Безымянные

Тёмный ждёт, года проходят. «Что происходит?» Время течёт, подобно тому, как песок пересыпается в пустыне, а он больше не может ориентироваться в своих шагах. «Куда я шёл?» Вправо, влево, вперёд и назад… Маражай обходит по несколько раз золотые узоры проклятой земли. «А моя o’melys, идёт ли она за мной?» Рваного уха касается знакомое дыхание. Ветер тушит все зажжённые свечи и, наталкиваясь на худое тело, густым теплом проникает под кожу. Нелюдь резко останавливается, словно вкопанный, — перед ним ветром выбеленные кости. Вот он и нашёл её. В сером камне — грубое, неузнаваемое лицо, но губы сами шепчут имя: «… настоятельница Арджента». Попытка закрепить в сознании её мёртвый образ воспринимается как ложь. «Не она это… Её здесь нет…» Он обманывает себя, отказывается видеть правду. Тёмный думал, что ему всё равно, а глаза всё так же застилает истощение. Невыносимое безмолвие охватывает пустоту внутри его тела, и на долгие дни душу давит мутная жалость, вскормленная страхом. Когда-то давно ему стало всего достаточно — ведь от его прежней жизни ничего не осталось. «Ничего…» Маражай уверен, что помнит те времена так ясно, словно всё произошло только вчера, в тот самый миг, когда Тёмный город утонул за зеркалом врат в Паутину. Они покинули застывший в предсмертном крике шпиль и, казалось, вместе с ним душа нелюдя упала в чёрную безмолвную бездну, где в небольших отверстиях пространства на многие километры, точно широкие мазки кисти, простирались дорожки звёздной пыли. А молодая Сестра Битвы, с твёрдым взглядом тёмных глаз, решительная и амбициозная, и полная страсти, воспламеняющей сердца, возжелала чужой славы. Она больше не мечтала о Единственной звезде — звезда ей принадлежала. Так же, как и он. «Ты — моя Тёмная звезда.» Время жадно и безжалостно отбирало всё, что у него было — даже его имя. О, как же ему хотелось просто… «Убить его…» Её. Себя. Как это бывает типично и жестоко для времени: монохромные кусочки мозаики, — мгновения, которые Маражай предпочёл никогда не возвращать на поверхность сознания, — вонзались в его череп с точностью изящной иглы. Фрагменты ушедшей жизни проникали всё глубже и глубже, пока мучения не растворялись в самом его существе. Его мутит от этих воспоминаний, спящих под землёй: о молочных волосах и тёплых губах, что пахнут снами, как у него под ногами звенит терновая корона, а у неё кровоточит девичество. Увы, мирских казней, бичеванья и безмятежного затишья в молитвах нелюдю оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить зверя внутри себя и разбить цепи, которыми его сковали. Вылечиться от этой жестокой, снедающей проказы Маражай мог только кем-то или чем-то другим — хорошо известной в бывшем обществе непреодолимой тягой к расчленению обладаемого зверя, потому что свою настоящую сущность они проявляют лишь убивая. Даже когда олицетворённая свобода находилась совсем рядом, Тёмный сам затянул поводок в извращённую привязанность: в каждый синяк, шрам и порез, покрывавшие серую кожу, её голос возле разодранного уха, как она проклинала его к покаянию, или каждый пылкий поцелуй до боли в челюстной кости, и пальцы, впивающиеся в кожу. И поныне в этом он один, когда мир вокруг объят шёпотом мёртвых. Голоса Сестёр Битвы, когда-то оглашавших стены Ордена Единственной звезды, и вопль ледяного ветра — затихли вдали. Монастырь сжёг бог, а настоятельница Арджента умерла вместе с ним. Звёзды над её зверем, подобно могильным факелам, — не более отражение света на пустынные равнины. «Кто я, что я, где я, откуда?» Его внутренний мир, лишённый красоты и жизни, покинул свою орбиту, нарушив расчётливый ход. В хаосе вселенной, в пустоте космоса, зверь из рода Эзирраеш, прежде никогда не испивший горечи и чуждый к сожалениям, по воле судьбы стал последним, забытой и бледной тенью, полым стражем руин, бродяжкой, бесцельно блуждающим во тьме. Его глаза давно высохли, но в их пустые глубины изредка возвращается жизнь.