рынок

***

Шум городского рынка в погожий полдень был оглушительным — гортанные крики торговцев, перезвон монет, скрип тележек, густой поток разноголосых шагов. Всё это складывалось в сложную, но понятную карту, по которой дама из семьи Бельруа Авелин двигалась, доверяясь слуху и едва слышному в суматохе постукиванию тонкой трости о тротуар. Она отстала — в один момент, казалось бы, рядом слышался спокойный голос матери и оценивающее мычание отца, а в следующий их уже поглотила волна чужого говора и крики зазывал. Ее трость нащупала край бордюра, затем пустоту проезжей части. Авелин, слегка качнувшись на каблуках, замерла, чтобы прислушаться. Воздух дрожал от множества голосов, и ни один из них не принадлежал её родным. Зато были десятки других: "Свежая зелень! Подходи, мадемуазель!" "Лучшие яблоки в округе!" "Поглядите, какая красавица ткань! Почти даром отдаю!" Она слышала, как к ней обращаются, но понимала, что не может определить, действительно ли зовут именно её, или просто цепляются ко всякому, кто идет мимо; дама неловко улыбнулась в пустоту, вежливо качала головой, будто извиняясь за то, что не подходит. Ее трость осторожно прочерчивала перед собой небольшие дуги, ловя неровности, но незнакомая мостовая отзывалась на ее прикосновения иначе, чем та, к которой она привыкла. Авелин сделала шаг в сторону, надеясь, что где-то здесь есть укромный уголок, где гул слегка стихает. Почти сразу её плеча коснулась чья-то корзина, и женщина сердито бросила: "Осторожнее, дитя!" Она тихо извинилась и отступила, сама не понимая, куда именно. Тем не менее, она не паниковала — Семья Бельруа воспитала её держать голову прямо, даже если она не видит света дня. Авелин могла позволить себе остановиться и подумать. Она замерла на перекрёстке шумов и стала внимательнее распутывать их. "Мадемуазель, подходите, у меня великолепная рыба!" закричал кто-то слишком резко, и она чуть вздрогнула. "Спасибо… я только смотрю…" неловко пробормотала она, осознавая абсурдность своих слов. Она двинулась дальше, сделав маленький шаг, потом второй. Трость мягко постучала по чему-то деревянному — низкая стойка какой-то лавки. Авелин опустила ладонь, осторожно провела пальцами по поверхности: дерево гладкое, теплое от солнца. Ей даже стало немного легче от возможности крепко взяться за что-то помимо трости. Пальцы ее скользнули по теплым доскам, нащупали край, и Авелин уже почти успокоилась, собравшись перевести дух и заново распутать клубок звуков. Но в этот самый миг доски прямо перед её лицом содрогнулись с таким грохотом, будто в них ударило пушечное ядро. Авелин отшатнулась, едва не выронив тростья. а сердце её, до того мерно бившееся в груди, сделало испуганный скачок. Она услышала глухой удар — мягкий, но увесистый, словно что-то большое и живое столкнулось с деревянной преградой, а затем сдавленное ругательство, шорох осыпающейся муки и тяжелое, неуклюжее движение. — Черт бы побрал эту проклятую!… — раздался хрипловатый голос, в котором досада мешалась с неподдельной болью. Голос принадлежал мужчине, и звучал он так, будто его обладатель только что с размаху приложился макушкой о притолоку. Авелин сделала шаг назад, инстинктивно подняв трость. — Прошу прощения, — произнесла она, стараясь, чтобы голос её звучал ровно, хотя в горле пересохло от внезапности. — Я не хотела стоять на пути... Тишина длилась лишь мгновение. — Доброго дня Вам, madame..? — произнёс он, и в голосе его вдруг проступила неловкая, почти мальчишеская улыбка, которую он, очевидно, адресовал ей. — Простите ради Бога, я Вас не заметил! Совестно признаться, я… Он замолчал, и Авелин услышала лёгкое похлопывание — мужчина отряхивал с себя муку. Пальцы её, всё ещё касавшиеся края дощатой стойки, уловили мелкую пыль, осевшую на ладони перчатки. — Вы меня, часом, не испугались? — спросил он уже с искренней озабоченностью. — Ах, господи, ну и дурень же я. Вы, наверное, стоите тут, любуетесь товаром, а я как… — Я не любуюсь, — тихо сказала Авелин и тут же пожалела о своих словах: они прозвучали слишком резко, почти грубо. Она не хотела его обидеть, этого неловкого мужчину с добрым, как ей показалось, голосом; просто усталость и смущение от собственной беспомощности взяли верх. Она открыла глаза — машинально, по привычке, хотя этот жест никогда не приносил пользы. Стеклянные, неподвижные зрачки уставились куда-то в пространство мимо его лица, и Авелин знала, как это выглядит со стороны. Она ждала. Мужчина молчал. Молчал так долго, что она уже собралась извиниться за свою резкость, но он заговорил первым — голосом совсем иным, утратившим тень неловкой улыбки. — Вам плохо, мадемуазель? — спросил он тихо, почти благоговейно. — Вам помочь? Авелин почувствовала, как к горлу подкатывает комок — не от жалости к себе, нет, она терпеть не могла это чувство, а от внезапной, острой благодарности к этому незнакомцу, который спросил именно то, что нужно. — Я… — начала она и запнулась. — Я потерялась. Отстала от семьи... рынок такой… — она повела рукой, обозначая весь этот хаос, — громкий. Она услышала, как он шагнул ближе. Не слишком — на расстояние вытянутой руки, не больше, и наклонился через лавку к ней так, словно приближался к раненой птице. — Рынок, мадемуазель, — согласился он с горечью в голосе. — Место, где даже зрячий человек может заблудиться в тридцати шагах от собственного дома. Уж мне ли не знать. Он помолчал, и Авелин уловила, как он оглядывается через плечо — там, за своей стойкой, где, должно быть, дожидались покупателей свежеиспеченные хлебы. — Послушайте, — сказал он решительно. — Вы постойте здесь минутку, ладно? Я только кликну парня, чтобы приглядел за лавкой, и сразу вернусь. Мы с Вами вместе ваших родителей отыщем. А то бродить одной по такой толкучке — это ж ни к чему хорошему не приведёт... — Не стоит беспокоиться, месье… — начала Авелин, но он уже отстранился, и она услышала, как его тяжелые шаги застучали по деревянному полу за прилавком. — Легко сказать "не стоит"! — донёсся до неё его голос уже из глубины лавки, чуть приглушенный расстоянием. — Вы тут чуть под стойку не ушли, а я, балбес, еще и головой в доски бухнул — напугал вас до полусмерти. Нет, мадемуазель, вы уж позвольте мне искупить свою вину... Авелин невольно улыбнулась. У этого человека была удивительная манера говорить — шумная, немного неуклюжая, но при этом теплая, как печной бок. Она слышала, как он кого-то окликнул — резко, по-командирски, совсем другим тоном, чем разговаривал с ней. — Эй, Филипп! Брось ты свои мешки, иди сюда! Да живо, я сказал! Послышался торопливый топот чьих-то более лёгких ног. Авелин различила приглушенный разговор — мужской голос, теперь уже деловой и властный, отдавал распоряжения. Она не могла разобрать слов, но уловила несколько интонаций: "смотри у меня", "чтобы всё было", "я скоро вернусь", и в конце тихое, но твердое: "...и к барышне ни ногой, понял?". Когда его шаги зазвучали снова — на этот раз приближаясь к ней со стороны улицы, — Авелин уже успела взять себя в руки. Она подняла подбородок, расправила плечи и спрятала трость в складках платья, чтобы он не думал, будто она не может стоять прямо без опоры. — Ну вот, — сказал он, останавливаясь в паре шагов. — Теперь я ваш покорный слуга, мадемуазель. Филипп присмотрит за хлебом, а я вас к родителям провожу. Сказывайте, кто они и где их искать. Авелин помедлила. Гордость шептала ей отказаться, доказать, что она может справиться сама; но внутренний голос, более мудрый, подсказывал, что сейчас не время для гордыни. Рынок и впрямь был оглушительным, а её внутренний компас продолжал вращаться вхолостую. — Моя семья Бельруа, — сказала она наконец. — Мы приехали в город за покупками. Отец хотел присмотреть сукно, маменька ленты да кружева... Я отстала от них у… — она запнулась, — ...у лавки, где, кажется, торгуют восточными сладостями. По крайней мере, так пахло... — Восточные сладости, значит, — протянул мужчина с лёгкой усмешкой. — Знаю... Они торгуют в ряду, где и суконщики, добрых полсотни шагов отсюда. Неблизко, но и не Бог весть какое расстояние. Она услышала, как он слегка откашлялся. — Позвольте представиться, мадемуазель, коли уж мы с вами вместе по рынку шагать собрались... Жан Лабонте, к вашим услугам. Пекарь, столяр и вообще человек не гордый. Авелин склонила голову в лёгком поклоне. — Авелин Бельруа, — ответила она. — Скульптор... Я очень признательна Вам за помощь. Секунду было тихо. Она почти физически ощутила, как он смотрит на неё — удивлённо, с каким-то новым, более пристальным интересом. — Скульптор, — повторил он, и в голосе его промелькнуло нечто похожее на восхищение. — Вот как... Стало быть, наши с вами ремесла, мадемуазель Бельруа, двоюродные братья! Вы форму из глины творите, а я из дерева. Оба мы, выходит, в мастерах ходим... Он шагнул ещё ближе — так, что его локоть оказался на расстоянии, которое она могла бы ухватить, если бы захотела. — Ну что, — сказал Жан Лабонте уже спокойнее, деловитее, — пойдемте-с искать ваших? Только руку мою возьмите, мадемуазель. На базаре мостовая неровная, у меня локоть надежный... бывало, и не под такие перепады солдат водил. Он помедлил и добавил уже тише, с улыбкой, словно про себя: — И глаза у меня, знаете ли, тоже не оба. Так что в одном мы с вами, пожалуй, схожи... Они пошли, оба чуть скованные неловкостью первого совместного движения. Пальцы Авелин, тонкие и чуткие, лежали на сгибе его руки легко, почти невесомо, но она чувствовала, как под её рукой напрягаются жилы, когда он ловко уводил её от столкновения с чьей-то тележкой или внезапно нависшей бочкой. Что до Жана, то он вёл свою спутницу так, словно всю жизнь только этим и занимался — ровным, размеренным шагом, чуть впереди, заслоняя плечом от особо рьяных торговцев. Однако то и дело он забывался, норовил указать направление подбородком или кивком головы и тут же ловил себя на этом, досадливо хмурился и произносил вслух то, что хотел показать жестом. — Тут налево пойдём, мадемуазель, — сказал он, чуть поворачивая. — Там проход меж двух лавок, не широкий, но справимся. Только под ноги глядите... вернее, — он запнулся на мгновение, смешался и уже тише закончил. — то есть, я имел в виду... трость Ваша пусть по земле ведёт. — Всё в порядке, месье Лабонт, — ответила Авелин спокойно, и на губах ее мелькнула тень улыбки. — Я понимаю. К тому же, я не бьюсь в истерику при упоминании слов "глядите" или "смотрите". — И то верно, — буркнул он и почему-то покраснел, хотя она этого, конечно, не смогла увидеть. Они углубились в узкий проход, и сразу же шум рынка изменил свою природу. Если на открытой площади он был подобен морю — широкому, разливному, то здесь он сжался до размеров стремительной реки: голоса, крики, звон и скрежет отражались от стен, множились, накладывались друг на друга, и разобрать в этом хаосе что-либо осмысленное было практически невозможно. Жан наклонился к самому уху Авелин, почти касаясь губами её причёски. — Здесь шумно! — крикнул он, и она почувствовала тёплое дыхание на своей щеке. — Я заметила! — ответила она, чуть отстранившись, но не убирая руки с его локтя. Он рассмеялся — громко, раскатисто, совсем не по-салонному, и смех этот был таким живым, таким настоящим, что Авелин невольно улыбнулась в ответ шире, чем позволяли приличия. — Простите за глупый вопрос, мадемуазель! — прокричал он снова, на этот раз чуть отодвинувшись, чтобы видеть её лицо. Видимо, он пытался разбавить обстановку. — Вы всегда глаза закрытыми держите, или только на рынках? Авелин замерла на мгновение. Вопрос был бестактным, любой другой на его месте понял бы это. Но в голосе Жана Лабонте не было ни капли провокации скандала; было простое, почти детское любопытство. Она ответила, повысив голос, чтобы перекрыть гомон: — Маменька говорит, что закрытые выглядят более изысканно, месье! — она помедлила, — Открытые пугают людей... Они смущают! А я не люблю, когда кому-то неловко из-за меня! Жан ничего на это не сказал. Он лишь молча сжал её пальцы на своем локте широкой ладонью — крепко, одобрительно, совсем как старый друг, понимающий без слов, и Авелин почувствовала благодарность к этому незнакомцу, такую тёплую и острую, что у нее защипало в носу. Они вынырнули из прохода обратно на открытое пространство, и тут же на них налетела новая волна рыночной суеты. Рядом кто-то громко торговался, отчаянно сбивая цену за дюжину яиц. Слева от них женщина с корзиной на локте обменивалась сплетнями с приятельницей. Где-то вдалеке заорал петух, видимо недовольный своей участью. — Суконные ряды, как я понимаю, должны быть... — Жан привстал на носки, вытягивая шею, и вдруг резко дёрнул Авелин на себя, прижимая к своему боку. — А ну берегись, мадемуазель! Мимо, обдав их запахом лошадиного пота и прелого сена, прогромыхала телега, груженная мешками. Возница, краснолицый и явно навеселе, даже не взглянул в их сторону. — Ох уж этот... — Жан сдержал ругательство: видимо, присутствие дамы, хоть и незрячей, удерживало его язык. — Живоглот! Тут люди ходят, а он... Вы целы, мадемуазель? — Цела, — выдохнула Авелин, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. — Вы довольно... резко меня оттащили. — Простите, — виновато сказал он, разжимая руку на ее талии – он даже не заметил, как обхватил её, от чего тут же стыдливо отвел взгляд. — Солдатская привычка... Сначала тело спасаешь, потом мыслишь о приличиях. Они продолжили путь, и Авелин поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствует себя обузой для своего провожатого: обычно люди, взявшиеся её вести, делали это с преувеличенной осторожностью, словно она была фарфоровой статуэткой на шаткой подставке. Они говорили с ней громко и отчётливо, как с глухой, или наоборот, шептали с таким сочувствием, что ей становилось тошно. Жан вел ее, как равную. Грубовато, неловко, но без унизительной ласковой боязливости. — А скажите, месье Лабонте, — обратилась она к нему, когда они остановились перед очередным препятствием – лужей, через которую он перешагнул, а её перевёл, поддерживая за обе руки, словно на балу, — как Вы узнали, что мне нужна помощь? Жан хмыкнул. — А Вы не похожи на человека, который гуляет по рынку ради удовольствия. — Он помолчал, подбирая слова. — И потом... я заметил, как Вы тростью водите. У меня племянник... — он запнулся и не закончил мысль. — Племянник? — мягко переспросила Авелин. — Было дело, — глухо ответил Жан. — Жил да был. Недуг какой-то, врачи сказали... — он махнул свободной рукой, будто отгонял муху. — А, оставим. Не помогли лекари, и Бог не помог. — Мне жаль… — И мне жаль, — ответил он. — Добрый был мальчуган. Повисла тишина, но не тягостная — такая, какая бывает между людьми, когда каждый думает о своем горе, не требуя утешений. Наконец Жан подал голос снова, на этот раз деловито: — Кажется, суконщики... Сейчас погляжу, — Он прищурил свой единственный глаз, вглядываясь в пестроту вывесок и навесов. — Вон там, у края ряда, вывеска зелёная. Точно Вам говорю. И фигурка какая-то на ней, то ли овца, то ли кто... — Овца, — подтвердила Авелин. — Папенька всегда ищет именно эту лавку. Хозяин торгует честно, не палит шерсть известью... — Ну, тогда мы почти на месте, — облегченно выдохнул Жан. — Вот только чтобы до туда добраться... — он оглядел открывшуюся перед ними перспективу и присвистнул сквозь зубы. Между ними и зелёной вывеской раскинулось настоящее людское море. Толпа здесь сгустилась до предела — видимо, какой-то торговец объявил распродажу, и вокруг него столпились десятки желающих. Пробиться сквозь эту массу было почти невозможно даже для одного человека, не то что для двоих, где один ничего не видел. — Плохи дела, мадемуазель... — признался Жан, понижая голос, хотя в этом гвалте всё равно никто не мог их подслушать. — Тут просто так не пройти. Придётся или ждать, пока схлынет, или... — он задумался. — Или? — подбодрила его Авелин. — Или попробовать пролезть вдоль стенки, где торгуют мелочёвкой. Узко будет, зато народу меньше. — Выбирайте Вы, месье Лабонте, — сказала Авелин, и в голосе её, несмотря на всю благовоспитанность, послышались нотки азарта. — В конце концов, это моя потерянность, а Ваша – честь. Жан фыркнул. — Сравнили тоже. Ну, тогда держитесь крепче, мадемуазель. Будем брать штурмом этот бастион...

***

— Жмемся к стойкам, мадемуазель, — наставлял он ее, чуть оборачиваясь. — Ежели почувствуете, что рука моя отодвигается, – значит, я пропускаю кого-то, а вы постойте столбом, не двигайтесь с места. Поняли? — Поняла, месье, — голос её звучал ровно, хотя сердце, казалось, перекатывалось где-то в горле. Она никогда прежде не была одна в такой гуще и теперь с удивлением обнаруживала, что страх едва теплится в ней, подавленный острым, почти животным вниманием ко всякому шороху и дуновению. Справа от неё кто-то запричитал тонким голосом — кумушка пробиралась с корзиной, полной яиц, и Жан предусмотрительно прижал Авелин к себе, чтобы её не задели острым краем плетёнки. Его рука на мгновение легла на её талию, теплая и тяжелая, и тут же отодвинулась, едва опасность миновала. Авелин почувствовала, как кровь прилила к щекам – должно быть, покраснела ужасно, но он, слава Богу, не мог заметить этого в рыночной толпе. — Теперь левее, мадемуазель, — прохрипел он, — там просвет... И не бойтесь, я вас не брошу, даю вам слово… Два шага, три, пять. Толпа становилась плотнее, голоса звонче и резче. Кто-то громогласно спорил о цене за кусок холста, где-то слева плакал ребёнок, уставший от давки и духоты. Авелин ощущала на лице чужое дыхание, запахи дешёвого мыла, прогорклого масла и пота. Её трость то и дело упиралась в чьи-то ноги, она извинялась, ей отвечали раздраженными возгласами, и с каждым разом ей хотелось стать меньше, уже почти невесомой, чтобы не мешать. — Ещё немного, — подбодрил Жан, и в голосе его слышалась поддерживающая улыбка. — Вон уже зелёная вывеска, мадемуазель, до неё рукой подать! Авелин перевела дух. Мысленно она уже представляла, как снова слышит голос матери — спокойный, властный, с долей постоянного недовольства; как отец бросает на нее быстрый взгляд, в котором тепло мешается с привычным сожалением. Она почти уже простилась с месье Лабонте в своей голове, придумывая слова благодарности, как вдруг случилось то, чего никто не мог предвидеть. Они как раз выходили на небольшой пятачок относительной свободы, где торговали в основном мелочью: лентами, пуговицами, дешёвыми гребнями для волос. Народу здесь было поменьше, но зато сам воздух, казалось, состоял из человеческих голосов, криков, смеха и беспрестанного шарканья ног. Жан уже приноровился к ритму, привык к весу руки Авелин на своём плече, как вдруг кто-то — мальчишка, судя по писклявому голосу – вынырнул у него из-под локтя, запутался в собственных ногах и, пытаясь удержать равновесие, вцепился в полу его сюртука. — Ах ты, сорванец! — рявкнул Жан, инстинктивно дернувшись в сторону, чтобы не сбить ребенка с ног. — Смотри, куда прёшь! Мальчишка что-то пролепетал и исчез так же внезапно, как и появился, а Жан, облегченно вздохнув, сделал шаг вперёд… И тут же понял, что совершил ошибку. В его отступлении от поворота не было ничего особенного — шаг, полшага, чуть влево. Но для Авелин, чья рука лежала на его плече, это движение оказалось внезапным, словно палуба ушла из-под ног. Её пальцы скользнули по сукну его сюртука, она качнулась, ища опору, и то ли от неловкости, то ли оттого, что Жан, испугавшись, сам шагнул к ней навстречу, они столкнулись. Авелин, пытаясь удержать равновесие, выбросила вперёд руку с тростью; она в свою очередь намертво застряла между его жилетом и складками ее собственного платья. Жан, понимая, что они сейчас оба рухнут в грязь, схватил её за плечи, чтобы поддержать, и в этот самый момент его нога — проклятая, вечно неуклюжая левая нога — наступила на что-то круглое, скользкое и явно съедобное. Яблоко, с ужасом понял он. Чьё-то яблоко, вывалившееся из корзины и раздавленное десятками ног! Подошва его башмака поехала вперёд с мерзким хлюпающим звуком. Жан, теряя равновесие, дёрнул Авелин на себя, пытаясь смягчить падение. Они рухнули. Не одновременно — Жан успел подставить под себя локоть и левое бедро, принимая основной удар на себя, а Авелин, охнув, приземлилась прямо на него, грудью к плечу, щекой к его груди, и замерла. На секунду всё стихло; даже рынок, казалось, затаил дыхание. Жан лежал на спине, глядя своим единственным глазом в бледно-голубое небо, по которому плыли ленивые облака, и думал ровно одну мысль: "Ну вот, Жан Лабонте, дослужился! Напугал барышню до смерти, а теперь ещё и уронил... В грязь, перед всем честным рынком!..." — Мадемуазель… — прохрипел он, пытаясь приподняться, и тут же понял, что не может: Авелин, в полном противоречии со всеми его ожиданиями, вдруг рассмеялась. Не истерично, не нервно, нет. Она рассмеялась тихо, на удивление звонко. — О, Господи, — выдохнула она, всё ещё смеясь, и Жан почувствовал её дыхание на своей шее – такое близкое, теплое, пахнущее миндалем и чем-то сладким, вроде ванили. — Месье Лабонте, вы… вы в порядке? — Я-то да, — проговорил он, наконец обретая дар речи. — А вот моя гордость, кажется, осталась лежать где-то под тем яблоком... Она рассмеялась снова – громче, свободнее, и вдруг, к его полному изумлению, протянула руку и, видимо пытаясь прислониться ладонью в дорогу, случайно коснулась его лица Жан замер. Ее пальцы – тонкие, холодные от перчаток, – скользнули по его лбу, через переносицу. Он почувствовал, как они ненароком коснулись края чёрной повязки, прикрывающей пустую глазницу, и тут же отпрянули, перебираясь на щеку. — Простите! — воспрянула Авелин. — Я не хотела… — Ничего, — выдохнул он, и голос его прозвучал ему самому незнакомо. Она убрала руку, и Жан вдруг остро, болезненно пожалел об этом. Её тепло ушло, оставив на щеке прохладный след. — Нам, наверное, стоит подняться, — произнесла она уже обычным голосом, хотя в уголках губ еще дрожала не до конца скрытая улыбка. — Люди смотрят... Жан поднял голову и с ужасом осознал, что она права. Вокруг них образовалось нечто вроде небольшого амфитеатра: торговцы и покупатели замерли, уставившись на живописную кучу из пекаря и слепой барышни, валяющихся прямо посреди прохода. Он сел, помогая Авелине подняться, и они наконец, кое-как отцепив трость от пуговиц, встали на ноги, оба раскрасневшиеся, взлохмаченные и неприлично растрепанные для честной компании. Платье Авелин, кремовое и нежное, было безнадежно испачкано: на подоле, красовались мокрые грязные пятна, причём происхождение их вызывало справедливые вопросы. Ее шляпка, чудом удержавшись на затылке, съехала набок, а несколько прядей выбились из прически и кудрявились на щеке. — Вы… — начал Жан, глядя на неё, и вдруг осознал, что не может подобрать слов. — Вы выглядите… — Ужасно? — подсказала она, отряхивая юбку тыльной стороной ладони. — Прекрасно, — выпалил он, и сам испугался собственной смелости. — То есть… вы выглядите так, словно только что выиграли сражение, мадемуазель. А это, поверьте, всегда прекрасно. — Вы странный человек, месье Лабонте, — сказала она тихо, но в её голосе он уловил то же самое, что она, наверное, уловила в его – удивление и зарождающееся доверие. — А вы, мадемуазель Бельруа, — ответил он почти шёпотом, — первая женщина, которая упала на меня на рынке и при этом не потребовала, чтобы её немедленно унесли в карете... Так что мы, пожалуй, квиты. Она улыбнулась — открыто, тепло, без тени кокетства, и в этой улыбке было что-то такое, отчего у Жана перехватило дыхание. Он вдруг понял, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Но, откашлявшись, он неловко попытался перевести тему. — …Ну что, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри всё трепетало, как флаг на сильном ветру, — пойдёмте, что ли, догоним вашу семью? Пока они не решили, что вы пошли замуж за первого встречного… Жан подавился воздухом от своих же слов, кашлянул, покраснел до корней волос и, не найдя ничего умнее, молча подставил ей локоть. Они вышли, наконец, к зелёной вывеске, и Авелин тотчас узнала место по запаху — сукно, даже самое добротное, пахло овчиной, щелоком и чем-то кислым, въевшимся в стены лавки за многие годы торговли. Она помнила этот запах с детства: отец, бывало, брал ее с собой, и она сидела на низкой скамье у порога, перебирая в руках образцы тканей, которые услужливо подсовывал ей приказчик. Тогда, в ее неполные десять лет, это еще забавляло ее — чувствовать разницу между мягким кашемиром и колючей шерстью. Теперь же от этого запаха у неё сладко заныло под ложечкой — там, у зеленой вывески, были свои, те, кто знал её слабости и (как ей иногда казалось) стыдился их. Но сейчас ей было всё равно: рука её по-прежнему лежала на локте месье Лабонте, и тепло, исходившее от его грубоватой куртки, согревало её лучше всякого камина. — Вот мы и пришли, — объявил он, останавливаясь. Голос его звучал деловито, но Авелин уловила в нем нотку сожаления. — Теперь вас, мадемуазель, не украдут... Она не успела ответить — из лавки донесся встревоженный женский голос, и Авелин тотчас узнала в нём свою мать: — Авелин! Ах, Господи Иисусе! Где же ты была, дитя неразумное? Мы обыскались тебя! По мостовая застучали быстрые шаги — тяжёлые, с лёгким перестуком каблуков, характерным для мадам Бельруа, которая, несмотря на все свои жалобы на усталость и слабое здоровье, двигалась по жизни с удивительной прыткостью, когда дело касалось ее репутации. — Маман, — начала Авелин, высвобождая руку из-под локтя Жана с некоторой неохотой, — со мной всё в порядке. Я отстала на перекрёстке и потеряла вас из... Она запнулась, не договорив. Её мать, Элоиза Бельруа, женщина еще довольно привлекательная, если не обращать внимания на вечно поджатые губы и острый, оценивающий взгляд, уже нависла над ней, ощупывая её плечи и руки, будто проверяя, все ли кости на месте. — Платье! — воскликнула мадам Бельруа с таким ужасом, словно увидела на дочери следы смертельной раны. — Авелин, на тебе платья! Вся подола в грязи! Что случилось? Ты упала? Ты поранилась? — Она упала, мадам, — вмешался Жан, и голос его, до того мягкий и добрый, теперь звучал твёрдо, как у человека, привыкшего держать ответ перед начальством. — Поскользнулась на раздавленном яблоке. Я, к своему стыду, не удержал её... Тишина, воцарившаяся после этих слов, была такой густой, что её можно было резать ножом. Авелин чувствовала, как мать переводит взгляд с неё на месье Лабонте – оценивает его поношенный сюртук, повязку на глазу, мозолистые руки пекаря. Она знала этот взгляд – холодный и быстрый, как лезвие гильотины. — Вы, сударь... — начала мадам Бельруа ледяным тоном, — вы позволили моей дочери упасть? Вы, кажется, провожали её? — Маман, — поспешно сказала Авелин, делая шаг вперёд и инстинктивно заслоняя собой Жана; хотя какая от нее, слепой, защита... — месье Лабонте был так добр, что вызвался проводить меня через рынок. Если бы не он, я брела бы там до сих пор, как неприкаянная. Благодаря ему я цела и невредима. — Очень мило с его стороны, — протянула мать, но в голосе ее слышалось сомнение, смешанное с чем-то ещё, отчего Авелин передернуло. — Однако, дитя мое, ты не должна была принимать помощь от незнакомого мужчины. Это неприлично. Что о нас подумают? — Что у них есть дочь, которую не бросили в беде, — сказал Жан спокойно, и Авелин услышала, как он слегка откашлялся, будто собираясь с духом. — Я, конечно, прошу прощения за свою дерзость, мадам, но, ей-богу, на рынке не до церемоний. Думать о приличиях, когда барышня теряется в толпе – это всё равно, что... — Месье, — перебила его мадам Бельруа, и в её голосе зазвенел металл, — я не спрашивала вашего мнения. Я благодарна вам за помощь, но позвольте уж мне самой решать, что прилично для моей дочери, а что нет. — Маман! — в голосе Авелин прозвучала нотка отчаяния. — Месье Лабонте не сделал ничего дурного. Он... — Авелин, замолчи! — Что здесь происходит? В разговор вступил новый голос – бас отца, Анри Бельруа, человека коренастого, с тяжелой челюстью и уже по привычке нахмуренными бровями. Он вышел из лавки, держа в руке образец тёмно-синего сукна, и теперь переводил взгляд с жены на дочь, а затем на незнакомца в потрепанном сюртуке. — Кто этот человек? — спросил он, и в его тоне было что-то от судьи, зачитывающего приговор. — Месье Лабонте, — представился Жан, и Авелин с болью в сердце услышала, как из его голоса ушла вся прежняя теплота, сменившись холодной вежливостью. — Пекарь, к вашим услугам. Ваша дочь отстала от вас на рынке, я вызвался проводить её. Анри Бельруа несколько секунд молча разглядывал Жана — так разглядывают лошадь перед покупкой, оценивая каждую стать, каждый изъян. Затем перевёл взгляд на жену, которая стояла, поджав губы, и на дочь, которая, выпрямившись во весь рост, сжимала ручку трости так, что костяшки ее побелели. — Благодарю вас, месье, — произнес он наконец, и в его голосе не было ни тепла, ни искренности, а лишь сухая, официальная признательность. — Вы очень добры. Можете быть свободны. — Папенька, — сказала Авелин, и голос её дрогнул, — месье Лабонте не только проводил меня, но и уберег от столкновения с телегой. Он вежливо отвечал на все мои вопросы. Я считаю, что он заслуживает более сердечной благодарности... На секунду воцарилась пауза. Авелин слышала, как мать сердито переводит дыхание, как отец мнет в руках образец сукна. И вдруг, совсем неожиданно, раздался звонкий, молодой голос, в котором слышались и смех, и любопытство: — Мадемуазель Авелин упала? Ах, как интересно! Расскажите, месье пекарь, она была похожа на мокрую курицу? Я всегда говорила, что с ней это случится, если она не научится смотреть под ноги! — Сесиль! — рявкнул отец, но в его голосе проскользнула непривычная нотка, почти смущение. — Ты бы лучше помолчала, дитя, чем задавать глупые вопросы! Сесиль Бельруа, младшая сестра Авелин, была полной противоположностью старшей – маленькая, с растрепанными белокурыми кудрями и россыпью веснушек на вздернутом носу. Ей было всего двенадцать, и она обладала удивительной способностью появляться в самый неподходящий момент с вопросом, который ставил всех в тупик. — Отчего же глупые? — Голос Сесиль звенел неподдельным интересом, и Авелин услышала, как младшая сестра делает шаг, другой, приближаясь к Жану с такой бесцеремонной живостью, словно перед ней был не взрослый незнакомый мужчина, а потешный зверек на ярмарке. — Вы, месье пекарь, должно быть, очень сильный, если смогли удержать Авелин от телеги. Она ведь тяжелая, правда? Маменька всегда говорит, что Авелин слишком много ест сладкого, оттого и... — Сесиль! — на этот раз рявкнула мать, и в её голосе было столько ледяного бешенства, что даже Авелин, привыкшая к этим всплескам, поежилась. — Ступай в лавку и жди нас там. Сию же минуту! Послышался топот — Сесиль, недовольно пробурчав что-то себе под нос, но не посмев перечить, удалилась. И сразу же тишина, воцарившаяся после её ухода, стала тяжелой, как мокрая дерюга. Авелин стояла, всё ещё держа трость в руке и чувствовала, как грязь на подоле платья холодит лодыжки. Ей хотелось провалиться сквозь землю, но не от стыда за свою неловкость, от которой она давно отвыкла, а от этого сосущего чувства унижения, которое каждый раз накатывало, когда родители начинали говорить о ней в третьем лице, будто её здесь не было. — Месье... как вас? — Отец прокашлялся, поправляя жилет. — Лабонте, — повторил Жан, и голос его, лишённый всякой приветливости, звучал теперь сухо и отрывисто. — Жан Лабонте. — Лабонте, значит, — протянул Анри Бельруа, и в этом протяжном "значит" было всё: и пренебрежение к ремеслу, и усталое сожаление, что приходится благодарить человека, которого он никогда бы не пригласил в свой дом, и самое постыдное облегчение, что этот человек не "какой-нибудь там" дворянин и не богатый купец, претензии которого пришлось бы всерьёз опасаться. — Мы вам признательны, месье Лабонте, — вмешалась мать, и её голос звенел, точно тонкая стеклянная ваза, поставленная на самый край стола. — Вы поступили как честный человек. Однако... — Она сделала паузу, и Авелин поняла, что сейчас начнётся самое худшее. — Однако, вы должны понять, что наша дочь... Авелин... у неё свои особенности. Она не всегда может рассчитать свои силы. — Маман, — тихо сказала Авелин, и в этом шепоте было предостережение, но мать, казалось, не слышала. — Не перебивай, дитя. — Мадам Бельруа вздохнула с таким видом, словно несла на плечах тяжесть всего мира. — Месье Лабонте, я прошу прощения за доставленные хлопоты. Мы не хотели вас обременять. Авелин иногда бывает... излишне самостоятельной. Ей кажется, что она может справиться с тем, что ей не дано. Авель почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и пальцы, сжимающие трость, онемели. Рот наполнился горечью, точно она разжевала кору ивы. — Мадам, — сказал Жан, и голос его дрогнул — нет, не от смущения, а от чего-то другого, от глухого, с трудом подавляемого возмущения. — Ваша дочь не создавала мне никаких хлопот. Она вела себя с таким достоинством, какого я редко встречал у зрячих дам. — Вы очень любезны, — отрезала мать, и Авелин услышала в её голосе знакомый звон – металлический, не терпящий возражений. — Но позвольте уж мне судить о поведении моей дочери. — Разумеется, — Жан поклонился, и Авелин услышала, как скрипнул его башмак по мостовой; должно быть, он сделал шаг назад, уступая. — Я не смею вас задерживать, мадам, месье. Ваша дочь в целости, и это главное. Он выпрямился, и Авелин почувствовала, как его рука – та, что только что служила ей опорой, бесшумно скользнула в сторону, освобождая ее локоть. Она вдруг остро осознала, что стоит одна, предоставленная сама себе, и тепло, которое она так охотно принимала от этого незнакомца на протяжении последней четверти часа, начало стремительно уходить, словно сквозняк задул свечу. — Месье Лабонте, — сказала она, делая шаг в его направлении, и голос ее прозвучал громче, чем она намеревалась. — Я хочу поблагодарить вас еще раз... — Авелин, — в голосе матери послышалось предостережение, но Авелин не обратила на него внимания. Она протянула руку вперёд – наугад, но интуиция и обострившийся слух подсказали ей, куда следует направить ладонь. Пальцы ее коснулись пустоты, потом края чьего-то сюртука – должно быть, отцовского, потому что ткань была слишком дорогой и гладкой для куртки Жана. Она досадливо отдернула руку. — Я здесь, мадемуазель, — послышался голос Жана слева от нее, и звучал он совсем близко. — Месье Лабонте, — произнесла она, схватив крепко сжимая его руку, пытаясь вложить в это пожатие всё то, чего не могла выразить словами в присутствии родителей. — Вы... вы очень добры. Я не забуду вашей помощи. — Пустяки, мадемуазель, — ответил он, и Авелин почувствовала, как его пальцы легонько сжали её ладонь в ответ и тотчас разжались, выпуская её руку на свободу. — Всякий на моём месте поступил бы так же. — Не всякий, месье, — возразила она, и её губы тронула печальная улыбка. — Вы удивились бы, как мало тех, кто вообще замечает. Повисла пауза – длинная, наполненная невысказанными словами, которые витали в воздухе, не находя выхода. Жан слышал, как мадам Бельруа нетерпеливо переступает с ноги на ногу, как её муж прокашливается, давая понять, что разговор окончен. Но он не мог заставить себя уйти. Он смотрел на эту девушку в испачканном кремовом платье, на ее трепещущие от волнения ресницы, на ее высоко поднятую голову и прямую спину – и понимал, что видит перед собой человека более цельного и сильного, чем многие из тех, кто когда-либо переступал порог его лавки. — Мадемуазель Бельруа, — сказал он наконец, и голос его обрел прежнюю твердость, — если вы когда-нибудь снова окажетесь на этом рынке... — он запнулся, усмехнулся чему-то своему. — Если ваша семья вновь изволит посетить наши скромные ряды, вы всегда сможете найти меня на том месте, где мы встретились. У меня всегда найдётся для вас свежий хлеб. — Это очень щедрое предложение, месье Лабонте, — вмешалась мать, и в её тоне ясно слышалось, что она не намерена его принимать. — Но мы, вероятно, не скоро... — Я приду, — перебила её Авелин, и в её голосе прозвучала такая решимость, что даже отец, кажется, удивился. Она повернулась к родителям, и хотя глаза её по-прежнему ничего не видели, в каждом ее жесте читалось столько достоинства, что мадам Бельруа невольно умолкла. — Мы можем идти, — сказала Авелин, протягивая руку в пустоту, и отец, спохватившись, подхватил её локоть, готовый вести. — Прощайте, месье Лабонте. — Прощайте, мадемуазель Бельруа. И казалось бы, они уже уходили, но в моменте Авелин не выдержала. — Месье Лабонте! — окликнула она, обернувшись через плечо. — Вы говорили, что работаете с деревом? Жан, который уже начал поворачиваться, чтобы уйти, замер. — Да, мадемуазель! — выкрикнул он, и в голосе его послышалось удивление. — Вы правильно запомнили! — У меня к вам будет просьба! — на её губах заиграла та самая улыбка, которую Жан уже успел запомнить. — Когда я приду, я расскажу! Если, конечно, вы не передумаете принимать меня...! — Я не передумаю! Я даю вам слово! Он стоял на том месте, где они расстались, до тех пор, пока не затихли шаги её семьи – сухой, чёткий стук её трости, размеренный шаг отца, семенящая походка матери, лёгкое шарканье маленькой Сесиль, которая то и дело оборачивалась и, казалось, пыталась разглядеть его сквозь толпу. Потом все звуки смешались с общим рыночным гулом, и Жан понял, что остался один. До скорой встречи, мадемуазель Бельруа.