Удачной охоты

Сумерки спускались на лес, словно серая, тяжёлая мантия, сотканная из теней и предчувствий. Воздух, густой от запахов влажного мха, гниющих листьев и далёких гроз, обволакивал лёгкие, напоминая, что здесь дышит сама земля. И она сегодня была не в духе. Телемах стоял, вцепившись в лук так, что костяшки пальцев побелели. Всего мгновение назад между призрачными стволами старых деревьев мелькнула тень. Стройная, осторожная, совершено одинокая косуля. Сердце юноши колотилось, выстукивая яростную барабанную дробь, в такт которой пульсировала горячая кровь в жилах. Выстрел. Глухой, одинокий звук, и стрела, с тоскливым свистом рассекая воздух, вонзилась в мохнатый бок векового дуба, беспомощно задрожав древком. Призрак косули растворился в сгущающемся мраке, не оставив и намёка на своё существование. Тишина, воцарившаяся вслед, была оглушительной, едкой и насмешливой, как дым от костра из пожухлых трав, летевший прямо в лицо независимо от направления ветра. — Ничтожество! — сорвалось с губ Телемаха ядовитым шёпотом, полным самоедства. Человеческая форма была настоящим тюремным заточением, к которому он никак не мог полностью привыкнуть. Такая неуклюжая, медлительная, беспомощная оболочка, не способная вместить всю ярость и мощь, что бушевала у него внутри. Юный волк рассержено отшвырнул лук в сторону, и резко выдохнув попытался сосредоточится. Перемена сперва накатила легкой болью, а затем сменилась стремительной, всепоглощающей волной энергии. Одежда на нём, меховая шуба и накинутая под неё простая рубаха, а так же штаны из грубой ткани, не порвались и не слетели. Они в мгновение словно расплылись по телу, впитываясь в кожу, становясь частью мышц, костей и меха. Чтобы, юный оборотень когда бы не пожелал вернуться в человеческий облик, мог спокойно перевоплотиться, не жертвуя целостностью своих вещей. Это был признак силы, контроля, которому многие звери учились годами, а некоторые и вовсе не могли справиться до конца жизни. Телемаху можно сказать повезло, хотя в этот навык было вложено не мало труда, усилий и безуспешных часов тренировок. Но самое главное, что оборотень всё же освоил данный вид обращения. Кости с тихим, влажным хрустом перестраивались, мышцы наливались новой, звериной силой. Через несколько вздыбившихся, захлёбывающихся дыханий на месте юноши стоял крупный, дымчато-серый волк с глазами цвета чистого неба, у зрачков которых расплывались золотистые лучи полуденного сонца. Мир взорвался калейдоскопом новых, невероятно ярких, но от этого не менее приятных ощущений. Он слышал, как ползёт червь под землёй, чувствовал запах страха, что витал на том месте, где стояла косуля, видел каждый узор на коре деревьев в наступающих сумерках. Острых нюх, тут же ухватился за новый след. На этот раз тяжёлый, мускусный, пропитанный запахом грязи и дерзкой силы. Он привёл волчонка на опушку, где земля была перепахана могучими клыками. Кабан. Старый, матёрый секач. Телемах затаился, вжавшись в землю, каждый мускул был тетивой, готовой сорваться. Его серая шкура сливалась с тенями, дыхание замерло. Когти плотно впились в мокрую землю, проступающую из подтаявшего снега. Разрывая мокрую грязь, в поисках хоть какой-то точки опоры. И когда кабан, чёрная, бронированная гора мышц и ярости, с громким хрюканьем вышел на открытое пространство, Телемах атаковал. Его бросок был молнией, вырвавшейся из грозовой тучи. Но секач, видавший виды боец, оказался хитрее и проворнее. Мощное тело качнулось в сторону с неожиданной лёгкостью, и вместо уязвимого горла острые клыки волка лишь скользнули по жёсткой, как камень, щетинистой шкуре. Оглушительный, яростный рёв потряс воздух, и следующий удар короткий, но сокрушительный, отбросил Телемаха в сторону. Волк кубарем покатился по земле, боль пронзила бок, а в ушах зазвенело от сотрясения. Кабан, фыркнув с презрением, скрылся в чаще, оставив щенка одного с пылью на шерсти, жгучим стыдом и вкусом поражения на языке. Телемах поднялся, скуля толи от боли, толи от досады. Он проиграл. Снова. Сначала в человечьем обличье, теперь в зверином, в котором, как считал сам волчонок, он должен был быть непобедим. Но, как оказалось, он был лишь пустым местом. Именно тогда тишину, густую, как смола, прорезало карканье. Громкое, наглое и до боли знакомое. С обломанной ветки старой, мёртвой сосны на него смотрел ворон. Неестественно крупный, с перьями отливавшими маслянисто-синим блеском, и глазами, в которых плясали искры колючего, почти человеческого и крайне ехидного ума. «Ну что, неудачник? Опять позволил ужину уйти прямо из-под носа?» — прозвучало в сознании юноши. Голос был бархатным, насмешливым и проникал прямо в мозг, словно отточенный стилет. Его черепную коробку вскрывали без тени сомнения и жалости. На что Телемах ответил низким, предупреждающим рыком, скаля окровавленные клыки. Но ворон лишь лениво покаркал, на мальчишеский гонор, взмахнул широкими крыльями и, описав в воздухе насмешливую петлю, полетел прочь от этого места. Что-то в его поведении, не просто насмешка, а намерение, заставило волка, отбросить уязвлённую гордость и последовать за чёрным проводником. Птица привела его на берег небольшого, журчащего ручья, где воздух был свеж и прозрачен. И там, в зарослях папоротника, похожих на зелёные кружева, лежал олень. Не косуля, а настоящий, величественный благородный олень. Царь леса, с ветвистыми словно венец из слоновой кости, рогами. Но одна из задних ног этого благородного животного была сломана. Вывернутая под неестественным углом и почерневшая от старой, гноящейся раны. Зоркий глаз охотника тут же безошибочно определил, работа безжалостного железного капкана. Очи животного, огромные и тёмные, были полны не столь страха, сколь глубокой, бездонной покорности, перед неизбежностью конца, и усталости от боли. Жалость, острая и щемящая, на мгновение сжала сердце Телемаха. Пусть волчонок и ковал из себя железную сталь, его семья не прогадала с воспитанием отпрыска и не забыла про чистоту души. Но нос, поймавший запах крови, тут же затмил разум. Уступая место, древнему как их род, охотничьему инстинкту. Неумолимому и жгучему, всепоглощающему желанию доказать прежде всего самому себе, а затем всем вокруг и матушке природе, что он чего-то стоит. Бросок был стремительным, но что важнее всего, милосердным. Острые, как бритвы, клыки впились в горло жертвы, положив конец её долгим мучениям. Олень лишь облегчено вздрогнул, издавая короткий, хриплый выдох и затих. Победа. Не та, о которой он мечтал на первой одиночной охоте, не честная дуэль сильных. Но победа. И добыча. Юный волк уже собирался насладиться плодами своего, пусть и не совсем самостоятельного, и не до конца честного, успеха. Как с дерева прямо перед ним с лёгким, крадущимся шуршанием спланировал тот самый ворон. Птица приземлилась на могучий рог оленя, и тут же начала меняться. Тень, которую она отбрасывала, странным образом сгустилась, вытянулась и закрутилась вихрем. Перья слились в подобие чёрного плаща, клюв смягчился, образовав насмешливый рот, а глаза сохранили свой пронзительный, золотой, почти сверхъестественный блеск. Через мгновение на поваленном стволе рядом с тушей, свесив ноги, сидел Антиной. Его пальто-крыло, было одновременно и одеждой и частью его существа. Такое же чёрное и блестящее, как и оперение ворона. — Ну что, мой маленький, неловкий волчий отпрыск, — протянул он и голос, теперь звучавший вживую, был наполнен ядовитой сладостью, — надо же, какая неожиданная удача. Первая охота и какой трофей! Прямо царский подарок. Жаль только, что на чужом... Хах, что это я скромничаю? На моём горбу, — мужчина спрыгнул на землю, бесшумный, как падающее перо, — А раз уж я, в роли преданного гида, привёл тебя прямиком к дичи, полагаю... Мне причитается солидная доля? Назовём это, налогом за навигацию и потраченные нервные клетки. Согласен? — Это моя добыча! — прорычал Телемах, уже вернувшийся в человеческий облик и разделывающий тушу небольшим клинком. Одежда его проступила сквозь кожу, представ в своём первоначальном виде, лишь слегка помятая и грязная от пыли, — Я его убил! — Мы его убили, — поправил Ной, проводя рукой по ещё не остывшему боку оленя. Тон напоминал нравоучения очень терпеливого, но не терпящего препираний наставника. Поэтому щенок, хоть и скалясь, оставался на месте, ревностно наблюдая за каждым движением наглой птицы. Пальцы ворона на мгновение удлинились, а ногти превратились в острые, чёрные когти. Одним точным, профессиональным движением проводник отделил лучшую часть туши. Нежную лопатку и половину прекрасной, гордой спины. — Я — глаза и стратегия. Ты — грубая сила исполнения. Так что это совместное предприятие. А я всего лишь забираю дивиденды. Спасибо, что не жадничаешь, кстати. Ценю. За его спиной тенью зашевелились, а затем и материализовались огромные, блестящие крылья. Настоящие вороньи, но невероятного размаха. Он так и не обратился полностью, предпочитая находится в гибридной форме. Тело человека, наделённое силой и крыльями птицы. Это было излюбленное обличие Ноя. — Эй! Погоди! — возмутился Телемах, делая шаг вперёд, — Ты что же, половину забираешь?! Это грабёж средь бела дня! — Это справедливая оплата услуг, мой славный волчонок, — парировал Антиной, уже поднимаясь в воздух с тяжёлым трофеем в руках. Ветер гудел в огромных крыльях, раздувая полы тёмного одеяния, — Учись пока я жив, щенок! В следующий раз, может, сам найдёшь себе раненого оленя без всякой помощи! Или хотя бы не промахнёшься по неподвижной цели! И за пару яростных взмахов, ворон исчез в багровеющей полосе заката, оставив Телемаха одного с изрядно потрёпанной тушей и бурей из унижения, ярости и странной, горькой благодарности. Парень сжал кулаки, готовый разразиться тирадой на все четыре стороны света, как вдруг воздух перед ним зазвенел. Не звуком, а самой своей структурой. Он стал плотным, текучим, словно жидкое стекло. И из этой переливающейся субстанции, без вспышки, без хлопка, возникла женщина. Высокая, словно высеченная из мрамора, с лицом неземной, строгой и вечной красоты. Её волосы, цвета алеющего, но растворяющегося за горизонтом заката, были убраны в сложную, торжественную причёску, а глаза... Они были огромными, всевидящими, цвета звёздной ночи. В них даже светилась, как искры на небосводе, бездна мудрости. Это была Афина. Одна из прародителей. Тех, что в незапамятные времена даровали первым из их рода способность оборачиваться зверями. И по совместительству, не больше, не меньше, его духовная наставница. — Это было неплохо, Телемах. Я бы даже сказала... — её голос был низким, мелодичным, и каждый звук ложился на душу, как благословение, — Очень хорошо. Оборотень, застывший в немом благоговении, опустился на одно колено, склонив голову. На юном теле тут же матерелизовались волчьи уши, пригнувшиеся к голове в акте почтения и смирения. А сзади по мокрому снегу забегал неугомонный, но показывавший весь восторг и радость хозяина, хвост. — Госпожа… я… я недостоин таких слов. Олень был ранен. Он и так был обречён. И… это Антиной… — Привёл тебя к нему, — закончила за него Афина. Её губы тронула лёгкая, подобная солнечному зайчику на воде, улыбка, — Ты думаешь, в великом хоре жизни волки поют свою партию в одиночестве? Вороны, давно стали их глазами в небе. Они выслеживают добычу, определяют её слабость и приводят стаю к цели. А волки, в благодарность, делятся с ними плотью. Это не слабость. Это — симбиоз. Высшая мудрость. Не зря у ваших народов общий покровитель, — девушка сделала шаг вперёд, и её взгляд, казалось, проник в самую душу Телемаха, вытаскивая наружу все его страхи, сомнения и боль, — На поле брани, детёныш, побеждает не тот, кто сильнее. Побеждает тот, кто мудрее. Умение признать и использовать сильные стороны других, сплести их со своими в единое полотно, вот признак истинного воина. Воина разума. Главное, всегда помнить руку, что тебе помогла, и платить за помощь благодарностью. Слова наставницы, как всегда, были подобны ключу, отпирающему потаённые двери в сознании. Ярость и чувство несправедливости стали таять, уступая место новому, трепетному пониманию. Он видел картину целиком, а не лишь свои неудачные кадры в ней. — Я… кажется я понимаю, — тихо сказал юноша, и в его голосе зазвучали ноты не просто покорности, а настоящего, живого восторга от озарения, — Спасибо тебе, госпожа! За урок! Хвост щенка, стал крутиться ещё активнее, а ушки вскочили и встали по стойке смирно. Афина мягко улыбнулась, и в её взгляде промелькнула тень нежности. — Расти, дитя моё, но помни... Богиня повернулась к оленю, и её форма вдруг поплыла, а после сжалась с изящной, почти невесомой грацией. Через мгновение на месте величественной женщины сидела огромная, невероятно красивая сипуха с почти красным, отливающим золотом оперением и белоснежным лицевым диском, на котором сияли два бездонных чёрных озера-глаза. Она бесшумно взмахнула крыльями, и цепкие лапы совы с лёгкостью схватили оставшуюся от оленя голову с величественными, ветвистыми рогами. Самую значимую, можно сказать, сакральную часть добычи. Венец, трофей. Без единого звука, как сон, она поднялась в воздух и растворилась в наступающей ночи. Телемах смотрел вслед, в полном, почти религиозном оцепенении. В голове гудело от переполнявших его чувств: благодарности, удивления, лёгкой досады и какого-то странного, светлого умиротворения. Когда тишина снова стала абсолютной, парень наконец перевёл взгляд на то, что осталось от добычи. Груда костей, немного мяса на бёдрах и рёбрах... и ни намёка на лучшие, статусные или питательные части. Сдавленный смешок вырвался у юноши, переходя в отчаянный, но беззлобный хохот. — Погодите... Да вы что, сговорились?! — крикнул он в тёмный, теперь по-настоящему ночной лес. И голос его был, полнон какого-то странного, истерически-светлого бешенства, — Настоящие пернатые разбойники с большой дороги! Сначала этот проходимец в чёрном... Потом сама прародительница! Целого оленя как не бывало! Он с силой пнул ближайший камень, но в уголках его губ всё ещё дрожала улыбка, а в глазах светилось понимание. Собрав то немногое, что ему великодушно оставили высшие силы, по крайней мере, те что парили над его головой. Телемах побрёл обратно к дому. Он был голоден, обобран до нитки и... безгранично счастлив? Потому что сегодня он не просто добыл мясо. Он добыл знание. Он понял, что значит быть частью чего-то большего. Даже если это «большее» состоит из пронырливого ворона-вора и мудрой совы-вымогательницы, вечно оставляющих тебя без деликатесов. «Чёртовы птицы, — думал волк, устало бредя по тёмной тропинке, и улыбка не сходила с его лица, — Но, Боги, какие же вы великолепные».