Лад из обломков гнева

— Христом Богом заклинаю тебя, Флориан, успокойся! — рычал недовольно Глюк, расхаживая вдоль просторной, теплой гостиной, пока за окном протяжно завывал ветер, словно вторя его раздражению. Обеспокоенный Гассман бродил за ним следом тенью, с самого утра чувствуя напряжение супруга: накануне их милый Тонито, весь рассыпаясь в извинениях и мольбах, попросил некоторое время присмотреть за его детьми, пока он с Вольфгангом отлучится на пару часов, поскольку у Томаса возникли проблемы со здоровьем. И нет, нет, конечно в этом не было никакой проблемы — они любили своих внуков всем сердцем, правда до этого момента Кристоф только лишь слышал о них, в отличие от своего мужа. Когда Сальери впервые заявился на порог их дома под руку с Моцартом, Глюк был уверен, что сожжет все дотла, после чего выбросит мальчишку на другой конец Австрии, а еще лучше — на другой конец света. Кристоф отчетливее всех помнил все те проблемы, которые им доставляли Моцарты, начиная от старшего и заканчивая этой безумной бестией… Глюку стоило немало трудов добиться того, чтобы оба Моцарта не причиняли его сыну неудобств. А теперь вдруг этот «Леопольд-младший» стоит под руку с его Тонито и ожидает, что в доме его встретят с распростертыми объятиями? Конечно, Кристоф, поддавшись своей натуре, вспылил, наговорил много глупостей, и Сальери с Гассманом пришлось его буквально оттаскивать, чтобы тот не разорвал испуганного до седых волос Вольфганга. Между криками Флориан с трудом дал благословение со своей стороны и пообещал поговорить с Антонио об этом лично, в более спокойной обстановке, после чего двое влюбленных поспешно скрылись из отчего дома. Кристоф долго, мучительно ворчал, проклиная и доверчивого Тонито, и назойливого Вольфганга, и даже собственного мужа за то, что он не позволил расправиться с Моцартом на том самом месте. Тем не менее, долго злиться на сына он не мог, особенно на то, что так дорого ему сердцу, поэтому — пускай и запоздало — дал и свое соглашение, пускай скрипя сердцем. И теперь, спустя столько лет, Глюк наконец дошел до того, что был готов вновь увидеться с Моцартом лицом к лицу, и заодно наконец познакомиться с собственными внуками. Тем не менее, Флориан в этом был не так уж уверен. — Я спокоен, Кристоф, я спокоен, мне не о чем волноваться. — бормотал Гассман, как мантру, одновременно с тем поглаживая могучую спину мужа, словно пытаясь усмирить дикого зверя. — Но прошу, послушай… — Глюк вздохнул, опускаясь в свое кресло и морща нос. — Я знаю, что у вас с Вольфгангом не самые теплые отношения… — А что, мне надо было в ноги ему кланяться, что он столько лет… — И я понимаю, почему так сложилось… — тут же перебил его Флориан, мягко сжимая пальцы на плече мужа. — Только давай не при детях, об этом молю тебя я с Тонито. Ты видишь его как давнего соперника и врага для Антонио, но для них он — отец, и они явно не поймут, почему их родной дедушка настолько не любит одного из их родителей… Пожалуйста, Кристоф. Глюк на мгновение задумался, и перед его глазами всплыли воображаемые, расплывчатые лики внуков. Все, что их объединяло — бесконечный страх, пока они смотрели, как дедушка в ярости кричит на отца. И в ответ на слова Флориана он лишь устало прижался виском к его теплой ладони, выражая свое молчаливое согласие подыграть. Спустя полчаса наконец раздался стук в дверь. Стоило лишь приоткрыть, как четыре мальчишки, припорошенные сверху снегом, словно четыре воробушка, ввалились внутрь, пытаясь отряхнуться. — Ach, moji milí, milí, umrzli jste? Svlékněte se, pomůžu vám… — Флориан весь расцвел, заулыбался, видя, как в ответ на его слова к нему приподнимаются четыре прекрасных пухлых личика. Впрочем, в помощи нуждался только малыш Ксавьер: Гассман осторожно помог мальчику выпутаться из собственного фрака, пока Людвиг вешал кофточки своих братьев. И, наконец, вслед за детьми в дом вошли Антонио с Вольфгангом. — Тонито! Как давно я тебя не видел. — обойдя Франца, Флориан тут же нежно обнял сына, прижимая его к своей груди. Сальери, весь розовощекий от мороза, крепко обнял отца за спину, негромко смеясь. — Полно вам, padre, я же совсем недавно заходил, чтобы забрать партитуры… Людвиг, прошу тебя, сначала сними обувь, иначе снег будет во всем доме. — мягко попросил Сальери, и Бетховен, кряхтя что-то себе под нос, послушно принялся снимать свои сапоги с недовольным кряхтением. Моцарт позади явно пытался стать частью мебели, усердно не глядя в их сторону, поэтому очень удивился, когда Флориан, слегка неловко ему улыбаясь, протянул руку для рукопожатия. — Здравствуйте, Вольфганг. Рад видеть вас в хорошем здравии. — Аэ-э… — протянул Моцарт удивленно и запоздало ответил, весь расцветая на глазах. — Взаимно, герр Гассман. Поздравляю с успешной постановкой «Графини». За то время, пока они обменивались любезностями и формально-неформальными фразами, в прихожей наконец показался и сам Глюк. Возраст отражался в его глазах и том, с каким усилием он опирался на свою трость. Тем не менее, опустив взгляд на внуков, его лицо тут же смягчилось, приобрело мягкие черты; что же, хотя бы внешне почти все из них пошли в Тонито. — Vater! — тут же с восторгом воскликнул Антонио, протягивая к отцу руки, и Кристоф расплылся в улыбке оскале, одной могучей рукой прижимая к себе сына и трепля его смольные кудри. — Как я рад вас видеть! Как ваша нога? — Ай, еще сто лет проживу, на юбилее плясать во всю буду. — басисто захохотал он, пару раз хлопнув Сальери по спине. Но, стоило ему поднять голову и увидеть Моцарта, застывшего, как кролик перед удавом, брови его свелись к переносице, а челюсть едва заметно поджалась. «Ради внуков и Тонито», — прозвучал в голове молебный голос Флориана, и Кристоф с трудом кивнул. — Герр Моцарт. Вольфганг не удосужил его ответом, всем своим видом показывая, что сам не рад этой встрече, и наклонился, чтобы помочь Францу с пуговичками. Напряжение трещало надвигающейся грозой, но Глюк вовремя отвернулся обратно к сыну, сильнее опираясь на трость. Когда мальчишки оказались полностью раздеты от верхней одежды, Гассман повел их всех в гостиную, а Антонио в бесконечный раз повторял одно и то же: — Мы постараемся вернуться как можно раньше… В случае чего, за ними приедет Вольфганг. Правда, благодарю вас, вы меня очень сильно выручаете… — Сальери в последний раз крепко-крепко обнял отца, зарывшись лицом в сильное плечо, как любил делать в детстве, и они с Моцартом наконец уехали, закрыв за собой дверь. Когда Кристоф вернулся обратно в гостиную, он застал супруга в окружении их внуков: Франц с Карлом сидели по одну сторону, а Ксавьер прижимался с другой; Людвиг же стоял возле кресла, облокотившись на него плечом и наблюдая за всем поверх головы дедушки. — Это правда первые работы папы Антонио? — восхищенно ахал Ксавьер, разглядывая рукописные ноты «Армиды», которую Флориан хранил рядом со всеми остальными партитурами. Даже после переезда Сальери не забрал эти ноты с собой, а, поддаваясь внутреннему порыву, оставил в отчем доме. Лишь пару раз просил их «на время», чтобы отправить в печать. И Гассман, пускай никогда не говорил этого вслух, был сыну за это благодарен. Эти ноты были теплым воспоминанием, хранившем на себе юную пылькость их Тонито. — О да. Мне тогда пришлось ненадолго уехать из города, а когда вернулся, то вдруг обнаружил вот это. Очень смело было вашему дедушке предложить Тонито такую оперу. — Флориан повернулся через плечо и улыбнулся мужу с искрой в глазах, в ответ на которую Глюк хрипло рассмеялся, ловя на себе взгляды всех четырех внуков. — Не вижу ничего плохого в «Армиде», meine Liebe. Ваш дед просто слишком переживал за него, боялся, что «трудно-трудно, рано-рано», а отец-то ваш меньше, чем за год написал, правда перед этим пришлось сначала удовлетворить чью-то жажду в итальянской опере. — Гассман смущенно от него отмахнулся, и послышались приглушенные детские смешки. Весь оставшийся вечер Флориан вместе с Кристофом были окружены непрекращающимся детским гамом. Мальчишки не могли насытиться осознанием того, что наконец-то могут полноценно провести время со своими дедушками и расспросить их про отца, про его детство и юность, про то, как родители познакомились и… — Это правда, что вам не нравится наш отец? — вопрос Людвига разрезал мирную атмосферу, а серьезные, даже возмущенные глаза вперились в Глюка прожигающими стрелами. Остальные мальчики испуганно смолкли, не понимая, в какой момент мирный и веселый разговор приобрел такие краски, а Флориан попытался тут же замять этот вопрос и уже потянулся к Бетховену, как вдруг Глюк ответил спокойно и честно. — Да. Он сам тебе рассказал? — Нет, я слышал их разговор перед тем, как нас привезли к вам. — с той же откровенностью ответил Людвиг, и Гассман застыл, удивленно переводя глаза с супруга на внука; вторя его движениям, взгляды метались и у младших мальчиков, которые смолкли, боясь издать лишний шум. — Отец не хотел приезжать сюда и просил папу, чтобы тот сам нас привез, а он бы мог подождать на улице. У вас с ним был конфликт? Это из-за него вы ранее не хотели нас видеть? Этот смелый, упертый мальчик вызвал теплую симпатию в груди Глюка. В этих резких вопросах он видел самого себя в молодости, такого же прямолинейного и желающего добиваться честных ответов. Хотелось сказать все, как есть, как Кристоф по-настоящему относится к Моцарту, и Бетховен бы наверняка понял и не стал бы осуждать. Но его взгляд упал на младших внуков, которые глазели на него, ожидая. Они впитают все, как губки, и примут это за правду. И тогда каким же дедом он будет? Любым, но явно не хорошим. — У нас с вашим отцом в прошлом были большие разногласия по работе, точно так же, как и с вашим папой. Мы мало ладили. — Глюк внимательно подбирал слова, которые собирался произнести, и переводил глаза с одного на другого. — И когда Тонито вдруг пришел вместе с ним, я не знал, как реагировать, и мне нужно было время. Много времени. Произносить вслух и признавать это все оказалось намного труднее, чем он ожидал. Глюк вздрогнул, почувствовав, как поверх его ладони легли теплые пальцы мужа, и Гассман улыбнулся ему теплой, благодарной улыбкой. Людвиг призадумался, а после все же кивнул, довольный таким ответом. Спустя пару часов, когда на улицах уже сгущались сумерки, за детьми приехал один лишь Вольфганг, неловко прятавший взгляд от родителей мужа. Кристоф простился с внуками еще в гостиной, пока не находя в себе сил встретиться с зятем наедине без сына, но то, как тепло его обнял каждый из мальчиков на прощание (даже вечно скупой Людвиг позволил себя приобнять, расплывшись в слабой улыбке), дало ему еще один повод к попыткам растопить собственное неприступное сердце.