Фоновый шум

Осадок от того вечера в парке не проходил. Признание, вырванное из самого нутра, не принесло облегчения. Оно лишь обострило всё. Теперь, глядя на Семёна, я не просто чувствовал смутное влечение – я осознавал его. И от этого было ещё страшнее. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, был теперь предательством самого себя, того «нормального» Лёши, который должен был интересоваться девчонками и готовиться к поступлению в институт. Он же, чёрт возьми, вёл себя так, будто ничего не произошло. Нет, он не игнорировал меня. Напротив. Он мог спокойно спросить у меня на физике, какой ответ получился в задаче. Или кивнуть мне при встрече в коридоре. Это спокойное, ровное отношение сводило с ума. Я ждал подвоха, насмешки, возврата к старой модели поведения. Но её не было. Он словно перевернул страницу, а я застрял в прошлом. Ситуацию усугубило объявление о совместном проекте по литературе. Нас разделили на пары. И судьба, с её извращённым чувством юмора, свела меня с Гришиным. Когда Марья Ивановна огласила списки, и я услышал: «Крылов и Гришин», по классу пронёсся сдержанный смешок. Все помнили наши старые разборки. Дима ехидно подтолкнул меня локтем:— Ну, удачи, кореш. Теперь он тебе не в табло, а в конспекты свои вдалбливать будет. Семён, сидевший через два ряда, просто обернулся, встретился со мной взглядом и коротко кивнул. Деловым таким кивком. Будто мы коллеги, а не заклятые враги. Мы договорились встретиться после уроков в библиотеке. Я шёл туда, как на эшафот. Внутри всё сжималось в комок. Что я ему скажу? Как буду сидеть с ним рядом? Чувствовать его близость? Он был уже там, сидел за столом в дальнем углу, уткнувшись в ноутбук. На нём были наушники. Он не услышал, как я подошёл. Я постоял с минуту, глядя на него. На его длинные пальцы, бегающие по клавиатуре, на сосредоточенное выражение лица. Он что-то печатал, изредка покусывая губу. И в этот момент он был так красив, что у меня перехватило дыхание. Я кашлянул. Он вздрогнул, снял наушники.— А, Крылов. Привет. Садись. Я молча опустился на стул напротив. Стол был узким, и наши колени почти соприкасались. Я отодвинулся.— Ну, что по проекту? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нормально.— Тема «Вечные вопросы в русской классике». Скучно, но что поделать. Я думал, можно взять «Отцы и дети». Конфликт поколений, непонимание. Актуально. — Безразлично, — буркнул я. — Делай, что хочешь.— План нужно составлять вместе, — мягко, но настойчиво заметил он. — И работу делить пополам. Или ты хочешь, чтобы я всё сделал, а ты просто имя впишешь? В его голосе не было упрёка. Констатация факта.— Нет, я не… — я сдался. — Ладно. Говори, что делать. Мы просидели больше часа. Он говорил, я в основном кивал. Он оказался блестящим организатором. Чётко разложил всё по пунктам, распределил, кто какую часть главы анализирует. Я слушал его голос и смотрел на его губы. Мне снова захотелось дотронуться. До него. До его руки, лежащей на столе рядом с моей. — Крылов, ты меня слушаешь?— Что? А, да. Он посмотрел на меня внимательно, его «морские» глаза сузились.— Со мной всё в порядке? Ты какой-то странный.— Со мной всё в порядке! — резко ответил я. — Просто… Не люблю я всю эту писанину. Он откинулся на спинку стула, изучая меня.— Понимаю. Но делать всё равно надо. Ладно, на сегодня, наверное, хватит. Мы стали собирать вещи. Выходя из библиотеки, мы оказались в пустом коридоре. Школа была почти пуста. Тишина давила на уши. — Слушай, Гришин… — начал я, не зная, что скажу дальше. Просто не хотел, чтобы он уходил.— Да?— Я… — я глубоко вздохнул. — Насчёт того раза. В девятом классе. Он остановился и повернулся ко мне. Его лицо стало непроницаемым.— Что насчёт того раза?— Я… Мне жаль. Что ударил тебя. Это было… неправильно. Он молчал так долго, что я начал нервничать.— Спасибо за извинения, — наконец сказал он. И снова повернулся, чтобы уйти.— И всё? — не удержался я.— А что должно быть? — он обернулся, и в его глазах мелькнула знакомая искорка. Не злости, а скорее усталой иронии. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что всё простил? Или чтобы плюнул тебе в лицо? Я не собираюсь делать ни то, ни другое. Это было. Теперь этого нет. Я не ношу это с собой. И тебе не советую. — Но почему? — вырвалось у меня. Я не мог остановиться. — Почему ты так… спокоен? Я тебя три года травил! А ты… как будто ничего и не было! Он снова посмотрел на меня. Пристально, будто пытаясь разгадать.— Потому что я понял кое-что, пока был там, — сказал он тихо. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть к людям, которые этого не стоят. А ты, Крылов, в глубине души просто напуганный парень, который не знает, куда деть свою энергию. Ты не стоил моей ненависти тогда. И не стоишь сейчас. От этих слов мне стало и больно, и обидно, и… легко. Будто камень с души свалился.— Я не напуганный, — слабо возразил я.— Нет? — он сделал шаг ко мне. — А почему тогда ты смотришь на меня так, будто я пришелец? Почему не можешь двух слов связать, когда мы рядом? Что тебя так пугает во мне, Лёша? Он снова назвал меня по имени. И снова это прозвучало как вызов.— Я не… пугаюсь, — прошептал я, чувствуя, как горит лицо.— Врёшь, — тихо сказал он. Он стоял так близко, что я чувствовал его дыхание. — Ты боишься. Не меня. А того, что я в тебе вызываю. Мир сузился до этого пустого коридора, до его глаз, до невыносимого напряжения между нами. Всё, что я пытался загнать вглубь, все эти мысли, желания, страх – всё это вырвалось наружу и зависло в воздухе, густое и осязаемое. И я не выдержал. Я сломался.— Да! — выдохнул я, и голос мой сорвался. — Боюсь! Доволен? Мне страшно! Потому что ты… Потому что я… Я не смог договорить. Я просто стоял, дрожа, готовый к тому, что он рассмеётся, развернётся и уйдёт. К тому, что он назовёт меня уродом. Но он не засмеялся. Он внимательно смотрел на меня, и в его взгляде не было ни отвращения, ни насмешки. Было… понимание.— Я знаю, — тихо сказал он. Потом он медленно, будто давая мне время отпрянуть, поднял руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплыми. Это прикосновение обожгло меня, как ток. Я зажмурился. — Я тоже боялся, — прошептал он. — Все эти годы. Я открыл глаза. Он был так близко. Его губы находились в сантиметрах от моих. Исчезла всякая логика, все страхи, всё окружающее. Остался только он. Я наклонился и поцеловал его. Это был неловкий, неумелый поцелуй. Наши носы столкнулись. Но в тот миг, когда наши губы соприкоснулись, во мне что-то щёлкнуло. Будто на место встал последний пазл. Будто я всю жизнь шёл с перекошенным позвоночником, и только сейчас его вправили. Это было страшно. Это было неправильно со всех точек зрения. Но это было единственное по-настоящему правильное чувство, которое я испытывал за последние годы. Мы разом оторвались друг от друга, запыхавшиеся. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось то же недоумение, страх и ослепительное удивление, что и во мне. — Вот чёрт, — выдохнул я, отступая на шаг и проводя рукой по волосам.— Да, — согласился он, и в его голосе прозвучал сдавленный смешок. — Вот именно. Мы стояли и молчали, не зная, что делать дальше. А потом с лестницы донёсся громкий, узнаваемый голос Димы:— Крылов! Ты где, блин? Мы в спортзале на тусовку собрались! Мы с Семёном разом отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные. Реальность, грубая и беспощадная, ворвалась в наш хрупкий пузырь. — Мне надо идти, — быстро сказал я, не глядя на него.— Да, — снова согласился он. — Иди. Я почти побежал к выходу, но на полпути обернулся.— Семён… Я…— Иди, Лёша, — он снова улыбнулся, и эта улыбка была уже другой. Не ироничной, а какой-то… мягкой. — Увидимся завтра. На литературе. Я кивнул и выбежал на улицу. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я только что поцеловал парня. Семёна Гришина. И это было самое потрясающее, самое пугающее и самое правильное, что случалось со мной за всю жизнь.

***

Следующие несколько дней прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Мы не говорили о том, что произошло. На уроках мы обменивались быстрыми, украдчивыми взглядами, и мне казалось, что все вокруг видят моё предательство, читают его у меня на лице. Но самое удивительное – мой внутренний шторм почти утих. Да, страх никуда не делся. Сомнения – тоже. Но сквозь них пробивалось новое чувство – облегчение. Я больше не врал сам себе. Да, я такой. Меня привлекает Семён. И, кажется, я ему не безразличен. Всё остальное казалось теперь менее важным. Наше «свидание» состоялось в ту же пятницу. Слово «свидание» я мысленно брал в кавычки, потому что всё ещё не мог поверить в происходящее. Мы встретились в том же сквере, где я сидел когда-то, разбираясь в своих чувствах. Было прохладно. Мы сидели на той же лавочке, на почтительном расстоянии друг от друга. — Ну и, — начал я, ломая палку у себя под ногами. — Что теперь?— Не знаю, — честно ответил он. — Я не строю планов.— Ты… Ты вообще… — я не мог подобрать слов. — Ты же не… не такой.— Гомосексуал? — спокойно договорил он. — Думаю, да. Если тебе так удобнее это называть. Хотя ярлыки – дурацкая штука. Я сглотнул.— А с Настей Соколовой? Я видел, вы общались.— Настя – интересная собеседница. И только. — Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул огонёк. — Это ревность, Крылов?— Нет! — я покраснел. — Просто… непонятно. Мы помолчали.— Мне тоже было страшно, — снова сказал он, как тогда в коридоре. — В Америке… там проще с этим. Но я не мог. Ни с кем. Потому что думал о тебе. — Обо мне? — я недоверчиво рассмеялся. — Да я же тебя терроризировал!— Ага, — он ухмыльнулся. — Самый дурацкий способ флирта в истории. Но, видимо, он сработал. Мы снова замолчали. Сумерки сгущались, зажигая фонари.— Я не знаю, как это делать, — признался я. — Встречаться. С парнем.— Я тоже, — сказал он. — Но, думаю, мы можем попробовать разобраться. Вместе. Он осторожно, почти несмело, протянул руку и накрыл ею мою. Его пальцы были холодными. Моя рука дрогнула, но я не отнял её. Это прикосновение было таким же шокирующим, как и тот поцелуй, но теперь в нём была не только страсть, но и нежность. И обещание. — Давай попробуем, — тихо сказал я. В понедельник на проекте по литературе мы сидели рядом, и наши колени под столом уже не отодвигались. Мы обсуждали Базарова и Кирсанова, и он снова что-то умно доказывал, а я смотрел на него и думал, что, пожалуй, «вечные вопросы» – это не только про конфликт поколений. Это ещё и про то, как два самых разных человека, прошедших через ненависть и страх, могут найти друг в друге что-то настоящее. Дима как-то подошёл ко мне после тренировки.— Слушай, а ты с тем, Гришиным, вроде нормально теперь? Не дерешься?— Нет, — ответил я, глядя куда-то поверх его головы. — Не дерёмся.— Ну и ладно. А то я уж думал, у вас какая-то такая любовь-ненависть… Я резко обернулся к нему, но он уже отошёл, ничего не подозревая. А у меня внутри всё похолодело. Он шутил. Но в каждой шутке… Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как мы будем скрываться, как справимся с мнением окружающих, с нашими собственными страхами. Знаю только одно: когда я с ним, этот «фоновый шум», который я когда-то так ненавидел, превращается в единственный звук, который имеет для меня значение. В музыку. В тихий, уверенный ритм моего нового, пугающего и по-настоящему живого сердца.