daddy's home

      Мама счастлива.       Гвен счастлива.       Финни счастлив?       Разумеется, ведь как может быть иначе — они живут в новом доме, мусорка не набита бутылками из-под спиртного, больше не приходится прятаться за наушниками от криков, счета не копятся на тумбочке, а мама не плачет тайком, думая, что они не замечают.       Но они замечали и плакали тоже, беспомощные и потерянные, не представляющие, как исправить ситуацию, как починить отношения между мамой и папой — пока мама всё не исправила сама, собрав вещи и подав на развод, чтобы спустя несколько месяцев выйти замуж снова, переехать в светлый дом на другой улице и устроиться учительницей в школу, как всегда мечтала.       Альберт Шоу — идеальный мужчина, идеальный муж, идеальный отчим, как может быть иначе, ведь он улыбается соседям, прилежно стрижёт газон, убирает за своей собакой после прогулки, подрабатывает фокусником на детских мероприятиях, выпивает не больше двух бутылок пива в сутки, прилично зарабатывает, никогда не кричит и не поднимает на маму руку, даже ходит с ними в церковь по воскресеньям, хотя и не верит в Бога. Мама, кажется, любит его, искренне счастливая, знающая Альберта ещё с подросткового возраста, когда они вместе работали в христианском лагере, и это создаёт между ними особую связь, какое-то понимание, единение — они шутят и обсуждают только им понятные вещи, и Финни очень давно не видел маму настолько расслабленной и радостной.       Это здорово, и Гвен хихикает, когда Альберт показывает ей карточные трюки — он учит её крутить монетку по пальцам, а она дарит ему браслет из бисера, который он носит, не снимая.       Всё идеально, разве нет? Так, как они всегда мечтали, так, как бывает у других, но Финни жмётся к развалившемуся на его кровати Самсону и неотрывно смотрит на дверь, ощущая, как крутит кишки.       Зайдёт или не зайдёт?       Финни должен быть счастлив, и он счастлив — Альберт не ругается, спрашивает, как у него прошёл день, помогает с уроками, учит мелким ремонтным работам по дому, покупает виноградную газировку, помнит, какую еду он любит, водит его в автокинотеатр, ходит на каждую бейсбольную игру, разрешает ночевать у Робина и обещает научить водить, когда он чуть подрастёт.       Разве не о таком отце мечтают все дети? Внимательный, заботливый, мягкий, любящий — Гвен в восторге, мама в восторге, Финни тоже.       Большую часть времени.       Наверное.       Ведь когда солнце ярко светит, то всё хорошо, всё отлично, Финни смеётся, улыбается, подставляется под ладонь, ласково перебирающую кудряшки, упрашивает научить его фокусам и ходит вместе выгуливать Самсона в парк.       И Альберт никогда, ни разу за эти месяцы не наорал и не ударил, сколько бы Финни не шумел, не разбивал посуды и не портил ужин. Альберт просто нежно улыбается, посмеивается и обещает, что никому не расскажет об этих маленьких ошибках, что это будет их маленький секрет — и держит слово, и помогает всё исправить, и маленьких секретов на двоих у них столько, что Финни начинает казаться, будто они с Альбертом живут отдельной второй жизнью. Только они, без Гвен и мамы, и между ними столько разных моментов, про которые никто, кроме Самсона, не знает, что Финни рвётся на части — жить на две семьи очень тяжело.       Иногда он говорит что-то, но понимает его только Альберт — потому что они почти всё время вместе, потому что Альберт знает про него абсолютно всё, подмечая каждую мелочь, на которую даже он сам не обращает внимания. Потому что у Финни такое чувство, будто Альберт знает его очень долго, гораздо дольше, чем этот год, потому что Альберт знает его лучше, чем мама и Гвен, и понимает. Принимает, ни за что не осуждая, не злясь, будто Финни — такой же идеальный ребёнок, как Альберт — идеальный муж.       Это странно, но от этого волнующе щекочет в груди. Впервые он встретил взрослого, который не пытается воспитывать и переделывать его, который просто принимает его таким, какой он есть, и осыпает комплиментами.       Для Альберта он самый красивый, самый умный, самый лучший, самый очаровательный мальчик, и у Финни пылают щёки.       Терренс Блейк за всю жизнь не произнёс и десятую долю тех слов, которые Альберт сказал за год.       Финни нравится, правда нравится, он любит Альберта, он хочет жить с ним и называть папой, он хочет пригласить его на свой выпускной, хочет выбрать вместе первую машину, хочет выкурить под присмотром первую сигарету и попробовать напиться, хочет всего, всей той жизни, которая есть у других и теперь есть у него.       Но только пока не зашло солнце, а мама и Гвен не легли спать.       Потому что тогда Альберт становится чуточку другим, чуточку неправильным, и Финни съёживается в клубок на своей постели каждую ночь, ожидая скрипа двери — зайдёт сегодня или не зайдёт?       Он молится Богу, чтобы не зашёл, но Бог редко его слышит.       Самсон дёргает ушами, но не встаёт, и Финни крепче стискивает его, влажными глазами наблюдая, как Альберт заходит в комнату — его почти не видно, и от этого ещё хуже, ещё страшнее, словно к нему прокрался монстр из детских страшилок.       Но это не сказки, это реальность, и Альберт прогоняет сонного Самсона, и Финни так не хочет, чтобы пёс уходил, оставляя их одних.       Но Самсон — хороший мальчик и слушается своего хозяина, и послушно цокает когтями по полу к дивану в гостиной, своему любимому месту. — Привет, Финни.       По телу пробегает дрожь, пальцы стискивают одеяло до боли в суставах, отчаянно пытаясь удержать его, но чужие руки сильнее и одеяло сминается где-то в ногах, оставляя его без защиты, в одной пижаме с рисунками созвездий и ракет. Его любимая пижама, подаренная Альбертом — потому что Альберт всегда знает, что ему нравится. — Привет, папочка.       Отработанное приветствие, сигнал, что Финни сегодня будет хорошим мальчиком, что всё в порядке, что можно продолжать — Финни мог бы промолчать, разреветься или сказать «не надо», и Альберт бы понял. И принял, потому что он принимает всё, что Финни даёт ему, и ничего бы не было, Альберт бы просто обнял его, прижимая к груди, и укачивал, нашёптывая всякое, пока Финни не уснёт.       Но Финни не хочет быть плохим, не хочет расстраивать Альберта, подарившего им всем счастье, так старающегося ради них, так много отдающего, так любящего его и Гвен, хотя они даже не его дети.       Это неправильный способ, он знает, с Альбертом что-то не так, но ведь у всех есть свои слабости, свои потребности, свои тараканы, верно, и Альберт, и мама всегда говорят, что нужно уметь находить компромисс, идти на жертвы и уступки, чтобы сохранить отношения. Альберт уступает в очень многом, и будет честно, если Финни сделает что-то в ответ — даже если ему страшно и противно, даже если от этого текут слёзы, а груди поселяется непонятное тошнотворное чувство.       Альберт нежно гладит по волосам, склоняясь и целуя в плечо, и ком слёз набухает в горле — ничего не случилось, но он уже готов расплакаться, словно младенец, и ничего не может с собой поделать. Ему не делают больно, никогда, просто трогают и просят трогать в ответ, ничего ужасного, ничего, оставляющего следы, ничего такого — но Финни каждый раз боится, что Альберт захочет чего-то большего, того, о чём болтают парни постарше.       Но даже то, что есть, даже эти прикосновения вызывают муторное гадкое ощущение, которое не смыть горячей водой и мочалкой, которое отказывается уходить. Ощущение, что с ним теперь что-то не так, что внутри что-то сместилось и давит, нарушая работу организма, что внутри что-то растекается мерзкой жижей, заполняя его и заменяя кровь — Финни не понимает, что это и что с этим делать, а Альберт говорит, что это пройдёт, нужно лишь немного потерпеть.       Финни верит — потому что это говорит Альберт, потому что Альберт никогда не сделает ему ничего плохого, никогда не обидит, потому что Альберт обещал, что он будет в порядке, а Альберт не врёт. Он всегда честный, всегда прямой, всегда заботится о Финни, словно настоящий отец, и Финни так хочется, чтобы в графе свидетельства о рождении стояло «Альберт Шоу», а не «Терренс Блэйк», чтобы он был Финни Шоу, а не Финни Блэйк.       Быть может, тогда Альберт не делал бы всех этих вещей — если бы Финни был его настоящим сыном?       Альберт тянет его за руку, вынуждая подняться, и усаживает к себе на колени, лицом к лицу — его тёплые руки скользят кончиками пальцем под кофту, трогая спину, и всё тело невольно покрывается мурашками. Ничего такого не происходит, но Финни кажется, что он сейчас упадёт, и он с силой вцепляется в чужие плечи, пытаясь удержаться.       Ему нельзя падать, он не хочет падать — но Альберт ведь поймает его, как ловит каждый раз, когда случается что-то плохое? — Тшш, всё хорошо, Финни. Тебе нечего бояться — папочка позаботится о тебе.       В этом слове тоже есть нечто не то, нечто неправильное, какой-то полутон, отличающийся от остальных, от того, как другие это произносят, но Финни не улавливает, что именно, и ему просто хочется плакать. Но Альберту не нравится, когда он плачет и капризничает в такие моменты, и Финни закусывает губу, часто моргая — он не должен расстраивать Альберта, ведь тогда Альберт будет недоволен, тогда Альберт будет смотреть на него холодно, почти равнодушно, словно Финни не важен, словно Финни — никто, какой-то случайный мальчишка, забредший в его дом. И Финни будет скучать, тянуться, и ему придётся извиниться, дождаться ночи и показать, как сильно он раскаивается — опустившись на колени и облизав член.       А это отвратительно, а делать это он совсем не хочет, и лучше сразу вести себя хорошо, быть послушным мальчиком — тогда завтра Альберт будет улыбаться, отведёт в парк и купит мороженое. — Я знаю, папочка. Прости. — Тебе не за что извиняться, Финни. Просто доверься мне, хорошо?       Невнятно угукнув, Финни прячет лицо в изгибе шеи под тихий смешок, щекочущий ухо. Альберт так близко, пахнет деревом, чуть-чуть ванилью и стиральным порошком, знакомо, приятно, безопасно, и мышцы расслабляются — ведь это его Альберт, и ничего плохого не случится, его просто немного потискают и отпустят, пожелав сладких снов.       Большие ладони сжимают ягодицы, с нажимом ведут по бёдрам, и дыхание сбивается у обоих — Альберт дышит шумно, тяжело, жарко, Финни слышит его даже сквозь грохот пульса.       Интересно, может ли от такого быть инфаркт?       Пижамная кофта поднимается вверх, Финни ёжится от прохладного воздуха, коснувшегося кожи, но долго мёрзнуть ему не дают, Альберт укладывает ладони ему на бока, оглаживая пальцами тазовые косточки — его рот прижимается под челюстью, мокро целуя, и Финни почему-то чувствует себя очень грязным. Хочется искупаться, но ванну не принять до утра, и ему придётся спать с этим гадким ощущением, глотая горькие слёзы и закусив наволочку, чтобы никто не услышал.       Потому что никто не должен знать о том, что они делают по ночам, ведь это их секрет.       Альберт томно выдыхает, широким жестом мазнув по щеке к виску, и перехватывает его запястье, направляя к своему паху — Финни чувствует горячую твёрдость и вздрагивает, понимая, что сегодня Альберту недостаточно просто смотреть, недостаточно просто трогать, ему хочется взаимности, хочется большего, и Финни кусает губу, послушно расстёгивает джинсы и запуская ладонь в трусы, вытаскивая крупный член.       За прошедшие месяцы он уже выучил, что и как делать правильно, так, чтобы Альберту было хорошо.