Электрошок

      Тело жгло миллионами огненных укусов, будто каждый нерв хорошенько поджарили на огне, а плоть съежилась и обуглилась, как мясо, нанизанное на шампур. Ренфилд изогнулся в спине, силясь продвинуть руку под смирительной рубашкой, хотя бы немного, туда, где нестерпимый зуд от электричества перешел в ожог. Но ему не хватило буквально нескольких сантиметров, на которые его не пускали ремни рубашки. Дьявол. Он не мог сделать ничего с этим мерзким ощущением, хотя, дай ему волю - разодрал бы себе кожу в кровь, чтобы жуткий жгучий зуд закончился. Кровь...       Кровь... Он бы не отказался от глотка крови. Маленького такого глоточка, просто промочить горло, прямо из шеи этой твари, Ван Хельсинга, что посмел тыкать в него электрической палкой, словно в собаку! Ренфилд с остервенением пнул железную раму кровати и зарычал. Он покажет этому уроду в следующий раз, как следует с ним обращаться. Но боль... Сознание скрутило, и мужчина заскулил, уткнувшись щекой в матрас. Слишком опасно. Он не мог ничего сейчас сделать, только ждать и делать вид, будто это поджаривание наживую ему помогло. Всего пара дней этого фарса, вовремя прикушенный язык, и он свободен. Свободен встретить своего Хозяина, когда его нога ступит на землю Лондона. Ренфилд чувствовал, как внутри всё то сжималось нестерпимым холодом, то обдавало жаром, от которого подгибались ноги и поджимались пальцы. Корабль должен был коснуться пристани со дня на день, и ему нужно было быть в порту, когда это произойдёт, любой ценой. Но плоть слаба, и второй раз сбежать он не сможет, Абрахам об этом позаботился.       Зубы сами нашли истерзанную щеку, и Ренфилд укусил её, сглатывая растворяющуюся в слюне кровь, что пропитала рот металлическим привкусом. Нужно было думать, как уговорить доброго доктора-душегуба отпустить его отсюда поскорее, и не с изжаренными мозгами, иначе через несколько дней Ренфилд будет исходить на слюну, чувствуя зов Хозяина и не имея возможности последовать к нему. Это будет хуже электричества, хуже всего, что мог представить себе человеческий разум, потому что ощущение разрываемой на части души ничем не переплюнешь. Он уже прочувствовал его, уезжая в промозглый Лондон обратно, после воли холодных гор и обжигающей страсти, превратившей его честь и достоинство в пепел. Прошлый Ренфилд умер тогда, но новый не успел выполнить волю Хозяина, когда попался в руки Ван Хельсингу. И пусть свое наказание он уже получил, разочаровать Его снова было смертью.       А он вовсе не хотел умирать, пусть со стороны так не казалось. Нет, он не получит бессмертия, Ренфилд знал это, он был сумасшедшим, а не идиотом. Но даже просто греться в отблесках чужой греховной страсти и силы, чтобы после отдать свою недолгую жалкую жизнь всю до последней капли Ему... Этого было достаточно, чтобы быть счастливым. Достаточно просто лежать у чужих ног и чувствовать внечеловеческое величие, сгибающее до земли в раболепном поклоне. По щеке прокатилась одинокая слеза и потерялась где-то.       Он хотел быть полезным.       Хотя бы немножечко нужным.       Он просто хотел снова увидеть Хозяина, почувствовать Его холодные пальцы на щеке, ощутить, как тело дрожит от горящего взгляда, залезающего под ребра. Почувствовать, как шея покрывается мурашками, когда её касается влажная острая пасть. Когда-нибудь ему её так перекусят, но это будет когда-нибудь, не сейчас, пока без него Хозяин не справится. Вернее, справится, мерзко даже думать о том, что Ему может быть что-то неподвластно. Просто с Ренфилдом дело пойдёт явно веселее и быстрее. Когда он будет на свободе.       - Ренфилд... - Тихий шёпот над ухом заставил пробежать по позвоночнику мурашки. Захотелось сжаться в комок и спрятаться, но Ренфилд пересилил себя и вскинул голову. Никого. Палата была пустой, лишь за решётчатым окном бледнела луна - ей оставалось совсем немного до полнолуния, но пока обгрызенный край был уныло чёрным, и на его фоне было видно ползающих по прутьям тараканов. Ниже они не спускались, пока ещё не поняв, что их злейший враг связанным валялся на кровати, словно куль с мукой.       - Ренфилд! - На ухо гаркнули, отрывисто и знакомо-рычаще, отчего зрачки судорожно расширились. Носитель имени резко повернулся - и столкнулся со всей злобой мира, сосредоточенной в красных глазах. Но ведь корабль ещё не коснулся суши! - Ренфилд, Ренфилд, Ренфилд. Ты меня разочаровываешь.       Кости захрустели от того, как тело выгнулось дугой на кровати, в рот потекла кровь от прокушенной губы - боль била сильнее плети, обжигала страшнее электрического тока. Еще немного, и Ренфилд бы закричал, но мука закончилась раньше, и он бессильно упал на вонючий матрас, чувствуя, как с плеч сползают ремни рубашки, словно странные змеи.       Дракула закинул ногу на ногу - от его дорогого вельветового пиджака пурпурного цвета остро пахло землёй, и Ренфилд осторожно уткнулся лицом в его лацкан, сглатывая текущую изо рта кровь, чтобы не запачкать.       - Х... Хозяин. Но... Как? - Горло сжало спазмом асфиксии - от отголосков боли было трудно дышать, словно шею сжала невидимая рука. Но вместе с этим по телу разлилось знакомое спокойствие, тяжёлое, как гробовая доска, и всеобъемлющее, будто объятия матери в детстве. Он был тут. Он был тут, и больше ничего не было важно.       - Шторм утих, но до этого места не доносится плеск волн. Он изрядно мне наскучил, знаешь? - Дракула улыбнулся, и его рука в перчатке погладила жесткие взлохмаченные волосы Ренфилда, пребывавшие, несомненно, в ужасном беспорядке. - Завтра я встречусь с нашим ватиканцем. - Ренфилд открыл было рот, но стоило Дракуле строго взглянуть на него, и сумасшедший послушно утих. Если Хозяин считал эту встречу нужной, значит так тому и быть. - Он будет изрядно смущен нашим разговором, но его эго будет достаточно польщено, стоит мне упомянуть его... Научные работы. Он отпустит тебя. Завтра, в семь часов вечера.       Рука сжала волосы на макушке и потянула вверх - Ренфилд заскулил и последовал за ней, чувствуя, как тело освобождается от оков спадающих с него ремней, а плечи расправляются, затекшие и пульсирующие от хлынувшей в связанные руки крови. Крови...       - Вам нужна будет женщина. - Рука остановилась и исчезла, отчего Ренфилд едва не расплакался. Но прошипел, ластясь к плечу господина, словно кот, просящий строгого владельца о ласке. - Я могу отвлечь её женишка, пока он будет болтать со мной, вы сможете забрать её себе.       Одновременно боясь и желая, он заглянул в горящие во тьме глаза: бездонные и уставшие, древние и такие... Такие умопомрачительно красивые, что он уже сошёл с ума снова, вот незадача!       - Я проделал долгий путь, Ренфилд. И сейчас я не готов к встрече с ней так... Близко. - Печальная улыбка посетила лицо, которое украшал этот взгляд. И быстро перешла в оскал. - Мне нужен отдых и восстановление, поэтому завтра вечером ты выполнишь одну мою просьбу, и тогда я смогу обезопасить нас от Абрахама Ван Хельсинга навсегда. Мы будем действовать осторожнее, мой милый Ренфилд, и тогда я успею накопить достаточно сил, чтобы никто не смог помешать мне.       "Мой милый". Он назвал его своим! Ренфилд довольно зажмурился. Он сделает всё, всё и больше этого, чтобы Хозяин встретил эту женщину. Когда-то давно, когда сам Ренфилд приезжал посетить Карпаты, в другой жизни, он слышал, как дрожал и менялся гулкий железный голос Хозяина, как Он рассказывал о Ней, и как из Его глаз скатилась одна-единственная слезинка. Эти воспоминания почти стёрлись от бесконечного ожидания и муки, будем честны, в памяти Ренфилда сейчас свежа была боль от ожогов, да вкус умирающей крысы на языке, которую он поймал на днях.       - Может быть, я смогу помочь вам с восстановлением сил? - Сам боясь своих слов, прошептал он и вздрогнул, когда понял, что и кому предложил. Но желание вновь ощутить пожирающий тело и душу морок было сильнее страха.       В ту же секунду голова больно ударилась о стальное изголовье, отчего перед глазами потемнело на миг. Но даже без зрения Ренфилд мог слышать и чувствовать, как его сдавило неожиданно тяжёлым, будто каменная гора, весом, а подбородок властно схватила до жути холодная и знакомая рука, заставив задрать голову и обнажить горло. Ренфилд сглотнул вязкую слюну - кадыку стало тесно в собственной коже, будто он был ножом, что должен её прорезать и вспороть, давая крови вырваться наружу. Но это было бы подозрительно. Слишком подозрительно, а добрый доктор должен остаться в неведении. Всё та же ладонь легла на шею, то ли пряча её от соблазна подальше, то ли желая сжать до хруста, чтобы выместить ярость и бьющееся внутри ожидание!       Вместо шеи холодные губы на секунду коснулись руки, там, где её прятал рукав. Но уже через мгновение Ренфилд захрипел, силясь вздохнуть, а глаза его закатились, дергаясь под веками. Проходящий в этот миг охранник, реши он заглянуть, наверняка подумал бы, что заключённый практикует странный вид самоудовлетворения, называемый в умных книгах аутоасфиксией, ведь человеческий глаз не смог бы объять фигуру Зверя. Ни размаха огромных крыльев, занявших всю тесную больничную палату, ни вонзенных в руку клыков, с которых не проливалось ни капли крови.       Мало кто бы смог понять этот экстаз. Для этого нужно было почувствовать, как тело сминается под этой силой, будто пластичная глина, а разум затуманивается, желая только одного: отдать столько, сколько Он захочет взять.

***

      - Доброе утро, соня. Просыпайся, не время спать, когда вершатся дела науки. - Знакомый мерзкий звук заставил глаза открыться, и Ренфилд с рыком дернул было рукой, намереваясь вцепиться ватиканскому докторишке в галстук и придушить, но лишь бесполезно растянул себе затекшее плечо, передавленное ремнем смирительной рубашки. Мерзкое насекомое, да он его!...       - Отлично, холодная вода - лучший способ остаться бодрым с утра. - Абрахам с довольной улыбкой загородил собой утренний свет, заливший палату, но это даже было благородно с его стороны - у Ренфилда ужасно болела голова, по которой теперь стекала выплеснутая из стакана вода. Прямо таки раскалывалась, словно его хорошенько огрели молотом. И рука, особенно левая... Значит, это был не сон! Но нельзя было дать знать... Сдержав порыв, от которого хотелось выломать руку из сустава, лишь бы посмотреть на следы укуса и убедиться, что они никуда не исчезли, он лишь лениво зевнул и уставился на подозрительно довольного доктора. - Ты сегодня удивительно тихий. Никаких ночных криков, даже не попытаешься меня укусить? Неужели тебе и правда полегчало?       - О, полегчало, доктор, невероятно полегчало. Никогда не мыслил так ясно, как сейчас. - Ренфилд подавил в себе смех и поднял голову, чтобы в красных от лопнувших капилляров глазах отразился блик солнца. - Ну что, ещё один сеанс электрошока?