Рождественский контракт омеги

      Часы в кабинете тикали, вся атмосфера была спокойной и предсказуемой в этом святилище контроля. За массивным дубовым столом сидел Чон Чонгук и слушал доклад о квартальной прибыли. Взгляд альфы скользил по цифрам на экране, а мозг автоматически выстраивал прогнозы, стратегии и ходы. Всё было подчинено железной логике, даже свет, падающий из панорамного окна, ложился на стол и руки директора ровными квадратами.       Рядом с клавиатурой лежал его личный телефон. Он был переведён в беззвучный режим, и находился в нём всегда в рабочие часы. Чонгук оставался недоступен для всех, кроме одного-единственного контакта. На супруга была установлена особая, тихая, но настойчивая вибрация, три простых коротких пульсации и две длинных. Как код с просьбой о внимании из самого сердца его нового мира. Внезапно посреди сухой фразы финансиста о «повышении маржинальности» телефон затрепетал. Именно так… Три коротких и два длинных.       Лёд, привычный и невыносимый, пробежал по всей широкой спине, затем сжал рёбра и уцепился когтями за сердце. Инстинкт альфы взревел внутри мужчины сиреной опасности.       «Мой омега!»       Тэхён никогда не звонил ему в рабочее время. Вообще никогда за всё время. Они условились так. Однажды в мягкой атмосфере новой жизни появилось негласное правило, рождённое не из запрета, а из уважения и деликатности.       «Если он звонит сейчас… что-то не так», — Чонгук поднял руку, резким жестом обрезая речь финансиста на полуслове.       В кабинете повисла гробовая тишина. Внезапно пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, чуть дрогнули.       — Говори, — мягко произнёс альфа.       Голос в трубке был женским, молодым. Он дрожал, срываясь на высокой ноте.       Лина — не так давно стала личной помощницей Тэхёна, выбранной им самим после того, как омега увлёкся благотворительными проектами. Спустя некоторое время ему понадобился организатор и секретарь.       — Господин Чон? Это… это Лина. Простите, что беспокою, но… Тэхён… — она нервно сглотнула, и повисла пауза.       Каждая миллисекунда превратилась в иглу, пронзающая сердце мужчины.       — Ему стало очень плохо слишком внезапно. Появились сильные боли, он не мог даже выпрямиться… Я вызвала скорую, и они забрали его в клинику «Seoul Medical». Врачи в приёмном… они что-то говорят про… экстренные роды? Но, господин, срок же ещё не подошёл! Ещё почти месяц! Что-то не так, они ничего не объясняют, просто увезли его куда-то наверх, и я… — Голос девушки превратился в сдавленную истерику.       Альфа уже не слышал слов. Хрупкий мир, только что такой чёткий и управляемый, рухнул.       «Экстренные роды. Срок не подошёл. Ему больно, и он один», — пронеслось в голове Чона.       Звуки вернулись к нему обрывками, а собственное сердце стучало где-то в висках. Раздражение и нервозность накрыли с головой, выводило из себя всё: начиная с прерывистого дыхания в трубке, заканчивая шорохом одежды финансиста, беспомощно ёрзающего в кресле.       — Я еду, — рявкнул альфа, голос прозвучал чужим, низким и плоским. — Найди лечащего врача. Скажи, что я через двадцать минут буду там. Пусть делают всё необходимое. Всё!!!       Он не помнил, как закончил разговор, только как вскочил и бедром ударился со всей силы об угол стола. Боль была тупой, далёкой. На столе лежали папки, планшет, которые Чонгук сбросил на пол широким движением руки. Грохот падающих предметов и звон стекла доносились до него как будто через беруши.       — Всё отменить, — он бросил эту фразу в сторону побледневшего секретаря, который уже замер у двери. — Всё перенести на неопределённый срок. Свяжитесь с вице-президентом, пусть рулит без меня.       Чон не стал ждал ответа, а уже практически бежал к лифту.       «Ключи. Где ключи?» — он опустил руку в правый карман пиджака и нащупал холодный металл.       «Водитель, — мысль мелькнула и была отброшена. — Нет, нельзя ждать, пока машину подадут. Не хочу сидеть на заднем сиденье и чувствовать себя беспомощным».       Чон выбежал на подземный паркинг, к своему чёрному спортивному Mercedes купе. Машина была быстрой, послушной, как ещё один из инструментов его контроля. Сейчас автомобиль стал его единственным шансом успеть. Руки альфы тряслись. Не слегка, а так, что он промахнулся мимо кнопки запуска двигателя. Потом второй раз.       «Чёрт!» — вырвалось у него хрипло, почти рычанием.       На третью попытку наконец-то завёлся. Он удобнее уселся на сиденье. Запах кожи салона обычно успокаивал, но сейчас казался удушающим, вдохнув, пытаясь взять себя в руки, но в лёгкие ворвался другой аромат. Запах чистой, неразбавленной паники, неприятный и горький феромон альфы, чья стая в опасности, а он сам при этом ничего не может сделать.       Рёв турбины отозвался эхом на пустом паркинге.       — Держись, — прошептал он в тишину, направляя слова тому, кто, возможно, боролся за жизнь в белой больничной палате. — Держись, мой цветок. Я еду, уже лечу. Просто… будь в порядке.       Он рванул с места, вылетая из подземного мрака на залитые зимним солнцем улицы Сеула. Чонгук бессовестно нарушал все правила и законы. Пожалуй, кроме одного… Приказа своего сердца, которое кричало от ужаса и молило о чуде. Сеул мелькал за окном смазанным пятном красок, звуков и света. Чонгук не ехал, а мчался. Mercedes рычал, влетая в узкие пространства между автобусами, проскальзывая на мигающий жёлтый и игнорируя возмущённые гудки. Мигающие фары встречных машин сливались в гипнотическую полосу. Мозг, обычно работающий с холодной точностью швейцарских часов, превратился в карусель кошмаров, на которой вращались одни и те же обрывочные образы.       «Недоношенный». — «Крошечное, беззащитное тельце, опутанное проводами».       Его собственный маленький альфа… или омега? Он даже ещё не знал. Боль и искажённое мукой лицо Тэхёна. Тихий стон, который тот всегда старался подавить. Несчастье, которое Чонгук, возможно, и причинил. Своей страстью, своей необузданностью в те ночи, когда терял голову от запаха цветущего омеги, от чувства обладания, смешанного с благоговением.       «Экстренно».       Холодное, безличное слово из уст врачей. Чрезвычайная ситуация, описанная Линой. Может же быть и угроза жизни на этом поле битвы, куда альфа уже не успевает.       «Срок ещё не подошёл… Моя вина. Я слишком… Мы слишком…» — Этот внутренний голос был самым мучительным.       Чонгук грыз себя изнутри: он что, слишком сильно хотел наследника? Был слишком настойчив? Нарушил хрупкое равновесие природы? Получается, он построил жизнь на контроле, но потерял его в самом важном.       Салон машины наполнился его запахом, но то был не привычный аромат кедра и снега. Скорее пародия на него. Он проветривал окно, но врывающийся ледяной воздух лишь раздувал внутренний пожар.       Чон представлял его ярко, в мельчайших деталях, которые резали сознание, как битое стекло: Тэхён, один, на каталке под ослепляющим лампами. Его длинные, красивые пальцы, цепляющиеся за холодные поручни, широко распахнутые глаза полные того же немого ужаса, что был у него самого тогда… в дыму театра много лет назад.       «Где ты? — будто бы спрашивал этот взгляд. — Ты же обещал защищать, сказал, что никогда больше не дашь мне почувствовать себя ненужным».       Чонгук давил на газ ещё сильнее, словно физическая скорость могла обогнать его вину. Клиника возникла впереди горой. Он бросил машину у самого входа, игнорируя крики охранника, и ворвался в здание. Приёмное отделение встретило его голосами и скоплением людей. Разгорячённое, дикое лицо, растрёпанные волосы и дорогой смятый костюм привлекли внимание дежурной медсестры.       Она преградила ему путь довольно профессионально.       — Вы — родственник пациента? — Вопрос, простой и логичный, стал последней каплей.       В Чонгуке что-то сорвалось. Тот самый, тщательно выстроенный заслон, что сдерживал океан эмоций, рухнул. Мужчина не ответил, а выкрикнул. Голос альфы, всегда такой ровный и властный, вырвался хриплым, надтреснутым рёвом, в котором смешались отчаяние, ярость и мольба.       — МУЖ! — прозвучало так громко, что несколько людей в холле вздрогнули. — Я, МАТЬ ВАШУ, ЧОН ЧОНГУК, АЛЬФА КИМ ТЭХЁНА! ГДЕ ОН?! СКАЖИТЕ МНЕ, ГДЕ ОН, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!       Чонгук кричал не на неё, а возмущался на судьбу, на боль и на свой же собственный страх. Его глаза, широко раскрытые, налились кровью так, что не было и тени привычной ледяной сдержанности. Только голая, первобытная паника самца, чья пара и детёныш в опасности.       Медсестра отступила на шаг, но её лицо не изменилось. Оно даже смягчилось. В её профессии приходится видеть и принимать многое. Каждый день в этих коридорах происходят истерики, слышны гнев и отчаяние. Девушка мгновенно опознала не угрозу, а боль.       — Успокойтесь, пожалуйста, — сказала она твёрдо, но без упрёка. — Идите за мной. Пятый этаж, родильное отделение, ваш муж уже в предродовой палате. С ним врачи, и они уже делают всё, что нужно.       Она повернулась и зашагала к лифтам, не оборачиваясь, будучи совершенно уверенной, что он последует за ней. Чонгук, сражённый собственным взрывом и её спокойствием, на секунду застыл. Воздух вырвался из его лёгких с шумом, как из пробитого мяча, со свистом. Дрожь, которую он пытался задавить гневом, накрыла его с новой силой. Чонгук сглотнул ком в горле и, пошатываясь, бросился за белым халатом, исчезающим в лифте.       В эти несколько секунд в кабине при подъёме на этаж, с ним случилось странное затишье. Теперь ему нельзя было сломаться, альфа должен быть сильным для своего омеги и их ребёнка. Он выдохнул, прекрасно понимая, что паника ему не поможет, вытер ладонью лицо, сделал ещё один глубокий вдох, пытаясь собрать осколки своего самообладания в нечто, хоть отдалённо напоминающее опору. Коридор пятого этажа вытянулся перед ним, белый, бесконечный и тихий, только в конце него была дверь, за которой решалась его судьба. Буквально вопрос жизни и смерти.       Пол блестел стерильным глянцем, отражая холодный свет люминесцентных ламп. Запах антисептика перебивался сладковатым, медовым ароматом, очень знакомым и чужим одновременно. Феромон Тэхёна, но искажённый адреналином, болью и чем-то… новым, животным, первобытным.       «Запах рождения», — Чонгук шёл, и его ноги, такие уверенные на паркете залов заседаний, теперь стали ватными и непослушными.       Альфа шёл на звук и на приглушённые стоны, доносившиеся из-за двери с цифрой «5». Не громкие крики, а тихие, сдавленные рыки, от которых кровь стыла в жилах. Он так мучался неизвестно сколько времени, будто прошла вечность.       «Тэхён, наверное, кусал губы, чтобы сдержаться и не закричать», — успел подумать Чон, как вдруг дверь приоткрылась, пропуская врача в зелёном халате.       Чонгук метнулся вперёд, и их взгляды встретились. Врач, уставший, но спокойный, молча кивнул и жестом пригласил зайти.       Палата оказалась не такой, как он представлял в своих кошмарах. Помещение оказалось тёплым, даже уютным. Приглушённый свет, тихая музыка, доносящаяся откуда-то, в центре возвышалась кровать, а на ней… Тэхён. Омега лежал, бледный, как простыня под ним. Его светлые волосы вымокли от пота и даже прилипли к вискам, ко лбу, где блестела испарина. Глаза сейчас закрыты, губы же чуть приоткрыты в беззвучном, тяжёлом дыхании. Парень выглядел очень хрупким, почти прозрачным, как фарфоровая кукла.       У Чонгука перехватило дыхание. Вся его ярость, весь страх и паника, что гнали мужчину сюда, внезапно разбились об эту картину тихого страдания. Он, шатаясь, как пьяный, приблизился и рухнул на колени у кровати. Его большая, сильная рука накрыла изящную, холодную и влажную руку Тэхёна.       Прикосновение подействовало подобно электрическому разряду, так, что Тэхён вздрогнул и открыл глаза. В них была бездна боли, измождения и физической усталости, но Чонгук увидел нечто, что сломало его окончательно. Там во главе всех чувств стояло спокойствие, более чем глубокое, почти неземное. Омега слабо сжал большие холодные пальцы в ответ.       — Ты… приехал, — выдохнул он, хриплым, сорванным голосом без упрёка, только с облегчением. — Всё хорошо. Слышишь? Всё… хорошо.       Такие простые слова стали невероятным магическим заклинанием. Тэхён, который только что находился в самой гуще боли, успокаивал своего альфу. Тот прижал его руку к своему лбу, к своим губам, бормотал при этом ещё что-то бессвязное, молящее, обещающее.       — Держись… цветок мой, я здесь, я с тобой, прости меня. Прости, всё будет хорошо, я обещаю, я всё сделаю, только держись… — причитал Чонгук и даже не заметил, как его снова затрясло от переизбытка эмоций.       Врач вернулся и принялся спокойно давать указания. Акушерка мягко подбадривала. Всё началось очень быстро, процесс буквально был стремительным и ошеломляющим. Чонгук переоделся в халат и всё время не отрывал взгляда от лица любимого. Он видел, как тот весь сжимается от новой схватки, как губы белеют, когда он их сжимает. Снова и снова на лбу выступали капельки пота, пока омега держал руку своего альфы. Чонгук искренне желал передать ему свою силу, дыхание и жизнь. Потому что чувствовал себя сейчас максимально беспомощным. Вся его власть, деньги, влияние просто превратились в пыль перед этим простым, древним чудом.       После этой продолжительной борьбы наконец-то… раздался не громкий и пронзительный, а тихий, чистый, живой крик. Он прозвучал, как первый аккорд самой прекрасной симфонии в мире. В ту же секунду время остановилось. Акушерка сделала всё необходимое, и через мгновение врач положил на обнажённую грудь Тэхёна крошечный, завернутый в белую с розовой полоской пелёнку свёрточек.       — Поздравляем, — сказал врач, и в его усталом голосе прозвучала улыбка. — У вас омега. Совсем маленькая, но она настоящий боец. Все показатели в норме, здоровый ребёнок, пусть и немного ранний.       Чонгук не слышал. Он смотрел на хрупкое, сморщенное личико цвета слоновой кости, на крошечный носик-пуговку и полуприкрытые веки с длинными, влажными ресницами. Тонкие, идеальные пальчики, один из которых уже инстинктивно обхватил палец Тэхёна, лежавший рядом. Неземное создание, настолько совершенное в своей миниатюрности, в своей хрупкой жизненной силе.       Потом Чон посмотрел на супруга, тот устало опустил голову на подушку, но его глаза, полные слёз, были прикованы к ребёнку. В них не было боли, только всепоглощающее облегчение и любовь. Она была настолько чистая и сильная, что, казалось, наполняла собой всю комнату, уничтожая остатки страха. Тэхён улыбнулся, пусть слабо, но то была самая красивая улыбка, которую Чонгук когда-либо видел. Тогда в нём самом что-то прорвалось.       Сначала он просто почувствовал жар за веками, а потом горло сжалось так, что стало больно дышать. В конце концов по его щекам покатились слёзы. Они текли молча, без всхлипов, просто струились, как капли дождя по стеклу.       Альфа не пытался их сдержать. Да если честно, и не мог. Он припал лбом к их с омегой сплетённым рукам, к той маленькой ручке их дочери между ними. Его могучие плечи затряслись. Не слёзы слабости, а наконец-то многолетний груз страха потерять или не уберечь выходил наружу. Можно было больше не бояться остаться одному в дыму. В одно мгновение всё лопнуло в одном солёном потоке. Теперь наступил момент благодарности Вселенной, судьбе, Тэхёну, который прошёл через подобное и подарил ему настоящее чудо.       Слёзы человека, который наконец-то понял, что получил в дар не обязанность, не наследника для империи, а нечто неизмеримо более важное. Хрупкое, бесценное чудо новой жизни. В его существовании спустя годы появилась бесконечная любовь к человеку, который лежал рядом, всё ещё держал его за руку и смотрел не с осуждением, а с тем же самым, бездонным пониманием и нежностью.       Они остались втроём в тёплой, тихой палате. Два взрослых мужчины и маленькая девочка, чей первый крик навсегда стёр из мира тень старого Чонгука и открыл новую, бесконечно светлую страницу.       Со временем тишина в пентхаусе стала совсем иной. Какой-то насыщенной, живой, наполненной мягкими звуками нового быта. Тихое посапывание малышки доносилось из радионяни, оставленной на журнальном столике. Тэхён шёпотом нежно пел колыбельную. В комнате пахло молоком, детской присыпкой и тёплым, цветочным ароматом омеги, в котором теперь чувствовалась нота умиротворения.       Чонгук наблюдал за этой картиной из кресла, не вмешиваясь, а просто впитывал её, как антидот против всех ядов прошлого. На коленях у Тэхёна, прикрытая мягким пледом, спала малышка. Её крошечное личико всегда оставалось безмятежным, а маленькая рука с невероятным доверием лежала на груди папы. Невероятный островок абсолютного мира.       Внезапно раздался звонок домофона. Резкий и чужеродный. Чонгук заметил, как Тэхён вздрогнул и инстинктивно прикрыл ребёнка. Омега сам подошёл к панели и увидел на камере её фигуру. Мать. Строгая, но какая-то съёжившаяся, в тёмном пальто.       — Впусти её, — тихо сказал Чонгук, оборачиваясь к Тэхёну. — Это я пригласил твою мать. Я думал… нам нужно это, чтобы закрыть дверь в прошлое навсегда.       Омега ничего не ответил, а лицо застыло маской, только в глазах мелькнула не паника, а глубокая, взрослая усталость. Он лишь крепче прижал к себе дочь.       Ким Соён вошла в гостиную, и её взгляд мгновенно зацепился за Тэхёна с ребёнком на руках. Что-то дрогнуло в её безупречно сдержанном лице. Там пронеслась тень боли, стыда и невероятного сожаления. Она постарела, но не годы сделали это, а груз того выбора, что она сделала когда-то в декабре.       — Садитесь, — практически приказал Чонгук, голос был нейтральным, но не враждебным.       Он остался стоять у камина, создавая нейтральную территорию — зону баланса. Она села на краешек дивана, не снимая одежду, словно не рассчитывала задержаться. Её руки, лишённые сегодня массивных колец, беспомощно теребили сумочку.       — Я не буду просить прощения, — начала она без прежней стальной оболочки, потому звучала уже хрупко и устало. — Слова ничего не изменят. Я пришла, чтобы… ты знал… Я здесь не для оправдания, а для понимания.       Она смотрела не на Чонгука, больше на Тэхёна, вернее, на спящий комочек в его руках.       — Предприятие твоего отца было не просто на грани краха. Оно уже тонуло, там были не просто долги… Люди. Опасные люди с очень конкретными угрозами не только относительно бизнеса. Вообще угроза была для Сохи, а ему тогда было десять.       Она сделала паузу, глотая воздух.       — Сначала появился первый «выход». От этих же людей поступило предложение. Старый, влиятельный альфа, который соглашался решить все проблемы в обмен на тебя. Его условия были… унизительными. Ты стал бы не мужем, а игрушкой. Я видела, как он смотрел на тебя на той злополучной встрече. То был взгляд не на человека… — её передернуло.       Тэхён закрыл глаза, его пальцы бессознательно погладили дочь по спинке. Старая боль, знакомая и горькая, поднялась из глубин, но теперь она была приглушена теплом маленького тельца у груди.       — Тогда, — продолжила Ким Соён, — появился Чон Чонгук, через общих знакомых. Его интерес был холодным, деловым, знаешь, без… пошлости и голода. Он изучал тебя как актив, а не как добычу. О нём говорили, что альфа безжалостен, холоден, но честен, не нарушает договорённостей. Для меня, выбирающей между пропастью и лезвием ножа… он казался тем самым лезвием… таким чистым, острым, но предсказуемым. Я думала и надеялась, что в его мире, в этой крепости его контроля ты хотя бы будешь в безопасности. Физически с тобой точно ничего не случится. Я была уверена в том, что это лучше, чем отдавать тебя на растерзание тому… другому. Я продала тебя, сын мой. Осознанно. Чтобы спасти твоего брата, остатки репутации отца и… дать тебе шанс. Шанс маленький, страшный, но я вынужденно оттолкнула тебя от одного края пропасти, чтобы ты упал в объятия ледяного озера — Чон Чонгука. Правда верила, что он, по крайней мере, не сожрёт тебя заживо.       Женщина умолкла, а во взгляде была горечь истины, ничем не приукрашенной, и оттого страшной. Тэхён смотрел не на мать, а на лицо дочери. На её невинность и беззащитность. Омега представил себя на месте матери, и увидел своего маленького брата под угрозой того, что его заберут. Представил собственную безысходность и понял, что его так долго лелеемая ненависть на самом деле была необоснованной. Правда заключалась в безумной, отчаянной любви, искажённой обстоятельствами до неузнаваемости.       — Я не прощаю тебя, — сказал Тэхён тихо. — Потому что прощение подразумевает, что ты его просишь, а я должен забыть ту боль, то чувство, что я для вас разменная монета. Я не забыл, и, наверное, никогда не забуду полностью…       Омега, наконец, поднял взгляд на мать.       — Всё равно я не понимаю выбор между чумой и холерой, но теперь прочувствовал твою панику за сына, который ещё ребёнок. К тому же, мне бы не хотелось, чтобы моя дочь росла, не зная свою бабушку. Не хочу, чтобы эта цепь обид и боли тянулась дальше. У неё, — он кивнул на спящую малышку, — должно быть больше любви в жизни, а не меньше.       Не прощение, но перемирие. Лучшее решение: остановить войну, потому что на кону теперь была не обида, а будущее его ребёнка. Получился пакт не слабости, а невероятной, зрелой силы. Ким Соён кивнула и посмотрела на внучку. В её глазах было столько тоски и надежды, что ей стало трудно дышать.       Чонгук, всё это время был немым свидетелем, но теперь сделал шаг вперёд. Его присутствие было не угрожающим, но важным в их отношениях. Именно Чон должен был поставить точку в семейных разборках семьи Ким.       — Чашку чая, мама Тэхёна? — спросил альфа просто.       Не «госпожа Ким», а «Мама Тэхёна», не жест великодушия патриарха, а последний ключ, который он вручил омеге, чтобы тот сам мог решить. Либо повернуть его в замке прошлого и навсегда запереть ту боль, либо оставить дверь приоткрытой, чтобы сквозняк отравлял их новый дом.       Тэхён посмотрел на супруга, потом на мать, потом снова на дочь. Затем тихо, почти шёпотом, сказал:       — Да, останьтесь на чай. — Всего четыре слова, но в них было целое будущее, где у маленькой омеги будет бабушка.       Такое, в котором боль прошлого не будет передаваться по наследству, а крепость окончательно превратится в дом, двери которого смогут открываться не только для избранных, но и для тех, кто когда-то ошибался, если они приходят с миром.       Альфа встретился взглядом с омегой и увидел в нём не рабскую покорность судьбе, а мудрое, добровольное принятие. Чонгук понял, что его любимый муж вырос в нечто большее, в равного партнёра их общей жизни.       «Это самое большое чудо из всех», — Чонгук подошёл и поцеловал супруга в макушку.

***

      Пентхаус спустя год изменился. Тэхён часто что-то пёк, осваивая тот самый подаренный когда-то набор. Дизайнерский минимализм сдался под натиском жизни с омегой. На полированном столе из обсидиана теперь лежал розовый силиконовый прорезыватель, у камина громоздилась мягкая горка разноцветных кубиков, а на идеально гладком полу неизменно находилась хотя бы одна забытая плюшевая игрушка.       Чонгук вернулся вечером, первым делом скинул строгий пиджак и пошёл на звук голосов и смеха. Дочь стала солнцем, вокруг которого вращалась вся их вселенная. Она была живым воплощением того чуда, которое они когда-то боялись совершить. Её смех всегда был звонким и беззаботным. Для холодного в прошлом альфы она стала самой прекрасной музыкой, которая с успехом плавила остатки его ледяных стен.       Чонгук был человеком, чьё слово заставляло трепетать целые корпорации. Сейчас он ползал по ковру на четвереньках, изображая медведя, чтобы услышать её счастливый визг. Сильные, привыкшие подписывать многомиллионные контракты пальцы, с невероятной нежностью застёгивали крошечные пуговицы на её комбинезонах или бесконечно собирали и разбирали башню из кубиков, которую она с восторгом разрушала.       Когда её маленькая, тёплая ладонь хватала его указательный палец, у него в груди растекалось что-то тёплое. Такое, от чего Чон лишь глупо улыбался. Сейчас альфа был счастлив по-настоящему, до дрожи в пальцах.       Однажды вечером он стоял на кухне и наблюдал за тем, как Тэхён, напевая что-то под нос, мыл посуду. Альфа почувствовал странное ощущение. Он обнял мужа сзади, прижался подбородком к его плечу, вдохнул знакомый цветочный аромат, смешанный теперь с лёгкой, домашней сладостью.       — Наша малышка… совершенство, — тихо начал Чон, только слова давались нелегко, точно он признавался в чём-то запретном. — Правда, когда я смотрю на неё… я иногда думаю о наследнике. Об альфе.       Чонгук почувствовал, как Тэхён замер на мгновение, но не напрягся.       — Не для дела, — поспешил добавить Гук, прижимаясь к мужу крепче, как будто искал в нём защиты от собственных мыслей. — Для семьи, чтобы был кто-то… кто будет защищать сестрёнку, заботиться о ней, когда нас не станет. Это… эгоистично?       Альфа замолчал, а омега медленно вытер руки, обернулся в его объятиях. Красивые глаза, такие тёплые и глубокие, изучали лицо Чонгука. Он поднял руку и коснулся его щеки, провёл большим пальцем по скуле.       — Не волнуйся, — сказал Тэхён мягко. — Я всё понимаю. Желание продолжить династию и род. Оставить после себя не просто память, а любовь. Но…       Супруг прикоснулся лбом ко лбу любимого.       — Давай не будем торопить судьбу, ведь у нас есть время и наша омежка. Да, а ещё есть мы.       Это «мы» успокоило тревожный рой мыслей, и альфа кивнул, затем ласково поцеловал омегу в макушку. Судьбу не торопили, пара наслаждалась тем, что у них было.

***

      Ровно год спустя Тэхён стоял у того же панорамного окна в гостиной. За стеклом тихо падал первый снег. Крупные, пушистые хлопья сегодня были похожи на те, что кружили в ночь их первого настоящего разговора на балконе.       Тем временем в доме царила мирная тишина. Малышка после прогулки сладко спала в своей комнате, укрытая одеялом с вышитыми на нём звёздами.       Сам омега в руках держал тест, на котором отчётливо виднелись две яркие, чёткие полоски. Они даже напомнили ему смайлик. Потому Тэ сначала смотрел на них, а потом на своё отражение в тёмном стекле. Лицо, на котором расцветала до слёз радостная улыбка. Парень положил руку на ещё плоский живот, туда, где, как подтвердил утром врач, уже билось новое, крошечное сердце.       «Торопишься, — мысленно обратился он к тому, кто был внутри. — Хочешь поскорее к нам?»       В этот момент из кабинета вышел Чонгук. Словно что-то почувствовал, а потому искал взглядом супруга. Строгое лицо альфы смягчилось, как только он увидел силуэт у окна. Чон бесшумно подошёл сзади, обнял руками его талию и прижался губами к его шее.       — Что тут у тебя? Задумчивый такой, — прошептал он, а голос при этом имел сонно-ласковый оттенок.       Тэхён не сказал ни слова, а просто взял руку Чона, лежавшую у него на животе, и вложил в неё тест. Затем повернулся, чтобы запечатлеть в памяти выражение лица мужа. Чонгук посмотрел на пластиковую палочку. Сначала без должного понимания, потом пристальнее. В конце концов дыхание альфы остановилось, время в роскошной гостиной замерло, сжалось в точку вокруг этого маленького предмета. Чонгук поднял глаза на Тэхёна. Те самые огромные, тёмные и полные того же немого, оглушённого изумления.       — Правда? — выдохнул Гук одно-единственное слово, в котором поместился целый остров надежды, страха и невероятной любви.       Тэхён кивнул, а собственные глаза сразу наполнились влажным блеском.       — Врач подтвердил сегодня утром, — его голос дрогнул. — Маленький альфа-наследник, кажется, действительно очень спешит. Хочет встретить следующее Рождество уже с нами.       Больше ничего не нужно было говорить. Чонгук издал сдавленный звук, похожий на рычание, смешанное со стоном. Альфа на радостях притянул омегу к себе, крепко, но бережно обхватил его, немного опасаясь раздавить. В то же время хотел вобрать в себя его феромон, спрятать от всего мира. Чон зарылся носом в волосы, а плечи под дорогой тканью рубашки снова содрогнулись. Он не плакал, как тогда в госпитале, но глаза блестели от влаги. Глаза человека, который получил всё, о чём даже боялся мечтать.       Они стояли так, обнявшись, у окна, рассматривая, как снег укутывал спящий город. Он покрывал крыши, машины, деревья в парке, стирая границы, смягчая углы. Такая погода определенно обещала чистоту и новое начало. Мир за окном, что когда-то был чужой, холодный и пугающий…       Стал миром, который они построили сами, кирпичик за кирпичиком, из обломков принуждения, страха и одиночества. Пара выстроила его не из стекла и бетона, как их дом, а из доверия, прощения и ночных разговоров. Туда же можно добавить утренний кофе, первый крик дочери и биение новой жизни под сердцем Тэхёна.       На полке позади, в самом центре этого дома, среди растущей коллекции детских фотографий, лежали два бесценных артефакта. Потрёпанная рождественская открытка, как символ тепла, которое когда-то было утрачено. Рядом же устроилось крошечное пряничное сердечко, теперь бережно убранное в коробочку. Оно же стало символом бунта.       Снег за окном всё падал, запечатывая этот момент в вечность. Конец одной истории, и бесконечное, светлое начало другой.       Всё только начиналось…