Tu vas me détruire

Пламя. Пламя, сжирающее все на своем пути, подпитывающееся нескончаемой похотью. Генрих был уверен, что он сходит с ума. Казалось бы, он прожил уже достаточно лет, чтобы обрести благоразумие, но это было вовсе не так. Мужчина был готов на всё — бросить все: карьеру, репутацию, фамилию и деньги к ногам этого бескрайне жестокого человека. Юноша был настоящим проклятием. Он свел его с ума своим первым, даже не прямым появлением. Стоило кинуть лишь один небрежный взгляд на две карандашных зарисовки, что мельком показал ему Уильям, как Харландер осознал, что полностью и всецело пропал. Со слегка пожелтевшего листа на него смотрела мечта. Воплощение страсти, эссенция желания. Задорный взгляд блестел, тонкие губы изгибались в непокорной усмешке, черные кудри олицетворяли буйный нрав. Словно само провидение издевалось над ним — каждую ночь этот безжалостный ангел терзал его мысли, сильнее разжигая огонь в усталой душе. Первая встреча просто сразила его, заставив мысленно упасть на колени. Это было гораздо лучше, чем образ на бумаге. Жар стального характера, громкий звонкий голос, разносящийся по аудитории. Огонь юности, которую Генриху было уже не вернуть, пылал в нем больше, чем в других. Отныне, снов было недостаточно. Мужчина возжелал получить то, что некогда уже потерял сам — эту невероятной силы волю жить. Однако, ангелом его мечта казалась лишь снаружи. Виктор был дерзок больше, чем можно было себе представить. Он безжалостно забирал себе все без остатка. Озорной взор мог быть ледяным и жестоким, губы кривиться в недовольном жесте, а голос отсекать любую надежду. Юный гений требовал. И требовал. Требовал все без остатка, забирал последнее, стремился к своему. Наслаждался предсмертной агонией последнего каприза больного старика. Харландер ненавидел себя за эту слабость. Но укоры были бесполезны — он все равно не мог отказаться от своего гордого орла, терзающего его плоть. Каждый раз, видя его, мужчина ощущал, как цепенеет. Да, он пытался держать мальчишку в узде, ограничивать безумные мечты. Так или иначе, каждую ночь записная книжка все равно оставалась исписана болезненными излияниями, сошедшего с тропы, разума. Генрих без капли совести исписывал страницу за страницей о своих наблюдениях. О бьющейся жилке на загорелой шее, о теплоте рук, о прекрасном клюъчичном изгибе и голосе, каждый раз бередящем душу. Как же было унизительно молить это гордое создание о возможности прикоснуться губами к теплой коже. Он желал его. Желал больше всего на свете, отчаянно. Харландер желал исследовать прекрасное тело раз за разом, сливаться с юным гением бесчетное количество раз. Но, что Виктор, что жизнь были одинаковы безжалостны. Впервые за все годы, он так вожделел кого-то и совместно с этим, желание было настолько невыполнимо. Франкенштейн старший вел себя отвратительно. Будто чувствовал и понимал эмоции мужчины, но желая не облегчить боль, а ухудшить её во стократ. Как же было тяжело смотреть на небрежно распахнутую рубашку и горячую подтянутую грудь с легким очертанием мускулов. Когда же он ворвался в спальню, посреди ночи, абсолютно нагой, Харландер был в полной уверенности, что сердце скоро прекратит свое биение. Но его Аполлон попросту игнорировал положение их обоих, увлеченный новым открытием, что пришло к нему недавно. Эта жестокость, эта наглость, казалось все это распаляло его лишь больше и больше. Но его гуляния… последнее время юнец и вовсе открыл для себя прелести, уже потихоньку ускользающей молодости. Племянница, должная стать наживкой, цепью, что навсегда свяжет их вместе, оказалась помехой. Ревность сжигала оставшуюся часть сердца. Эти взгляды, прикосновения, смех. Они были непорочны в своей связи, но это лишь пока. Франкенштейн с ужасающей скоростью начинал постигать прелести романтики, наверстывать упущенное. Эти приемы: цветастые платья, алкоголь и женский смех, одни за другими всплывали в памяти. Где только появлялся юный гений, Харландер уже раскуривал сигару неподалеку, терзаемый собственничеством. Его улыбки, его учтивость были несравнимы с той наглостью и грубостью, с которой ежедневно сталкивался мужчина. Ни одна дама развращавшая душу его подопечного, не заслуживала и толики того милого отношения, что в итоге получала. — Мне нужно к завтра, не опоздайте. — Хмыкнуло его кудрявое проклятье, перечеркивая какие-то записи. Он стоял спиной, слегка прогнувшись. Плечи подрагивали, выражая усталость. Франкенштейн совершенно точно был недоволен и утомлен. Снова, снова неудачи, бедный мальчик. Черные брюки обтягивали всю нижнюю часть тела, наталкивая на неприличные мысли. Впрочем, Генрих и не собирался себя останавливать. — Будет. — Кратко ответил мужчина, недовольно прерывая фантазии о поджаром теле на своих коленях. — Но Вам стоит слегка сократить свои амбиции, а вместе с ними и ожидания, мальчик мой. Вы себя изводите. Казавшаяся притворной, забота в мягком голосе выводила из себя. Проигнорировав вторую часть фразы с фамильярным обращением, Виктор бессовестно огрызнулся. — Вы только не забудьте. А то возраст такой, деменция будто бы и не за горами. — Смешок. Жалкое напоминание о его безгранично бедственном положении. Язвительность обезоружила. Генрих мог поставить на место кого угодно. Однако, только не его, только не сейчас. Тем временем, Виктор не собирался отпускать его столь быстро, уже впившись острыми когтями. — Вам стоило бы постыдиться того взгляда, коим меня пожираете. Ведь сначала я грешным делом подумал, что Вам нужны мои будущие лавры, а теперь оказалось, что лишь я сам. — Юноша обернулся, облокачиваясь о столешницу. Привычный красный шелк обвивал изящную шею, облегая её. Взгляд тут же невольно и совершенно бессовестно скользнул ниже, на вырез, на вздымающуюся грудь. И неважно, что его разоблачили. Харландеру это было безразлично. Безразлично все, кроме надежды на потенциальную взаимность. — К моему возрасту любые лавры отходят на второй план… — Задумчиво начал отвечать мужчина, но был ожидаемо прерван. — А юные тела, видимо, нет? — Франкенштейн быстро пересек то ничтожное расстояние, что их разделяло. Он схватил его за грудки и припер к стене. Генрих зашипел, ощущая деревянную панель, неприятно впившуюся в лопатки. — А я так погляжу, Вы вовсе не боитесь испортить со мной отношений. — Усмехнулся он, оставаясь спокойным. Вспыльчивость гения остывала столь же быстро, как и вспылала. — Я ничего не боюсь. И во всем могу справиться сам. Помогать мне лишь Ваше личное желание. — Выпалил юноша, так прекрасный в собственном пламени. Черные глаза блестели, руки подрагивали, выдавали чрезмерное напряжение. Его потряхивало. — Как же?… — Почти ласково вопросил Генрих, протягивая к нему руку. Виктор инстинктивно, даже почти послушно прильнул к шершавой ладони, прикрыв глаза. Ластится. Какая прелесть. — Неужто сердце юного гения равнодушно даже к одиночеству? Франкенштейн с трудом заставил себя отпрянуть от руки, явно через силу. После мимолетной нежности он уже не мог вернуться обратно к ссоре. Юноша отстранился, отпуская его. Харландер усмехнулся, оправляя рубашку. — Вы ласковы в той же мере, насколько и чувствительны. А мои взгляды Вам непомерно льстят, хоть и отсутствует опыт, на так ли? — За свои противоественные связи в избыточном количестве, Вы и поплатились, Харландер. Пока ещё в нашем мире развратников карают, будь это Бог, природа или кто-то иной. — Невольно выпалил Виктор, невольно поражая в самое больное место. Было глупо полагать, что гениальный медик не распознает лечения ртутью. О, как же он жалок. Генрих невольно отступил, чувствуя, как теряет крупицы уверенности, одну за другой. Даже юноша ощутил, что перегнул, а потому быстро скрылся по направлению к своему кабинету, избегая последствий за собственные слова. Он резко захлопнул дверь собственной спальни и упал в кресло. Как же все это кошмарно. Попросту путь в никуда. Но если бы… Если бы он не был бы болен… Если бы он был бы в той же форме, что и много лет назад… Мужчина бы схватил юнца за горло и припер к стене, навсегда стирая самодовольную ухмылку с его лица. Виктор бы больше не смог тешить свое непомерное эго его страданиями. Не смог бы играть надеждами, намёками и наглостью. Харландер бы потянул за мягкие вороные кудри, припал бы губами к чувствительной шее. Он бы впился в самое сердце, испивая его силу до самого конца. Погасил бы самодовольный взгляд, с каждым жестким толчком выбивал бы воздух из его легких, покорял и делал своим. Заставил бы молить и скулить это юное, а оттого непокорное и крайне наивное создание. Генрих бы сшиб своего Аполлона с Олимпа, потроша его суть. Заставил бы страдать гордого Прометея, не желающего признать силу и превосходство прошедших лет. Требовательный укус за загривок, сильные руки на округлых узких бедрах. Жар тела распаляет сознание все больше и больше. Они в огненной геенне, но это их личный рай. Он распустит цветы принадлежности на девственной коже, оставив алые и багровые отметины. Виктор начнет ластится к его рукам, как ласковый зверь, умоляя больше. А Харландер будет созерцать своего Ахилла в высшей форме великолепия. Мужчина надеялся, молил, чтобы Ад существовал. Ведь если так, то они оба спустятся туда вместе. Жизнь достаточно предала их разлуке, что сама уже показалась нестерпимой. И если в Аду они будут вместе, то остальное уже неважно. Пусть юнец спускается все ниже, играет с жизнью и смертью, порочит Бога. Генриху так точно путь туда заказан. И он сделает все, чтобы его Прометей был подле него, когда это случится. Он раз за разом представлял, как подчиняет себе буйство океана, укрощая его. Но сейчас Харландер немощен. Годы утекли, словно песок сквозь пальцы, прежних возможностей уже не вернуть, а свои постыдные желания он унесет с собой в могилу. Свою одержимость, свою страсть, свою любовь к этому пламени жизни. Тело охватил знакомый озноб. Он поспешно притянул к себе трость, касаясь разгоряченными пальцами прохладной слоновой кости. Рукоять легко отошла к сторону. Маленький пузырек с серебристой жидкостью казался спасительным. Дрожащие пальцы поднесли стеклянное горлышко к истерзанным губам. А ведь раньше он всегда следил за их состоянием… Горестно вздохнув, мужчина откинулся на спинку кресла. Все тоже бессознательное толкнуло его дальше в мечты…