Фоновый шум

Десятый класс начался с оглушительной тишины. Я пришёл первого сентября отутюженный, с новой сумкой через плечо, готовый к новым подвигам на баскетбольной площадке и к старым – в школьных коридорах. Но главный объект моих «подвигов» исчез. Класс был почти тем же самым, пахло краской, новыми учебниками и ожиданием. Но третья парта у окна, его парта, пустовала. Она была просто куском дерева, а не центром моей вселенной. Первые дни были самыми странными. Я по инерции искал его взгляд, готовил в уме колкости, даже поворачивался к тому месту, чтобы бросить очередную издёвку. Но там сидела новая девочка, тихая и пугливая, которая краснела, когда я на неё смотрел. Это было не то. Совсем не то. Моя жизнь пошла по накатанной колее. Тренировки, домашние задания, которые я делал спустя рукава, тусовки в торговом центре по выходным. Всё было как раньше, даже лучше: никто не портил мне настроение язвительными замечаниями. Но ощущение было таким, будто я смотрю фильм с вырезанной главной сценой. Вроде бы всё понятно, а самого главного – нет. — Крылов, ты чего такой кислый? — Дима хлопнул меня по спине в раздевалке после особенно удачной тренировки. — Команду привёл к победе, девчонки у раздевалки толпятся. Рай, а не жизнь. — Да я не кислый, — буркнул я, с силой швыряя кроссовки в шкафчик. — Устал просто. — От чего устать? От того, что жизнь удалась? Слушай, а помнишь того очкарика, Гришина? — Дима развязал шнурки и ухмыльнулся. — Говорят, он там, в Штатах, в какой-то крутой школе учится. Нашего брата, значит, избежал. У меня внутри всё ёкнуло, будто Дима нажал на невидимую кнопку.— И чё? — я сделал вид, что очень занят поиском чистых носков.— Да так. Прикинь, каково ему там, заучке? Наверное, свои же ботаники его там затролили. Жалко пацана, в общем-то. «Жалко». Это слово повисло в воздухе. Меня от него тошнило. Я не хотел его жалеть. Я хотел… Я сам не знал, чего я хотел. Чтобы он вернулся и всё стало как прежде? Чтобы он исчез навсегда и перестал мне сниться? Потому что он стал мне сниться. Глупые, обрывочные сны. То мы с ним сидим за одной партой, и он что-то объясняет мне у доски, а я не могу разобрать слов, но вижу, как двигаются его губы. То я опять замахиваюсь на него, но удар не получается, будто рука проваливается в вату. А однажды мне приснилось, что мы стоим в аэропорту, но он не уходит, а смотрит на меня и говорит: «Ну, чего ты хотел, Лёша?» А я не знаю, что ответить, и просыпаюсь с комом в горле и с бешеным стуком сердца. Я стал чаще залипать в телефоне. Не в наших общих чатах, где обсуждали девочек и мемы, а на его заброшенной страничке «ВКонтакте». Она была пустой. Ни новых фото, ни постов. Только серая silhouette аватарки и дата последнего посещения – 31 августа. Он так и не зашёл. Не оставил ни намёка, ни следа. Словно стёр сам себя. Как-то раз, в середине октября, меня прорвало. Я шёл от Димы, в голове гудело от громкой музыки и тупых шуток, и вдруг я свернул не к своему дому, а в сторону той самой серой пятиэтажки, где он жил с бабушкой. Я не планировал этого. Ноги понесли сами. Я стоял напротив подъезда, прячась за углом магазина «Пятёрочка», и тупо смотрел на освещённые окна. Какой из них его? Тот, на третьем этаже? В котором когда-то горел свет до поздна, пока он там корпел над своими формулами? Сейчас он был тёмным. Вдруг дверь подъезда открылась, и вышла его бабушка. Та самая, маленькая, в платочке. Она пошла к мусорным контейнерам. Сердце заколотилось где-то в висках. Я видел, как она медленно идёт, опираясь на палочку. Она выглядела очень одинокой. Бездумный порыв заставил меня сделать шаг из тени.— Здравствуйте. Она вздрогнула и испуганно посмотрела на меня. Я, наверное, выглядел как бандит – высокий, в тёмной куртке, капюшон на голове.— Я… я одноклассник Семёна, — выдавил я, чувствуя, как глупо это звучит. Лицо её просветлело, испуг сменился настороженным интересом.— А… одноклассник? — она приставила руку к глазам, чтобы разглядеть меня лучше. — Сёмочкин одноклассник? Он редко кого вспоминал… От этого «Сёмочки» у меня снова всё сжалось внутри.— Да… Лёша. Мы… учились вместе. А как он? В Америке? — слова давались с трудом. Я чувствовал себя идиотом. Бабушка улыбнулась, но улыбка была какой-то печальной.— А кто его знает, родный. Связывается редко. Говорит, всё хорошо. В хорошую школу ходит, по-ихнему учится. А мне скучно без него. Квартира пустая. Она махнула рукой в сторону тёмного окна.— Я вам не помешал? — я почувствовал себя неловко.— Да что вы, что вы… Спасибо, что спросили. Редко кто вспоминает. Все его тут, считай, забыли. Она посмотрела на меня с таким внезапным интересом, что мне захотелось провалиться сквозь землю.— Может, зайдёте? Чайку попьёте? Старая я уже, одной скучно. Ужас сковал меня. Зайти в его квартиру? Увидеть его комнату? Пить чай с его бабушкой и говорить о нём? Это было бы верхом мазохизма.— Я… я не могу, к сожалению, — пробормотал я. — Дела. Передавайте ему… что Лёша спрашивал. — Передам, обязательно передам, — кивнула она. — Вы заходите как-нибудь. Если что. Я кивнул, развернулся и почти побежал прочь, чувствуя её взгляд на своей спине. Я бежал, пока не упёрся в свою собственную парадную, и стоял там, прислонившись лбом к холодному металлу двери, пытаясь отдышаться. Я был похож на сумасшедшего. После этого случая тоска стала конкретнее. Она обрела форму: тёмное окно на третьем этаже, печальные глаза старушки и гложущее чувство вины. За что? За то, что травил его? За тот удар? Или за то, что не нашёл в себе ничего, кроме злости, чтобы ему сказать, когда была возможность? Учёба давалась мне всё тяжелее. Не потому, что я стал глупее, а потому, что пропала энергия. Раньше я учился, чтобы не отставать, чтобы родители не ругались, и главное – чтобы быть лучше него. Чтобы, когда он начнёт умничать, я мог хотя бы в чём-то его превзойти. Сейчас же всё стало вялым и неинтересным. Зачем стараться, если некому бросать вызов? Даже баскетбол, моя отдушина, стал какой-то рутиной. Я по-прежнему играл хорошо, забивал решающие мячи, слышал рёв трибун. Но адреналин стал коротким, как вспышка. Он гас, едва я выходил с площадки, и снова накатывала эта серая, давящая апатия. Родители начали что-то подозревать.— Алексей, у тебя проблемы в школе? — спросила как-то мама за ужином, когда я в очередной раз молча ковырял вилкой салат.— Нет, мам, всё нормально.— Может, с девушкой что? — подал голос отец, не отрываясь от планшета с новостями. — По-моему, та, Катя, вроде симпатичная была. Что, расстались?— Да при чём тут Катя? — огрызнулся я. — Устаю просто. Тренировки, учёба. Они переглянулись. Они не понимали. Они видели успешного сына, у которого есть всё. Они не видели дыры, которая образовалась внутри и которую нечем было заполнить. Зима прошла в каком-то снежном тумане. Новый год я встречал с друзьями, пил шампанское, кричал «Ура!» вместе со всеми, а в голове крутилась одна дурацкая мысль: «А что он сейчас делает? В Калифорнии, наверное, тепло. Он, наверное, даже не вспомнил, что у нас Новый год». В феврале случилось немыслимое. Я получил тройку за контрольную по алгебре. Не двойку, конечно, но для меня, кто всегда вытягивал на твёрдую четвёрку, это был провал. Учительница, Марья Ивановна, вызвала меня после урока. — Крылов, что с тобой происходит? — спросила она, снимая очки. — Раньше-то ты тянулся. Пусть и не отличник, но старался. А сейчас в тебе никакой искры нет. Проблемы какие-то? Я стоял, опустив голову, и молчал.— Знаешь, — вздохнула она, — если бы не знала, что вы с Гришиным, мягко говоря, не ладили, я бы подумала, что ты по нему скучаешь. Он хоть и был странным, но мог любого расшевелить. С ним на уроках хоть какая-то жизнь была. Меня будто окатили ледяной водой. До чего же надо было дойти, чтобы учителя начали замечать эту дурацкую связь?— Да нет, с чего бы? — хрипло выдавил я.— Ну, как знаешь, — она махнула рукой. — Исправляй. Не запускай. Я вышел из кабинета и врезался в Диму.— Ну что, старуха отчитала? — он хохотнул.— Ага.— Да забей. Пойдём, в столовой сейчас сосиски в тесте горячие привезли. И я пошёл. Пил с ним чай, ел эти сосиски, смеялся над его анекдотами. Но внутри у меня сидела та самая фраза Марьи Ивановны: «С ним на уроках хоть какая-то жизнь была». Вот именно. Жизнь. Весна принесла не только слякоть, но и первые слухи. Их принёс тот самый тихий ботаник, который иногда сидел с Гришиным на лабораторных. — Вы слышали? — сказал он как-то раз вполголоса, обращаясь к своему соседу, но говорил так, что слышала полкласса. — Гришин, говорят, возвращается. У меня в ушах зазвенело. Весь шум коридора, смех, крики – всё это ушло куда-то, остался только этот тонкий, писклявый голос. — С чего это? — спросил сосед.— Ну, его мамаша там замужем, всё устроилось. А он, говорят, не прижился. Или бабушку одну жалко. Не знаю. Но говорят, что к одиннадцатому классу вернётся. Кровь с такой силой ударила в голову, что я на мгновение ослеп. Я встал с подоконника, на котором сидел, и подошёл к ботанику. Тот испуганно отпрянул. — Ты это откуда знаешь? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло и грозно.— Я… я его бабушке иногда продукты ношу, — залепетал тот. — Она сама сказала. Что Семён, мол, домой собирается. Всё. Информация подтвердилась из первоисточника. Он возвращался. Весь оставшийся учебный год я провёл в состоянии странного лихорадочного ожидания. Тоска, которая глодала меня изнутри, вдруг отступила, сменившись нервным, почти болезненным возбуждением. Я снова стал приходить в школу с определённой целью. Не чтобы учиться, а чтобы… ждать. Я готовился к его возвращению, как сумасшедший готовит речь для инопланетян. Я придумывал фразы, которые ему скажу. То хотел быть холодным и равнодушным: «А, вернулся? Ну, здравствуй». То, наоборот, – наброситься на него с упрёками: «Где шлялся, ботаник? Америка не приняла?» То в порыве малодушия думал просто извиниться за тот удар. Но чаще всего я представлял себе его лицо. Каким он вернётся? Таким же тощим и испуганным? Или изменившимся? Американская еда, солнце… Может, он поправился? Перестал носить эти дурацкие очки? От этих мыслей становилось и страшно, и безумно интересно. Лето пролетело в одном сплошном напряжении. Я отказался от поездки с родителями на море, сказав, что нужно готовиться к сезону. Целые дни я проводил на площадке, вымещая на мяче всю накопившуюся нервозность. Я стал сильнее, быстрее. Я физически чувствовал, как расту. Но внутри по-прежнему сидел тот самый девятиклассник, который не знал, как подступиться к худому парню в очках. И вот настало первое сентября. Одиннадцатый класс. Я зашёл в школу, и первое, что увидел – его бабушку. Она стояла у стенда с расписанием, улыбалась во всё лицо и что-то говорила классной руководительнице. Увидев меня, она помахала рукой. И я всё понял. Сегодня. Я зашёл в класс. Ребята шумели, обменивались летними впечатлениями. Моё место было слева. Его парта справа у окна была пуста. Я сел, положил ноги на перекладину, сделал вид, что слушаю Диму, который взахлёб рассказывал про Крым. Но всё моё существо было направлено на дверь. Сердце колотилось так, как будто я пробежал стометровку на время. Ладони вспотели. Я готовился увидеть его. Того самого, старого Семёна Гришина. Своего врага. Свой «фоновый шум». Дверь открылась. Вошла классная. А за ней… Сначала я не понял. Подумал, что это новый ученик. Или кто-то из старшеклассников зашёл. Потом мозг, отказываясь верить, стал складывать детали. Знакомый, но совсем иной разрез глаз. Те же скулы, но без следов худобы. Тот же взгляд, но в нём не было и намёка на усталость или страх. Он вошёл. И мир перевернулся. Он был в простых джинсах и тёмной футболке, которая сидела на нём так, как должна сидеть – подчёркивая плечи, узкую талию. Очки исчезли. Волосы, всё ещё тёмные и слегка взъерошенные, были уложены с небрежной стильностью. Он был выше, пожалуй. И прямее. Он не вжимался в себя, а словно заполнял собой пространство. Он обвёл класс спокойным, немного насмешливым взглядом. Его глаза встретились с моими. И в тот миг что-то внутри меня рухнуло, переломилось и собралось заново. Я ждал возвращения своего заклятого врага. А увидел того, кто заставил моё сердце остановиться, а потом забиться в совершенно новом, незнакомом ритме. Он улыбнулся. Не мне. Просто так, уголком губ. И сел на своё место у окна. А я сидел и понимал, что все речи, которые я готовил, все планы и сценарии – всё это полнейший бред. Потому что единственное, о чём я мог думать, глядя на него, была одна-единственная, оглушительная и пугающая мысль. Я не хочу с ним ссориться. Я хочу его.