Вне чужих глаз

Ваня не заметил, как они остались только втроём – потому что он был пьян, очень устал и ещё, потому что его слабо интересовали все остальные. Просто в очередной раз хлопнула дверь, и, когда он оглядел небольшую квартиру, в которую они дружно завалились после концерта, чтобы отпраздновать, понял, что в ней почти никого не осталось. Стоило быть чуть сильнее вовлечённым в компанию или хотя бы более внимательным к окружению, но он хотел сигареты, а сигареты хотели его. Трудно быть активным участником группы, вечно убегая в одиночестве на балкон. Ваня даже почувствовал слабый укол вины за то, что ни с кем не попрощался по-человечески, но быстро отбросил эти мысли – все взрослые люди, всё понимают. Свет коллективным решением приглушили ещё час назад, а вот музыка теперь играла значительно тише, чем раньше. И всё равно Ваня почти сразу разобрал песню – к антихайповским трекам ему быстро пришлось привыкнуть. Этот процесс оказался гораздо менее мучительным и трудным, чем ему казалось поначалу. Когда он только собирался увидеться с Замаем в первый раз и ещё не строил никаких долгоиграющих планов на общение, мысль о приобщении к воистину гениальным трекам по-настоящему его пугала. Но ничего. Привык. Втянулся. Поучаствовал лично. Говоря уже совсем грубо – переобулся. И никаких угрызений совести по этому поводу не испытывал. Что он испытывал в действительности – это неловкость. Её природа была глупой и неоправданной, но и просто забыть о ней, будто и не было никогда, Ваня не мог. Едкое чувство волнения, которое стекалось к кончикам пальцев вдоль вен и артерий, было напрямую связано со Славой. Слава сам по себе был таким же, как всегда, и ничего необычного не делал (с важной пометкой: не делал ничего необычного именно для Славы КПСС, а не для среднестатистического человека). Причина подобных чувств крылась в том, что он очень много о Славе слышал и знал – и теперь не понимал, как должен вести себя. О Славе он слышал сперва от Замая – поначалу в каждом втором предложении, потом пореже, но всегда с теплом и бережностью. Именно благодаря нему, он впервые узнал Славу как человека, к которому можно испытывать огромное обожание вперемешку с заботой. До этого он чувствовал только тревожную настороженность. Потом о Славе он начал слышать ещё и от Светло. Светло говорить о нём любил. Говорить он любил в принципе, но, либо о Славе его разговоры были особенно частыми, либо Ваня невольно запоминал их лучше прочих. Примерно в этот же момент в его жизни появился и сам Слава. Не слишком ненавязчиво и не в том количестве, чтобы у них выстроились близкие отношения, но совершенно незнакомым человеком Ваня назвать его больше никак не мог. Сначала Слава общался с ним через Светло. Мелькал в кружочках, писал что-то им двоим сразу, болтал по громкой связи. Потом начал появляться в личке у самого Вани – что отвечать на рандомные и хаотичные сообщения было непонятно, но он старался. Бывало, по пять минут рассматривал уведомление, пытаясь для себя решить, какой ответ будет выглядеть достаточно естественным, и только потом открывал переписку. Каждый раз внутренне надеялся, что своим ответом не опозорится. Со Славой общаться ему хотелось, даже если в основном он не понимал, как. Всё-таки слушать о нём от других и узнавать издалека – это одно, а вот пытаться быть на одной волне – совсем другое. Теперь они были в одной квартире. У них наконец было достаточно времени поговорить всем вместе – не несколько вечерних часов, как случалось до этого. На этот раз Ваня переживал куда меньше, чем когда сидел в гримёрке и кивал болванчиком, пока Слава вполне дружелюбно рассказывал ему всё, что приходило в голову. В тот раз он был один и плохо справлялся со Славиным потоком сознания, но сейчас с ними был Светло. А он обладал удивительной особенностью – рядом с ним жизнь становилась проще. Ваня почувствовал это почти сразу, но долго не мог найти верное определение. Но в один день понял, слушая исчерпанный ненужными подробностями рассказ о новых играх в стиме, что его ничего не тяготит. А обычно тяготило многое. Он регулярно натыкался на следы прошлого. Они, словно ловушки, поджидали его в случайных интернет-постах, старых вещах и, иногда, в собственных татуировках. Он тяготился и настоящим тоже, когда в очередной день запирался в душной комнате и не подходил к окну, чтобы ненадолго проветрить. Всё вокруг пропитывалось запахом сигарет, а дым тяжёлой ношей оседал на плечи и придавливал к полу. Он не видел ничего в будущем – у него было лишь существование, скрашенное нечёткими планами «на потом», без всякой уверенности в том, что завтра будет день, в котором он почувствует себя живым. Когда рядом оказывался Светло, всё это исчезало. Оказалось, что очень легко об этом не думать. Очень легко просто жить, записывать треки, обмениваться идеями – зачастую глупыми. Солнце на самом деле всходило на небо каждый день его жизни, но только когда рядом появился Светло, Ваня начал это замечать. Он задержался взглядом на фигурах, вплотную сидящих на диване. Светло навалился на Славино плечо и, подобно довольному коту, притёрся макушкой к щеке. Ваня подумал: мило. Они и раньше были очень тактильными, но теперь, без чужих глаз, стали особенно близкими и нежными. С минуту что-то в этой мысли смущало Ваню. Будто где-то затерялось несоответствие. Он потеребил в руках пачку сигарет, словно это могло вернуть его обратно в этот мысленный путь, чтобы он разглядел ошибку. Он снова поднял глаза, чтобы увидеть, как Светло провёл кончиком носа вдоль Славиной скулы и что-то негромко сказал. Расслабленно и естественно, будто делал такое каждый день, и не было никогда разлуки. Ваня почти подпрыгнул от озарения, но удержал себя на месте невероятным усилием воли. Чуть крепче смял пачку в пальцах. Вот что было не так – они становились такими вдали от чужих глаз, но он всё ещё был рядом. Стало снова до жути неловко. Будто он подсматривал за молодой парочкой, которая специально отошла подальше от людей, чтобы поворковать. Невозможно было избавиться от чувства, что он видит то, чего не должен. Ваня неподвижно стоял и смотрел, пока прохладный воздух с приоткрытого балкона не заставил его перемяться с ноги на ногу – холод пополз по полу. – Ты долго морозиться будешь? – сонным голосом уточнил Светло, лениво посмотрев на него. – Я дышу, – невпопад ответил Ваня, тряхнув пачкой в руке. Слава стянул со Светло очки, и тот сощурился, снова глянув на Ваню. Говорить ничего не стал, только вздохнул и сместился так, чтобы оказаться у Славы не на плече, а полулёжа на груди. – Завязывай с дыхательными гимнастиками, пока лёгкие не отказали, – Слава, стараясь не шевелить половиной тела, на которой устроился Светло, дотянулся до столика, осторожно укладывая очки на него. Ваня подошёл ближе и сдвинул их подальше от края. Боковым зрением уловил на себе мягкую Славину улыбку, но не стал поворачиваться к нему, боясь, что она окажется правдой. Раньше Слава так на него не смотрел, и он не был уверен, что к этому готов. – Вань, не мельтеши, – Светло зевнул, приоткрыв глаза. Теперь уже нельзя было сказать, щурится он из-за зрения или из-за сонливости, но Ваня поставил бы на второе, – Падай. Тощая ручонка, которая умела быть неожиданно сильной в те моменты, когда Светло это было нужно, требовательно утянула его на диван. Ваня хотел просто сесть рядом, но Светло снова дёрнул его ниже и почти сердито зашипел: – Да ляг ты. И Ваня лёг на его колени. Шутили об этом они постоянно, но чтобы действительно так сделать – это впервые. Слава ласково взъерошил ему макушку, и Ваня поймал себя на том, что не чувствует больше ни неловкости, ни тревоги. Будто за секунду отрубило, как если бы кто-то нажал выключатель. Стало приятно и спокойно. – Посидим немного и поедем, – пробормотал Светло, мягко поглаживая его по плечу. Глаза его опять были закрыты. Ваня невольно улыбнулся краешками губ и тоже прикрыл веки. Чутьё ему подсказывало: «недолго» – это враньё. И хорошо.