то грубо впивался в кожу, оставляя на память красные отметины, то вдруг нежно целовал то же место, словно пытаясь смягчить боль, которую сам же и причинил. Оскар в его объятиях буквально плавился – его тело извивалось, он прижимался еще ближе, хотя между ними не оставалось ни миллиметра свободного пространства. Тихие, несмелые стоны, которые он не в силах был сдержать, долетали до ушей британца, но, судя по его поведению, этого было катастрофически мало. Когда сильные ладони Ландо начали медленное движение вверх, приподнимая подол футболки и касаясь уже оголённой кожи, Пиастри инстинктивно прикрыл их своими, сжал пальцы, но не чтобы остановить, а лишь чтобы почувствовать, показать, как ему хорошо, дать молчаливое разрешение продолжать. – Убери руки, – грубо приказал Ландо, резко прекратив свои поцелуи. С губ Оскара снова сорвался короткий, недовольный вздох, но он послушно убрал ладони, прижав их раскрытыми к прохладной поверхности двери. – Хороший мальчик, – поощрительно прошептал Норрис и в награду нежно коснулся губами его ключицы, а затем оставил там обжигающий засос, от которого у Оскара потемнело в глазах и ноги окончательно подкосились. Руки британца, до этого сжимавшие его талию, переместились выше, к уже вставшим соскам. Сначала это были лишь легкие, круговые поглаживания кончиками пальцев, заставляющие кожу покрываться мурашками, но затем он неожиданно ущипнул их, перекатывая между большим и указательным пальцами. Острая, сладкая боль пронзила Оскара, и его ноги окончательно перестали слушаться. Единственное, что не давало ему рухнуть на пол – это все те же чертовы руки Ландо, которые буквально выжимали из него последние силы. Вопреки приказу, Пиастри снова поднял руки и накрыл ими пальцы напарника, уже не в силах терпеть это изматывающее удовольствие. Он повернул голову, его взгляд был мутным. – Давай не на входе трахаться... пожалуйста... – прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная мольба. Норрис в ответ лишь ухмыльнулся, его глаза блестели от азарта. Затем он резко отстранился, оставив на теле Оскара невидимые, но пылающие следы, и направился вглубь номера, к кровати, где австралиец еще недавно предавался мучительным размышлениям. Пиастри, все еще дрожа и чувствуя, как по его коже бегут мурашки, последовал за ним, словно загипнотизированный. Ландо уже сидел на краю матраса, развалившись с видом полновластного хозяина, и несколько раз шлепнул себя по бедру, ясно давая понять, чего он ждет. У Оскара не оставалось выбора, кроме как подчиниться этому безмолвному приказу, но сделав шаг, он был остановлен. – Разденься сначала, – снова прозвучала команда, и на лице Ландо расцвела хитрая, довольная ухмылка, а в глазах появился тот самый огонь, который уже не был спрятан, а выставлен на показ. На лице австралийца появилось выражение полного шока и смущения. – Давай, будь хорошим для меня. Пиастри нервно помял в пальцах подол своей простой хлопковой футболки. Его мысли, и без того превратившиеся в кашу, теперь окончательно перестали собираться во что-то цельное, полностью отдавшись процессу. Собрав волю в кулак, он с неловким движением стянул футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. Остановился на шортах, чувствуя, как неловкость сковывает его движения. Быть полностью обнаженным перед напарником, под его пристальным, оценивающим взглядом, было невыносимо стыдно. Но он понимал – пока он не выполнит условие до конца, ни о каком удовлетворении не может быть и речи. – Полностью, малыш, – Норрис не скрывал насмешки, он получал явное удовольствие от этой унизительной и возбуждающей картины. Он сидел, развалившись, и его взгляд скользил по торсу Оскара, который он, конечно, видел и раньше, но сейчас все было иным, интимным. Сняв оставшиеся элементы одежды, Оскар замер, абсолютно нагой, чувствуя прохладный воздух комнаты на своей пылающей коже. Ландо на это лишь коротко и одобрительно хмыкнул и сильным, но негрубым движением притянул его к себе, усаживая на свои колени так, что спиной Оскар упирался в его грудь. – Такой послушный и красивый... – выдохнул Ландо прямо в его ухо, проводя кончиком носа по линии шеи и заставляя Оскара инстинктивно откинуть голову назад, на все то же плечо, подставляя новую порцию кожи для поцелуев и укусов. Австралиец лишь шумно выдыхал, пытаясь найти удобное положение на твердых коленях напарника, но нечаянно задел промежность сидящего, почувствовав его явную эрекцию. Ландо резко втянул воздух. – Сиди смирно. – Я просто... хотел устроиться поудобнее... – Оскар не успел договорить, как его губы были грубо захвачены. Этот поцелуй не был нежным, он был жадным, властным, губы Ландо двигались жестко, но уверенно, мгновенно размыкая его челюсть и проникая в рот. Это было напоминание о том, кто здесь задает правила. Пиастри простонал прямо в его рот, а тело обмякло и подалось навстречу чужому, выгибаясь и прижимаясь, руки сами взметнулись на затылок Ландо, цепляясь за волосы, но не сильно, пытаясь притянуть его еще ближе, хотя это было невозможно. Затем рука Оскара, дрожащая и неуверенная, скользнула с влажных от пота волос Ландо вниз, на его шею, удерживая несильно. Одна ладонь британца все еще властно удерживала его за подбородок, а другая была откинута назад, упираясь в матрас, служа опорой, удерживающей их обоих в сидячем положении. Оскар испытывал жгучее, почти болезненное желание снова почувствовать прикосновение к своим бедрам, не через одежду, а кожа к коже, чтобы шершавые, грубоватые пальцы Ландо оставляли следы на его разгоряченном теле, поэтому протянул ладонь к руке напарника, которая держала его за подбородок. Британец мгновенно схватил свободной ладонью запястья Оскара и завел их за спину, заламывая и заставляя грудную клетку непроизвольно выгнуться вперед, обнажая уязвимую линию горла. – Еще раз ослушаешься меня – я остановлюсь, встану и уйду, оставляя тебя вот таким жалким и умирающим от желания кончить, – голос Норриса звучал низко и не оставлял места для сомнений, пока он, разрывая поцелуй, болезненно сжимал пальцами подбородок Оскара. Хватка на его запястьях усилилась до железной, и Пиастри не сомневался – завтра его кожа вокруг кистей будет украшена отпечатками чужих пальцев. От этих грубых слов и вызывающей боли, смешанной с пьянящим унижением, по телу Оскара пробежали мурашки, и он, закрыв глаза, промычал что-то беззвучное прямо в чужие губы. – Ты понял меня? – не унимался Ландо, и в следующее мгновение он с силой перевернул его на кровати. Теперь Пиастри уткнулся лицом в прохладную, пахнущую стиральным порошком простыню, а тяжесть тела Норриса прижимала его сверху, снова усиливая хватку на сведенных за спиной запястьях. – Понял? – Да... – повернув голову набок, чтобы напарник точно услышал, выдохнул Оскар, пребывая в полном шоке от жестокости британца. Но главная проблема была даже не в грубости, а в том, как его собственное тело отзывалось на нее – волной жара, предательской слабостью в коленях и навязчивой, стыдной мыслью: «Еще. Хочу еще». – Умница, малыш, – довольно произнес Норрис, и его хватка на запястьях наконец ослабла, а затем он и вовсе отпустил их. Оскар едва успел перевести дух, как почувствовал новое прикосновение – на этот раз обжигающе горячие пальцы Ландо легли на прохладную кожу его бедер. Они двигались медленно, почти невесомо, вызывая мурашки и легкую, щекочущую дрожь, контрастируя с недавней болью. – В коленно-локтевую. Оскар, повинуясь, принял указанную позу, опустив голову так низко, что его лоб почти касался матраса. Горячий румянец стыда заливал его щеки, он чувствовал себя невероятно открытым и уязвимым. Ландо на мгновение отпустил его, чтобы сбросить с себя наконец всю мешающую одежду. Прежде чем это сделать, он с довольной ухмылкой достал из кармана джинсов презерватив и маленький флакон смазки – он знал, зачем шел сюда, и был полностью уверен в исходе. Оскар, теряясь в догадках и сгорая от нетерпения, обернулся через плечо, чтобы понять причину задержки, и тут же наткнулся на взгляд. Ландо стоял и смотрел на него – его зеленые, горящие глаза буквально просверливали податливое тело голодным, оценивающим взглядом, медленно скользя по каждому изгибу. Опустив глаза ниже, австралиец с замиранием сердца заметил, что одежды больше нет ни на одном из них. Его собственный взгляд, против его воли, задержался на теле Норриса – на рельефном прессе, на плечах и бицепсах. Смущенный, украдкой изучающий взгляд прервало резкое движение – смуглые ладони напарника снова впились в его бледные бедра, но теперь уже без какой-либо преграды в виде одежды. Пальцы сжались с такой силой, что на коже мгновенно проступили алые отпечатки. Этот властный, грубый захват, притягивающий его назад, заставил все внутри Оскара сжаться в тугой узел, а из груди вырвался тихий, сдавленный стон, и, не в силах вынести накала ситуации, он снова уронил пылающее лицо в ладони, полностью отдаваясь на растерзание. Норрис его стыдливых порывов не принял. Он наклонился, и его пальцы грубо обхватили Оскара за шею, заставляя повернуть голову и обнажить залитое румянцем лицо. На Ландо смотрели глаза, полные стыда, и полуоткрытые, влажные от частого облизывания губы, и тогда уверенные губы Ландо снова врезались в его. Язык властно вторгся внутрь, помечая и присваивая. Мир для Оскара сузился до этого поцелуя, до жара, растекающегося по жилам, до оглушительного гула крови в ушах. И он растаял окончательно, его губы откликнулись покорным движением, а тихие стоны потонули в ненасытном рте Ландо. Норрис оторвался от его покрасневших, покусанных губ, переместившись на шею. Он с наслаждением целовал уже оставленные им ранее отметины и оставлял новые, медленно спускаясь на плечи. Его губы почти невесомо касались кожи, а горячее дыхание опаляло участки, непривыкшие к прохладе комнаты, заставляя Оскара вздрагивать и издавать тихие, прерывистые вздохи. Перейдя на спину, Ландо скользнул ладонью по торсу Оскара, намеренно избегая самых желанных мест, словно не замечая его отчаянного возбуждения. Его рука накрыла один из сосков, нежно поглаживая и кружа вокруг, а зубы грубо впились в кожу лопатки, оставляя новый синяк. Этот контраст между нежностью и болью заставлял Пиастри задыхаться в стонах и выгибать спину дугой, требуя большего. Но Норрис снова остановился. Он резко прекратил и ласки, и причинение легкой боли от укусов, отчего Оскар в который раз за вечер издал негодующий, жалобный выдох. В его голове мелькнула яростная мысль, что дать подзатыльник своему напарнику сейчас было бы более чем уместно. Легкие поглаживания по спине продолжались, но этого было катастрофически мало – это была лишь капля в пустыне его желания. – Мне нужно слышать, чего ты хочешь, – неожиданно дыхание британца снова оказалось у его уха, а зубы приятно, но дразняще покусывали мочку, не принося желанного облегчения. – Да очевидно же, – чуть ли не хныкая, отозвался Оскар, неосознанно прижимаясь головой к его щеке в тщетной попытке найти больше контакта. – Нет, – по ледяному тону Ландо было ясно – он раздражен и недоволен таким ответом. В следующее мгновение его руки исчезли с тела Оскара и опустились по обе стороны от его головы, обнажая кожу для прохладного воздуха и оставляя в одиночестве с его неутоленной, болезненно пульсирующей потребностью. – Скажи, чего хочешь, и тогда я продолжу. Пиастри снова уронил голову на матрас, вжимаясь пылающим лицом в прохладную хлопковую простыню, желая спрятаться в ее складках от всего этого обжигающего стыда. Он до боли закусил губу, пытаясь подавить дрожь, пробегавшую по всему телу. Ему было дико непривычно, неловко до тошноты, но при этом каждая клетка его тела отчаянно нуждалась в этих грубых укусах, властных поцелуях и оставляющих синяки прикосновениях. Оскару до мучительной боли хотелось снова почувствовать руки Ландо на своей коже, его губы на своем теле, получить хоть малейший, самый ничтожный контакт, который снова зажжет внутри огонь. Но этот упрямый Норрис не собирался давать ему ни крохи, пока австралиец будет молчать. Тишина в номере была оглушительной, нарушаемая лишь прерывистыми, тихими вздохами Оскара и ровным, чуть более глубоким дыханием Ландо, который отодвинулся и теперь сидел на коленях позади, не прикасаясь к своему напарнику, оставляя его одного на растерзание прохладному воздуху и мучительному ожиданию. Британец не сводил с него глаз, внимательно наблюдая за открывшейся ему картиной: гибкая, напряженная спина, выгнутая в нетерпеливой дуге, сжатые кулаки, впившиеся в простыню, и легкая дрожь в коленях. Он впитывал каждое подрагивание мышц, каждый судорожный вдох, отпечатывая эту сцену в памяти – Норрис был абсолютно уверен, что в будущем будет снова и снова возвращаться к этому воспоминанию, чтобы доставить себе удовольствие, вспоминая такого Оскара — открытого, нуждающегося, до ужаса неловкого и невероятно прекрасного. Пиастри кожей чувствовал, как напарник смотрит на него, словно пожирая каждую частицу его обнаженного тела, и это не могло не напрягать, не сводить с ума. Мысли, и так проносившиеся ураганом в голове, стали еще более запутанными и бессвязными. Все плыло перед глазами в розоватом тумане стыда и возбуждения. Оскар просто не мог собраться, не мог заставить свой язык издать хоть какой-то членораздельный звук. – Ландо... пожалуйста... – выдохнул Пиастри, в его голосе слышалась мольба. Он втайне надеялся, что этого будет достаточно, что этот сдавленный шепот растопит лед, и Ландо сжалится, прильнет к нему, продолжит те опьяняющие мучения. Но минута растянулась в вечность, а желанные прикосновения, движения и жалость так и не последовали. Тишина становилась невыносимой пыткой. – Что «пожалуйста»? – спросил Норрис, его голос был нарочито спокоен и ровен, хотя внутри он сам боролся с желанием придвинуться, коснуться, обладать. Его собственное упрямство и желание сломать это молчание были сильнее, и он продолжал терпеливо ждать. – Как я должен понять, что теб... – Тебя! Я хочу тебя! – вдруг, нагло перебивая, Оскар быстро выпалил слова, которые должен был сказать еще в самом начале. Стыд и тайная жажда грубости мешали ему, но терпеть эту пустоту, это отсутствие прикосновений, он больше не мог. – Неужели это было так сложно сказать с самого начала? – Норрис все еще не двигался с места, его мозг усердно работал. Пазл наконец сложился: Пиастри молчал не только из-за стыда или упрямства, но и из-за того, что ему нравилась эта грубость. Он жаждал ее. – Как ты хочешь? Грубо или нежно? – спросил Ландо со смешком, чтобы подтвердить свою догадку. Британец медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев вверх по бедру Оскара. Прикосновение было таким легким, таким призрачным, что австралиец на секунду подумал, не померещилось ли ему. Он приоткрыл глаза, все так же уткнувшись лбом в матрас, и увидел смуглую ладонь, скользящую по его бледной коже. Этот контраст добивал. – Мне важно услышать. Первое или второе? – продолжая эти дразнящие, катастрофически недостаточные касания, спросил Ландо. Его голос оставался ровным, но в нем явно слышались стальные нотки, показывающие всю важность этого вопроса. Оскар медленно, с шипением, втянул воздух через нос и так же медленно выдохнул, его тело само потянулось к источнику долгожданного контакта, ближе к Норрису. – Первое... – прошептал он так тихо, что Ландо на секунду показалось, будто это дуновение ветра или шуршание простыни. Звук был похож на стон, на выдох, но не на слово. Но он услышал. В следующее мгновение нежное прикосновение исчезло. Ладонь, которая только что едва касалась его кожи, с силой впилась в плоть его ягодицы, сжимая ее до боли. А следом раздался звонкий, обжигающий шлепок, от которого по телу Оскара пробежала судорога сладкой боли. Он глухо застонал, вдавливая лицо в матрас, ладони скользнули по простыни, сжимая в кулак ткань, его спина выгнулась еще сильнее, в немом, отчаянном приглашении. Ландо не заставил себя ждать. Он приблизился, его тело снова оказалось вплотную к Оскару, и теперь австралиец чувствовал не только исходящий от него жар, но и каждое напряжение его мышц. Пальцы Норриса снова вцепились в его бедра, оставляя новые багровые метки, а его губы обжигающим шквалом обрушились на его плечи, затем на шею, не целуя, а кусая, практически разрывая плоть. – Вот видишь, как все просто, когда ты не молчишь? – Ландо прошептал ему в ухо, и его голос снова стал низким и властным, от которого все внутри Оскара сжималось и плавилось одновременно. Его руки скользнули с бедер на талию, крепко удерживая его, в то время как его собственное возбуждение, твердое и требовательное, прижалось к Оскару, проходя между ягодицами, обещая все то, чего тот так отчаянно желал – боль, власть, невыносимое, ослепляющее наслаждение. Оскар больше не пытался скрыть своей реакции. Каждый новый шлепок, каждый укус, каждый грубый захват вырывал из его груди громкие, надрывные стоны, которые он уже и не пытался подавить, но из-за того, что лицо было уткнуто в простынь, они все равно оставались приглушенными. Его тело, некогда напряженное от стыда, теперь полностью расслабилось в этом море болезненного наслаждения, отдаваясь на волю Ландо. – Вот так-то лучше, – прошептал Норрис, его голос был хриплым от собственного возбуждения. Он чувствовал, как Оскар дрожит под его руками, как его кожа горит огнем, и это зрелище было опьяняющим, не хуже чем дорогой коньяк. – Ты должен был сразу сказать, чего хочешь. Сэкономил б нам обоим кучу времени. Его руки скользнули с талии Оскара, крепко, до боли сжимая горящие ягодицы, а после последовал еще один удар, который был намного сильнее, чем предыдущие. На коже остался красный след, и Ландо, будто загипнотизированный, наблюдал за этой картиной, резко наклонился и укусил место удара, от чего Оскар оторвал лицо от простыни, запрокидывая голову назад, громкий стон сорвался с его губ. Британец усмехнулся, ему определённо нравились стоны Оскара, и он хотел большего, хотел слушать их на повторе, поэтому на другую ягодицу тоже пришелся удар, а после укус, более яростный, звериный, голодный. Пиастри закусил свою губу, лишь промычав. Ему было стыдно слышать звуки, которые он издавал, поэтому пытался сдержать их в себе. – Будь громким для меня, – сказал Норрис в затылок Оскару властным тоном, не терпящим возражений, и тому ничего не оставалось, кроме как подчиниться и приоткрыть рот. Пиастри повернул голову к Ландо для поцелуя, для очередной грубости, но тот будто не заметил, опустил лицо в изгиб между шеей и плечом, грубо наклоняя голову австралийца в другую сторону за волосы, открывая больше пространства для укусов на бледной коже. Хотелось пометить каждый участок, не оставляя и малейшего пустого места, казалось, это было б оскорблением – обделить какой-то участок молочной кожи. Норрис таял от мысли, что Оскар будет ходить с его укусами и засосами по всему телу в течение недели. Это заставляло внутренности трепетать, а узел внизу живота скручиваться сильнее. Оскар просто подставился под очередные грубые укусы, уже не скрывая свои стоны, как и приказал Ландо. Вторая ладонь британца, которая до этого покоилась на ягодице, поднялась вверх, медленно обходя талию, немного сжав ее, а после резко опустилась на другой сосок, но уже без нежных поглаживаний, а жестким сжатием и перекатыванием между большим и указательным пальцем. – Пожалуйста... – на очередном стоне вырвалось у Оскара, который ощущал снова слишком много, но в то же время крайне мало, хотелось поскорее почувствовать Ландо внутри себя. – Пожалуйста, Ландо! – вырвалось вместе с громким стоном из-за того, что британец неожиданно укусил его в бок, в максимально чувствительное место, продолжая терроризировать уже два соска. Для Пиастри этого было недостаточно, а Ландо продолжал свои ласки и поцелуи, специально игнорируя просьбы. – Мне нужен ты... внутри... – австралиец принял свою нелегкую судьбу и решил играть по правилам своего напарника, который уже столько раз говорил о том, что ему важны слова, а не мольбы. – Такой нетерпеливый, – между укусами выдыхает Норрис, его голос был хриплым, а горячее дыхание обжигало кожу, пуская по ней табун мурашек. Британец решил сжалиться над Оскаром, который дал ему то, чего он желал, а значит – оплатить надо тем же. Отрываясь наконец от спины, руки плавно переходят на ягодицы, раздвигая их, обнажая самую уязвимую часть тела прохладному воздуху комнаты. Оскар вздрогнул, чувствуя, как жар снова заволок его в свои объятья, было так стыдно, но так хорошо, что приходилось метаться между двумя чувствами, не зная, чему отдаться. Из мыслей его вытягивает звук открывающейся крышки флакона с лубрикантом, и этот звук показался ему самым неприличным и самым желанным за весь вечер. – Расслабься, – приказал Ландо, но в его тоне не было ни капли мягкости, только грубая уверенность. Норрис вернулся к покусываниям, чтобы успокоить, в то время как его палец, смазанный прохладной, скользкой жидкостью, коснулся входа, сначала просто водя по коже, дразня, заставляя Оскара бессознательно выгибаться навстречу, а потом резко вошел, выбивая весь воздух из легких австралийца. – Ландо... – чужое имя снова сорвалось с губ Оскара, но на этот раз это было не мольба, а доверие. – Я здесь, малыш, – ответил Норрис, и его голос на секунду смягчился, продолжая растягивать, стараясь найти ту точку, которая доставит огромное удовольствие Пиастри. Через пару минут растягивания, покусываний и поглаживаний, Оскар неожиданно выгнулся и протяжно застонал. Ландо понял, что это та самая точка, поэтому продолжил ее ласкать, гладить, заставляя австралийца извиваться на кровати, выгибаться и поддаваться бёдрами назад, чтобы насадиться еще сильнее, получить еще больше удовольствия. В погоне за своими желаниями Пиастри не заметил, как к одному пальцу добавилось два, уже раскрывающие его на манер ножниц. Ландо лишь продолжал оставлять метки на спине и слушать стоны, вырывающиеся с губ напарника, которые были настолько сладкими, что записать их на диктофон казалось не такой уж плохой идеей. Норрис был уверен – они снимут когда-нибудь домашнее порно, но это уже в следующий раз, после того, как он войдет в Оскара и заставит забыть обо всем, кроме имени Ландо. – Ландо... Ландо... пожалуйста... – из мыслей его вырывают жалобные стоны Оскара. Его лицо было повернуто к британцу, такое горящее, с застывшими слезами на глазах, которые были затуманены возбуждением и желанием, с красными от покусываний губами. Черт, это выглядело горячо. – Я не выдержу... – Ты знаешь, что я хочу услышать, – грубым тоном сказал Ландо, на провокации не поддаваясь, хотя желание было невыносимо – взять, вытрахать, утолить такое долгое желание. – Трахни меня... Пожалуйста, Ландо, просто войди в меня, я больше не могу ждать... – произнес Оскар на выдохе, почти скуля в подтверждение своих слов, сильнее насаживаясь на пальцы. Голос сорвался на хрип, слезы потекли по щекам, но это были слезы облегчения. Он наконец отдал ему все – контроль, свое тело, свой стыд. Ландо замер на мгновение, наблюдая, как его сильный, собранный напарник разваливается на части у него на глазах. Это было самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел. – Хороший мальчик, – его голос прозвучал почти нежно. Норрис оторвался от тела, возвращаясь на прошлое место, пачка презервативов открылась слишком неприлично, а после открылся все тот же флакон со смазкой. Немного выдавив ее себе на руку, Ландо распределил жидкость по всей длине, делая все максимально быстро, потому что невозможно было сдерживаться, когда перед тобой Оскар, жаждущий член в своей заднице. В следующее мгновение его руки грубо раздвинули ягодицы Оскара шире. Он направил себя к все еще пульсирующему входу, и австралиец почувствовал, как его тело напряглось в ожидании. Норрис начал входить медленно, но неумолимо, преодолевая сопротивление, заполняя его собой. Боль была острой и жгучей, заставляя Оскара вскрикнуть и вцепиться пальцами в простыню. Слезы выступили на глазах, но он не просил остановиться. Он чувствовал каждое миллиметровое движение, каждое растяжение, и это было одновременно невыносимо и потрясающе. Это была та самая грубость, которую он жаждал – болезненная, очищающая, стирающая все мысли, кроме одной: Ландо. – Дыши, – снова прозвучал над ним голос Норриса, и Оскар послушно сделал глубокий, прерывистый вдох. Постепенно острая боль стала отступать, сменяясь новым, незнакомым ощущением полноты и глубины. – Что скажешь? Размер моего члена похож на размер моей ладони? – Оскар не видел его лица, но в голосе явственно слышалась ухмылка. Ландо будет еще вечность напоминать ему об этом неловком и откровенном вопросе. Норрис, войдя на всю длину, остановился, давая партнеру время привыкнуть к новым ощущениям. Его руки крепко держали чужие бедра, которые за это время стали красными, не давая отстраниться, а губы продолжали оставлять следы на коже, но это были уже не грубые укусы, как раньше, а нежные, почти успокаивающие, мягкие поцелуи, лишь изредка зубы смыкались, оставляя след от укуса, только в этих мимолетных покусываниях не было прошлой грубости, казалось, Ландо специально издевался. – Однозначно твой член больше, – Оскар усмехнулся, полностью расслабляясь и отдаваясь этой странной нежности Норриса, но следом за фразой последовал резкий укус в лопатку, от которого Пиастри негромко вскрикнул и неосознанно выгнулся, ожидая повтора, однако его не последовало – Ландо продолжил свои легкие поцелуи, лишь сильнее сжимая его бедра. Оскар уже не мог терпеть и ждал, когда Норрис начнет двигаться. Но этого не произошло ни через пять минут, ни через восемь. Тогда австралиец попытался насадиться сам, но крепкая хватка на его ягодицах не позволила ему сдвинуться с места. Из его горла вырвался тихий вздох, который звучал не столько недовольно, сколько обиженно. – Малыш, скажи мне, чего ты хочешь, – Ландо знал, что делал. Конечно, знал – он издевался. Оскар уже должен был научиться говорить о своих желаниях без стеснения, после всего, что было сказано им этой ночью, но все равно было до ужаса неловко, до ужаса стыдно и до ужаса желанно. – Скажи, – поднимаясь поцелуями вверх по телу, которое пылало от смущения, британец откровенно улыбался. Казалось, ему никогда не надоест дразнить своего напарника. – Двигайся, – негромко, но так, чтобы Норрис услышал, произнес Оскар почти ровным голосом, лишь в конце слегка дрогнувшим, выдавая свое смущение. – Как? Нежно или грубо? Быстро или медленно? Скажи, как ты хочешь, – Ландо не сдавался. Хоть он и понял, что нужно дать Пиастри, так хотелось еще немного его помучить. – Ландо... – не выдержав, Оскар попытался спрятаться в простынях, которые были предательски горячими, как и его лицо, совсем не помогая избавиться от прожигающего стыда. – Оскар, – неожиданно резко и ровно ответил Ландо, давая понять, что не собирается двигаться, пока не услышит ответа. – Просто вытрахай меня как последнюю шлюху, – сдался австралиец, не желая больше ждать, жаждая получить то, чего так сильно хотел. И Норрис не заставил его долго ждать. Он резко перевернул Оскара на спину и теперь смотрел прямо в глаза напарника, видя заплаканное и смущенное лицо под собой. – Не знал, что у тебя есть кинк на грязные словечки, малыш, – Ландо вышел и резко вошел в Оскара, выбивая сладкий выдох из его легких. Пиастри прикусил губу и прикрыл ладонью лицо, откидываясь назад на подушки, закатывая глаза. Но Норрис отодвинул руку, закрывающую половину лица, и накрыл его покусанные губы своими, одновременно ускоряя движения и меняя угол, находя нужную точку. Когда Норрис в очередной раз сменил угол, Оскара буквально подбросило на кровати, а его руки сами взметнулись на плечи напарника, бессознательно царапая кожу. Ландо был не против – он лишь начал двигаться еще быстрее, буквально выбивая стоны из чужого рта. Норисс спустился на сосок и начал облизывать его с нежностью, создавая контраст, из-за чего Оскар только сильнее выгибался, подставляясь под рот Ландо. А каждый толчок был точным и мощным, достигая самых сокровенных точек внутри, заставляя его тело вздрагивать в конвульсиях наслаждения. Оскар больше не мог сдерживаться. Его стоны стали громче, откровеннее. Он пытался поймать губы Ландо, чтобы утонуть в поцелуе и стать тише, но тот лишь уклонялся, удерживая его в положении, которое позволяло полностью контролировать каждое движение. Его руки держали Оскара за бедра, направляя его, задавая ритм, ускоряясь до животной ярости. – Вот кто ты на самом деле, – хрипло прошептал Ландо, наклоняясь к его уху, его дыхание было горячим и прерывистым. Его смуглая ладонь легла на руку Оскара, сжатую в кулак так сильно, что на коже оставались следы от ногтей. Ландо разжал его пальцы и сцепил их со своими, сжимая так же сильно, как и другую руку, впившуюся в бедро. – Не этот правильный мальчик для прессы. А это... дикое, прекрасное существо, которое хочет, чтобы его взяли с силой. Оскар не мог ничего ответить. Его мир сузился до этого тела над ним, до этих рук на его коже, до неумолимого, властного ритма, который раскачивал его все быстрее и быстрее к краю. Он чувствовал, как внутри нарастает давление, горячее и неотвратимое, и он уже не мог и не хотел ему сопротивляться. – Ландо! – с губ сорвался жалобный стон, а спина выгнулась еще больше. – Я не... могу... – Оскар зажмурил глаза, теряясь в ощущениях. – Можешь, – властно оборвал его Ландо, чувствуя, как тело под ним затряслось в преддверии оргазма. Одной рукой он крепче впился в его бедро, а другой сжал основание его возбужденного члена, из-за чего такая долгожданная и желанная разрядка стала невозможной из-за чужой, грубой руки. Оскар застонал от отчаяния и боли, его бедра судорожно дернулись, пытаясь найти хоть какое-то трение, но это было невозможно, ладони, которые сегодня весь день хотелось ощутить на своем теле, буквально впивались, прижимая его к кровати. – Пожалуйста... – вырвалось у Оскара, и это была уже не просьба, а настоящая мольба, полная страдания и нужды. – Ландо, пожалуйста, я больше не могу... – Скажи, чей ты? – прошипел Ландо ему в ухо, не ослабляя хватку и продолжая свои жесткие, точные толчки, бившие прямо в набухшую точку внутри. Его слова, грязные и унизительные, вбивались в сознание Оскара так же глубоко, как и его член. – Твой! – взвыл Оскар, полностью сломленный, его тело извивалось в бессилии. – Полностью твой! Прошу, дай мне кончить! Ландо наблюдал за его мучениями с темным, пьянящим удовлетворением, видя, как на глазах у Оскара выступают слезы от переизбытка ощущений и невозможности получить разрядку. Он наклонился и впился зубами в его шею, оставляя новую метку, одновременно наконец-то убирая руку. – Кончай, – приказал он низким, хриплым голосом прямо в его ухо. Этого было достаточно. Тело Оскара взорвалось волной спазмов, еще более интенсивных из-за вынужденной задержки. Его стон, оглушительный и разбитый, потонул в очередном грубом поцелуе. Толчки не остановились, Норисс продолжал вбиваться в мягкое податливое тело, которое сейчас сжимало его, вырывая тихие поскуливания из Оскара, который окончательно утонул в море ощущений. Через некоторое время Ландо медленно, с нежностью, которой не было, выскользнул из Оскара и лег рядом, загребая к себе под бок тело без сил. Глаза Пиастри были стеклянными, полными слез и отрешения, но в них не было ни капли сожаления. Норрис молча провел большим пальцем по его влажной щеке, смахивая не успевшую упасть слезу. – И все же, – его голос снова стал привычным, с легкой насмешкой, но теперь в ней сквозила какая-то новая, глубокая нота. – что за дебильное сравнение ладони и члена? – Ландо засмеялся, когда увидел румянец на чужих щеках, и поцеловал того в лоб. А Оскар ударил его по груди и, промычав что-то, спрятался в своих ладонях. На его бедрах и спине горели свежие синяки, а внутри все еще пульсировало эхом от только что пережитой бури. И он понимал, что ничего не закончилось. Все только начинается.