Один сценарий, в который нельзя внести изменения.

Стамбул, город вечной суеты, где воздух пропитан ароматами специй и солёного бриза, наконец-то отпустил Джи. Последнее «Снято!» прозвучало не просто как завершение съёмок, а как освобождение, как финальный аккорд в симфонии, которая так долго звучала в её душе, наполненная тревогой и болью. Неделя, проведённая на родине, в Сиднее, стала для неё не просто отдыхом, а настоящим исцелением. Каждый вдох солёного морского воздуха, каждый луч ласкового солнца, проникающий сквозь пальцы, словно возвращал ей утраченные частички себя, склеивая осколки души, которые казались невосстановимыми. Она сидела на террасе, где воздух был пропитан запахом цветущего жасмина и тёплого чая, который ей подавала тётушка Аын, чьи руки были так ласковы и заботливы. В её глазах, обычно полных тревоги и тени прошлых переживаний, теперь светилась новая, спокойная уверенность. Страх, этот давний, коварный спутник, наконец-то отступил, оставив после себя лишь ровное, уверенное биение сердца, которое теперь отзывалось в груди не трепетом, а силой. Желание творить, создавать, делиться своим искусством вновь зажглось ярким пламенем, пересилив прежнее, изнуряющее стремление спрятаться от мира, от людей, от самой себя. — Я готова, — коротко, но твёрдо произнесла она в трубку телефона, обращаясь к Ёнджуну. Голос её звучал чисто и звонко, без тени прежней неуверенности, словно она сбросила с себя тяжёлый груз, — Завтра в 18:00 я буду дома. Новость о возвращении Джи, словно молния, пронзила спокойствие офиса JYP, где царила атмосфера деловой суеты. Ёнджун, не теряя ни секунды, отправил короткое, но весомое сообщение Чану, которое мгновенно вырвало его из мира цифр и графиков. Тот, погружённый в важные переговоры, замер, глядя на экран телефона, словно время вокруг него остановилось. «Сегодня. 18:00. Инчхон. Она возвращается домой». В голове Чана мгновенно пронеслась целая цепочка расчётов, тревожных и стремительных: сейчас 16:45, час пик, дороги Сеула превращаются в сплошную, непроходимую пробку, где каждая минута может стать решающей. У него оставалось чуть больше часа, чтобы успеть, чтобы быть там, когда она выйдет из зоны прибытия. — Простите, мне нужно идти. Срочно, — бросил он ошеломлённым мемберам, уже срывая с вешалки куртку, словно она была частью его самого, его решимости. Каждый шаг, каждый прыжок по ступенькам был наполнен отчаянной решимостью, каждый удар сердца отдавался эхом в ушах. Он нёсся к парковке, словно за ним гнались все демоны мира, словно сама судьба испытывала его на прочность. Машина рванула с места, визжа шинами, словно вторя его собственному внутреннему крику, крику отчаяния и надежды. Чан вёл так, будто от этого зависела его жизнь – и это было чистой правдой. Он лавировал между рядами машин, его руки крепко сжимали руль, а губы шептали молитву, наполненную страхом и предвкушением: — Только не опоздать, только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Он видел перед собой не просто дорогу, а бесконечную череду препятствий, которые нужно было преодолеть, чтобы добраться до неё. Каждый светофор казался вечностью, каждый замешкавшийся водитель – личным врагом. Он чувствовал, как пот стекает по вискам, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу. В голове проносились обрывки воспоминаний: её смех, её взгляд, её руки, которые он так долго не держал. Он гнал, игнорируя сигналы клаксонов, игнорируя правила, подчиняясь лишь одному, всепоглощающему желанию – увидеть её. В аэропорт он ворвался за пять минут до того, как на табло загорелось заветное «Приземлился». Запыхавшийся, с растрёпанными волосами, маска на лице казалась нелепой преградой, скрывающей бурю эмоций, а горящие глаза выдавали всю глубину его переживаний. Он замер у выхода из зоны прибытия, словно статуя, высеченная из чистого ожидания. Каждая секунда тянулась как вечность, каждая минута казалась часом. Он вглядывался в мелькающую толпу, пытаясь уловить знакомый силуэт, знакомую походку. Сердце сжималось от предвкушения и страха. А вдруг что-то пошло не так? Вдруг она передумала? И вот, двери разъехались, выпуская поток людей. Среди них, словно мираж, появилась она. Джи. Она вышла не спеша, словно наслаждаясь каждым мгновением возвращения. На ней было длинное бежевое пальто, которое мягко струилось по фигуре, подчёркивая её изящество. Волосы, ставшие чуть длиннее, обрамляли её лицо, а во взгляде, который она бросила на толпу, появилась та самая уверенность, та самая сила, которой ей так не хватало. Она остановилась, её взгляд скользнул по лицам, ища что-то или кого-то. И в этот момент их глаза встретились. Чан не выдержал. Вся его выдержка, вся его самоконтроль рухнули в одно мгновение. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и вот он уже бежит к ней, наплевав на камеры случайных прохожих, на правила приличия, на весь мир вокруг. Он бежал, словно птица, наконец-то обретшая свободу, словно корабль, достигший родного берега. Он подхватил её на руки, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она растворится в воздухе, словно она была хрупким стеклом, которое он чуть не разбил. Джи уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый, такой родной запах парфюма, смешанный с ароматом студийного кофе – запах дома, запах их общей жизни. Она почувствовала, как его плечи мелко дрожат, как его дыхание сбилось. Слёзы, одна за другой, спускались по её щекам. — Никогда больше, — выдохнул он, его голос был хриплым от переполнявших его чувств. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы заглянуть ей в глаза, в эти бездонные озера, в которых он видел отражение своей души. — Никогда больше я не отпущу тебя так далеко. Ты — моё сердце. Ты наконец-то дома. Вокруг шумел аэропорт, объявляли рейсы, люди спешили мимо, их голоса сливались в неразборчивый гул, но для них двоих время снова остановилось, как в том старом музыкальном классе, где они впервые встретились. Только теперь это был не мираж, не иллюзия, а новая, реальная, осязаемая реальность. Реальность, где они были вместе, где страх отступил, а любовь победила. Реальность, где их история только начиналась заново. Её пальцы, словно невидимые нити, сплелись с его, и в этом простом жесте было больше слов, чем в любой речи. Тепло её ладони, такое знакомое и желанное, разливалось по его телу, успокаивая бурю, бушевавшую внутри. Он чувствовал, как напряжение, сковывавшее его последние недели, медленно отступает, уступая место всепоглощающему облегчению. — Я скучала, — прошептала она, её голос был тихим, дрожал, но в нём звучала вся глубина пережитых испытаний и вся сила вновь обретённой надежды. Каждое слово было словно драгоценный камень, выкованный в горниле боли и теперь сияющий в лучах их воссоединения. Чан лишь крепче обнял её, не в силах произнести ни слова. Слова казались слишком мелкими, слишком незначительными, чтобы выразить всю гамму чувств, переполнявших его. Он просто стоял, вдыхая её запах, ощущая её присутствие, и это было всё, что имело значение. Он чувствовал, как её тело расслабляется в объятиях, как она наконец-то позволяет себе быть уязвимой, зная, что рядом с ним она в безопасности. В его глазах, которые ещё недавно горели отчаянной решимостью, теперь отражалась нежность, такая глубокая и искренняя, что казалось, она может растопить лёд. Он видел в её глазах ту самую уверенность, но теперь она была ещё более яркой, ещё более убедительной. Это была уверенность человека, который прошёл через огонь и воду и вышел из него обновлённым, сильным и готовым к новым свершениям. Кристофер осторожно отстранился, чтобы увидеть её лицо полностью. Его любимые зелёные глаза, обычно такие выразительные, сейчас сияли тихой радостью. Лёгкая улыбка тронула её губы, и Чан почувствовал, как его собственное сердце наполняется теплом. Он провёл пальцами по её щеке, ощущая гладкость кожи, и в этом прикосновении было обещание будущего, обещание новой главы их общей истории. — Пойдём, — сказал он наконец, его голос был мягким и успокаивающим. Он взял её за руку, и они вместе двинулись прочь из шумного зала ожидания, оставляя позади суету и тревоги. Каждый их шаг был наполнен смыслом, каждый взгляд, которым они обменивались, был полон невысказанных слов и глубоких чувств. Они шли по коридорам аэропорта, и для них двоих мир вокруг словно преобразился. Шум толпы стал тише, яркие огни – мягче. Они были в своём собственном мире, мире, созданном из любви, доверия и вновь обретённой надежды. Мире, где прошлое осталось позади, а будущее простиралось перед ними, полное возможностей и обещаний. Когда они вышли на улицу, свежий вечерний воздух Сеула окутал их, словно объятия родного города. Чан посмотрел на Джи, и в его глазах читалось всё то, что он не мог выразить словами: его безграничная любовь, его восхищение её силой и его безмерная радость от того, что она наконец-то дома. — Добро пожаловать домой, Джи, — прошептал он, и в этом простом приветствии было всё: и облегчение, и счастье, и обещание того, что теперь они всегда будут вместе. И Джи, прижавшись к нему, почувствовала, что это действительно так. Она вернулась не просто в город, она вернулась к себе, к своей жизни, к своей любви. И это было самое главное. Кристофер не мог оторвать взгляда от Джи. Её лицо, освещенное мягким светом фонарей, казалось ему ещё прекраснее, чем прежде. В её глазах, отражавших мерцание ночного города, он видел ту самую искру, которую так долго искал. Он крепко сжимал её руку, словно боясь, что этот момент, этот сон, может раствориться в воздухе, как утренний туман. Каждый её вдох, каждый её вздох казались ему музыкой, наполняющей его сердце. — Ты… ты действительно здесь, — прошептал он, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Я всё ещё не могу поверить. Джи улыбнулась, её улыбка была нежной и немного робкой, но в ней светилась такая глубокая радость, что у Чана перехватило дыхание. — Я тоже, Крис. Я тоже, — Джи коснулась его щеки со всей нежностью, любовью, которая копилась и только росла на протяжении этих месяцев. Невольно, Чан сразу прижался к руке. Они шли медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Шум, который ещё недавно казался им приглушенным, теперь вновь начал набирать силу, но для них он был лишь фоном, неспособным нарушить хрупкое равновесие. Чан не отпускал её руку ни на секунду. Он чувствовал тепло её ладони, её лёгкое прикосновение, и это давало ему силы. Он знал, что впереди их ждёт ещё много всего, но сейчас, в этот момент, они были вместе, и это было самое главное. — Мы поедем домой, — сказал он, его голос стал увереннее. — Ты ведь помнишь дорогу? Джи кивнула, её глаза заблестели. — Конечно. Как я могла забыть? Они направились к машине, припаркованной неподалеку. Чан открыл дверь для Джи, и она села на пассажирское сиденье. Он обошел машину и сел за руль. Мягкий гул мотора наполнил салон, и тихая музыка звучала в каждом уголке, та, которую они когда-то любили слушать вместе. Джи прислонилась головой к окну, наблюдая за проплывающими мимо огнями. Её взгляд был задумчивым, но в нём не было прежней тоски. Была лишь тихая радость и предвкушение. — Ты, наверное, устала, — сказал Чан, бросив на неё быстрый взгляд. — Немного, — призналась Джи. — Но это такая приятная усталость. Усталость от долгого ожидание, которое наконец-то закончилось. Они ехали по ночному городу. Улицы были залиты светом, отражающимся в мокром асфальте после недавнего дождя. Чан вел машину осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое счастье. Он чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе последние полгода, постепенно отступает. Он знал, что впереди их ждет встреча с Чонином, и это тоже было частью их возвращения. Дом встретил их тишиной. Чан припарковал машину, и они вышли. Джи замерла на пороге. Это было их общее пространство, их убежище. Она помнила каждую деталь: уютный диван в гостиной, запах кофе, который всегда витал в воздухе, и даже скрип двери, который они никогда не исправляли. Чан взял её за руку и повёл внутрь. — Хлебушек, наверное, не дома, — прошептал он, но в его голосе звучала надежда. Они прошли в гостиную. Тишина. Только тиканье часов на стене нарушало покой. Чан присел на диван, притягивая Джи к себе. Она уткнулась ему в плечо, вдыхая знакомый запах. И тут они услышали шаги. Чонин, сонно потирая глаза, вышел из своей комнаты. Он остановился на пороге гостиной, и его взгляд упал на Джи. На мгновение он замер, словно не веря своим глазам. Его лицо, ещё сонное, вдруг осветилось изумлением, а затем – невероятной радостью. — Джи? — прошептал он, его голос был хриплым от сна и неверия. Джи не могла говорить. Слёзы навернулись на её глаза, и она просто смотрела на него. Чонин сделал шаг вперёд, затем ещё один. Он подошёл к ней, и его глаза тоже наполнились слезами. — Ты… ты вернулась? — спросил он, его голос дрожал. Джи кивнула, не в силах произнести ни слова. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с облегчением и счастьем. Чонин протянул к ней руки, и она бросилась к нему. Они обнялись так крепко, словно пытались наверстать всё время, проведённое в разлуке. Чонин уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый аромат, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Я… я так скучал, нуна, — прошептал он, его голос был заглушен её волосами. — Так сильно скучал, что иногда думал, что не выдержу. Джи прижималась к нему ещё сильнее, чувствуя, как его тело дрожит. Её собственные слёзы текли неудержимым потоком. — Я тоже, Чонин, — прошептала она, её голос был едва слышен. — Я тоже. Каждый день. Каждый час. Чан наблюдал за ними, его сердце переполнялось смешанными чувствами. Он видел их боль, их тоску, но также видел и ту нерушимую связь, которая их объединяла. Он подошёл ближе и осторожно положил руку на плечо Чонина. — Она дома, Чонин, — сказал он мягко. — Она вернулась. Чонин отстранился от Джи, его глаза были красными и опухшими, но в них светилась такая искренняя радость, что Джи не могла сдержать улыбки, несмотря на слёзы. — Я… я не могу поверить, — пробормотал Чонин, оглядывая Джи с ног до головы, словно пытаясь убедиться, что она реальна. — Ты действительно здесь. Ты вернулась к нам. Он снова обнял её, на этот раз более нежно, и Джи почувствовала, как его объятия наполнены не только грустью, но и огромной любовью. — Я вернулась, — повторила она, её голос стал немного крепче. — Я дома. Чан подошёл и встал рядом, обняв их обоих. Они стояли так, втроём, в тишине гостиной, окружённые знакомыми предметами, которые теперь казались ещё более ценными. Это было не просто возвращение Джи в дом, это было возвращение частички их общей души. — Я приготовлю твой любимый кофе и... А тебе же... — сказал Чонин, отстраняясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Сердце стабилизировано, я снова могу пить кофе, — никто из группы, как и Чан, не знали о том, что время, проведённое в Сиднее улучшило не только её как человека, но и восстановило здоровье. — Отлично! Кажется, у нас есть печенье. Мы можем… мы можем поговорить. Если ты не слишком устала. Джи покачала головой. — Я не устала, — сказала она, её голос был полон решимости. — Я хочу поговорить. Я хочу рассказать вам всё. И я хочу услышать всё от вас. Они прошли на кухню, где Чонин уже успел поставить чайник. Чан помог ему достать чашки, а Джи села за стол, наблюдая за ними с нежной улыбкой. В воздухе витал запах свежезаваренного чая и чего-то ещё – запаха надежды, запаха нового начала. — Я так рад, что ты вернулась, Джи, — сказал Чонин, ставя перед ней чашку. — Я… я не знаю, что бы я делал, если бы ты не вернулась. — Я тоже, — тихо ответил Чан, садясь рядом с ней. — Мы оба. Джи взяла чашку в руки, чувствуя её тепло. Она посмотрела на Чана, затем на Чонина, и в её глазах отразилась вся глубина её чувств. — Я знаю, что было трудно, — начала она, её голос был спокойным, но наполненным эмоциями. — И я знаю, что я причинила вам боль. Но я хочу, чтобы вы знали… я никогда не переставала вас любить. Никогда. — Детка, твоей вины здесь нет. Только моя. И мы об этом поговорим, когда ты будешь готова, хорошо? — Джи кивнула, не сумев проронить ни слова. Его аромат окутывал, глаза дурманили разум. Она просто утонула в нём, так долго этого желая. Чонин взял её за руку, его пальцы переплелись с её. И в этот момент, сидя в их общем доме, окружённая людьми, которых она любила больше всего на свете, Джи почувствовала, что она действительно вернулась. Вернулась не просто в город, не просто в дом, а к себе самой, к своей жизни, к своей любви.

***

— Иди спать, лисёнок, тебе завтра рано вставать, — сказала она ему напоследок, и это было так привычно, так правильно, что на мгновение показалось, будто этих мучительных шести месяцев и не было. Когда шаги Чонина стихли на втором этаже, Джи мягко улыбнулась. Но как только они с Чаном остались одни в гостиной, реальность обрушилась на них всей своей тяжестью. Они поднялись в свою спальню. Чан не зажигал верхний свет, включив лишь небольшую лампу в углу, которая отбрасывала мягкие янтарные тени на стены. Джи села на край кровати, чувствуя, как её окутывает родной запах дома. Чан опустился на пол перед ней, положив руки ей на колени. Его взгляд был полон такой невыносимой боли и раскаяния, что у Джи перехватило дыхание. — Джи... — его голос надломился. — Я должен сказать это. Я должен был кричать об этом каждый день, пока тебя не было. То, что произошло с Арым... это была самая страшная ложь в моей жизни. Я клянусь тебе всем, что у меня есть, каждым своим вздохом — между нами ничего не было. Она подстроила всё. Я был вымотан туром, я едва соображал от усталости, и она воспользовалась этим, чтобы создать иллюзию моего предательства. Чан зажмурился, и Джи увидела, как по его щеке скатилась одинокая слеза. — Я чувствовал себя так, будто меня заживо лишили кожи, когда осознал произошедшее. Я предал твоё доверие не физически, а тем, что позволил этой ситуации вообще случиться. Я не защитил нас. Я позволил этой женщине разрушить то, что мы строили годами. Прости меня, если сможешь. Я знаю, что шрамы на твоём сердце — это моя вина. Джи молчала, глядя на его дрожащие плечи. Она вспомнила те ночи в Стамбуле, когда эта картина жгла её изнутри. Но сейчас, видя его перед собой, такого сокрушённого и искреннего, она почувствовала, как последняя льдинка в её душе тает. Она протянула руку и осторожно коснулась его лица, заставляя его поднять голову. — Чан-и, — прошептала она. — Я знаю. Теперь я знаю правду. Ты помог мне увидеть. Я... я прослушала твою запись. Эти полгода... они были нужны нам обоим, чтобы понять, что мы не можем дышать друг без друга, даже если весь мир будет против нас. Чан подался вперёд, сокращая последние сантиметры между ними. Его губы коснулись её губ — сначала робко, почти невесомо, будто он спрашивал разрешения. Но когда Джи ответила, запустив пальцы в его мягкие кудри, поцелуй мгновенно перерос в нечто глубокое, отчаянное и бесконечно желанное. В этом поцелуе было всё: и горечь разлуки, и вкус солёных слёз, и обещание никогда больше не сомневаться. Это было возвращение домой в самом истинном смысле этого слова. Чан притянул её ближе, обнимая за талию, и Джи почувствовала, как их сердца наконец-то забились в унисон — ровно, сильно и свободно. Этот поцелуй не был похож ни на один из тех, что были у них прежде. В нём не было юношеской спешки или простой страсти — это было глубокое, осознанное исцеление. Когда губы Чана коснулись губ Джи, время в комнате окончательно замерло. Сначала это было осторожное, почти благоговейное прикосновение, словно он боялся, что она — лишь прекрасное видение, которое рассыплется от слишком сильного напора. Её ладони, изрезанные от экстремальных кадров, скользнули по его шее, зарываясь в мягкие кудри на затылке. Чан издал тихий, гортанный звук — не то стон, не то вздох облегчения, который вибрировал в самой груди. Он притянул её к себе за талию сильнее, вжимая в своё тело так плотно, что она чувствовала каждый удар его сердца, бешено колотящегося о рёбра. Поцелуй становился глубже, настойчивее. В нём чувствовался вкус всех тех невыплаканных слёз, всех бессонных ночей в пустой студии и долгих прогулок вдоль океана. Чан целовал её так, будто пытался передать через это прикосновение всё то, что не смогли выразить слова: свою преданность, своё бесконечное раскаяние за ту нелепую ложь и ту неистовую любовь, которая вела его через эти полгода тьмы. Его губы были мягкими, но требовательными, исследующими её заново, словно он заучивал её вкус наизусть, чтобы больше никогда не забыть. Джи чувствовала, как по её телу разливается живительное тепло. Весь холод одиночества, вся тяжесть подозрений и обид просто испарялись, сгорая в этом огне. Она чувствовала кончиками пальцев, как напряжены его плечи, как он дрожит от переполняющих его эмоций. Чан медленно отстранился всего на миллиметр, чтобы перевести дыхание, но тут же вернулся, покрывая её лицо, веки и виски короткими, нежными поцелуями. — Моя... — выдохнул он ей в губы, и этот шёпот был слаще любой мелодии. — Только моя. Навсегда. В этом бесконечном мгновении они снова стали единым целым. Все преграды рухнули, и в тишине комнаты слышалось только их сбивчивое дыхание. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-печать, который закрепил их новый союз — союз двух людей, которые прошли через ад, чтобы обрести свой личный рай в стенах этого дома. — Думаю, что малыш-хлебушек уже сообщил своим хёнам о твоём приезде, — Чан произнёс это с мягкой усмешкой, не в силах отвести взгляд от Джи. Он бережно коснулся пальцами её щеки, обводя контур едва заметных веснушек, которые подарило ей сиднейское солнце. — Я закажу еды на утро, подожди меня пару минут, я только проверю телефон. Джи кивнула и ускользнула в гардеробную. Спустя мгновение она вышла, переодетая в его старую, огромную чёрную футболку, которая доходила ей почти до колен. В этом образе от «холодной и неприступной» не осталось и следа. Она выглядела маленькой, домашней и до боли родной. Когда Чан увидел её такой, его сердце пропустило удар. Он направился на кухню, намереваясь приготовить что-то особенное, но Джи мягко преградила ему путь. — Никакой сложной готовки. Давай просто сделаем тот рамён с сыром, как раньше? — она улыбнулась, и в её глазах заплясали весёлые искорки, которые она показывала только ему. — Я сама. Они встали рядом у плиты, и Джи начала доставать ингредиенты. Чан наблюдал, как её пальцы легко скользят по упаковкам, выбирая лапшу и сыр. Он подошёл ближе, и его рука невольно коснулась её бедра, когда она наклонилась за миской. Джи вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, чуть прижалась к нему, словно ища опору. Вода закипела, и Джи аккуратно опустила лапшу в кастрюлю. Чан наклонился, чтобы помочь, его пальцы нежно обвили её кисть, направляя движения. Их взгляды встретились, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Пока лапша варилась, Джи натёрла сыр, и Чан не удержался — провёл ладонью по её руке, ощущая тепло и мягкость кожи. Она улыбнулась, и в этот момент казалось, что она растворилась в его прикосновениях, словно таяла под лучами утреннего солнца. Чан осторожно провёл пальцами по изгибу её запястья, затем медленно поднял руку к губам, оставляя лёгкий поцелуй на коже. Её плечи расслабились — в этом простом жесте было столько нежности, что казалось, время остановилось. Пока бульон тихо бурлил, они стояли рядом, почти касаясь друг друга, но не спеша. Джи взяла половник и начала аккуратно помешивать, а Чан, не отрывая взгляда, провёл ладонью по её спине, скользя под футболкой, чувствуя тепло её тела. Его пальцы нежно массировали, вызывая лёгкую дрожь, и она невольно прижалась к нему ещё плотнее. — Помнишь, как мы впервые готовили этот рамён? — тихо спросила Джи, не отводя глаз. — Как же забыть? Ты тогда чуть не сожгла кухню, а я пытался спасти ситуацию, — улыбнулся Чан, прижимая её к себе. Она засмеялась, и этот смех был как музыка, наполняющая комнату светом и теплом. Чан наклонился и провёл губами по её шее, оставляя лёгкие поцелуи, которые заставляли сердце Джи биться быстрее. Она закрыла глаза, наслаждаясь каждым мгновением, каждым прикосновением. Готовка проходила в почти полной тишине, стараясь не разбудить спящего наверху Чонина. Это был удивительно хрупкий, почти сакральный момент. Как только его горячие ладони коснулись ткани футболки, а дыхание снова опалило шею, по коже пробежала волна ощутимых мурашек. Джи невольно вздрогнула, прислоняясь спиной к его крепкой груди. Она так отчаянно скучала по этому чувству защищённости, которое дарил только он. — Ты дрожишь, — прошептал он, целуя её в плечо. — Просто... я слишком долго этого ждала, — честно призналась она, накрывая его руки своими. Джи аккуратно выложила лапшу в глубокую миску, а Чан добавил тёплый бульон. Они стояли рядом, и он помог ей посыпать сыр сверху, его пальцы случайно коснулись её ладони. В этот момент их руки переплелись, и они не спешили разъединяться. — Давай есть прямо здесь, — предложила Джи, указывая на кухонный остров. Они сели рядом, деля одну миску, и каждый их взгляд, каждое прикосновение было наполнено любовью и благодарностью за то, что они снова вместе. Чан осторожно подносил ложку к её губам, а она отвечала тем же, и в этих маленьких жестах была вся их история — история боли, надежды и возрождения. В этот момент не было ничего важнее, чем их близость, их дыхание и обещание, которое они дали друг другу в этом бесконечном мгновении. За полночь, когда усталость наконец начала брать своё, они вернулись в спальню. Укладываясь в постель, Чан притянул её к себе, позволяя ей спрятать лицо у него на груди. Сейчас свернулась калачиком, чувствуя себя самой счастливой девушкой в мире, так долго мечтав об этом. В объятиях друг друга, под мерное сопение дома, они наконец-то уснули — крепко и безмятежно, зная, что завтрашнее утро они встретят вместе. Тишину сонного дома бесцеремонно нарушил звук открывающейся входной двери и топот множества ног. Джи, всё ещё в безразмерной футболке Чана, испуганно подскочила в кровати, но Чан лишь сонно улыбнулся, притягивая её обратно. — Кажется, «хлебушек» всё-таки нажал кнопку «отправить», — пробормотал он, улыбаясь в каштановые волосы и вдыхая их аромат. Сюрпризы от Чонина были не в новинку, но такой ранний и шумный – это было что-то новенькое. Спустя десять минут, когда первые лучи солнца робко пробивались сквозь шторы, они спустились вниз. Гостиная уже напоминала штаб-квартиру праздника, организованного в спешке, но с невероятной любовью. Воздух был наполнен ароматом свежеиспеченных брауни, смешанным с запахом цветов и чего-то неуловимо радостного. — Она здесь! Настоящая! — первым к ней подлетел Феликс, едва не выронив пакет с горячими, ещё дымящимися брауни. Его глаза сияли, как два ярких изумруда, а веснушки на щеках казались ещё более многочисленными от волнения. Он обнял её так искренне, так крепко, что Джи почувствовала, как его веснушки, словно крошечные звёздочки, коснулись её щеки. — Мы так скучали, нуна! Без тебя в студии даже воздух был другим. Он стал каким-то… плоским, что ли. Не хватало твоей энергии, твоих смешных замечаний, которые всегда попадали в точку. Джи улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Скучала и она, очень скучала. Хёнджин, с присущей ему театральностью, приложил руку к сердцу, словно переживая сердечный приступ от счастья. В руках он держал пышный букет её любимых цветов – нежных пионов, которые всегда напоминали ей о лете и беззаботности. — Моя муза вернулась, — провозгласил он, его голос звучал как мелодия. — Я чуть не бросил рисовать, Джи. Серьёзно. Некому было критиковать мои наброски с тем самым «ледяным» выражением лица, которое ты так мастерски умела изображать. Мои картины стали бы пресными без твоих острых замечаний. Он подмигнул ей и указал взглядом на палет с шоколадным молоком, и Джи, к своему удивлению, впервые за долгое время рассмеялась в голос. Этот смех был чистым, звонким, освобождающим. Хан и Чанбин, словно два взбудораженных учёных, наперебой начали рассказывать, сколько новых треков они написали, вдохновляясь её «побегом», но перед этим, каждый крепко её обнял. — Ты не представляешь, Джи! — воскликнул Хан, размахивая руками. — Твоё внезапное исчезновение стало таким мощным толчком для нашего творчества! Нам и правда, было тяжело. Всем. Но потом, мы написали столько песен, столько текстов! И все они о том, как нам не хватало маленькой искорки, что ругается на съёмочной площадке, что готовит вкусную еду. О той, кто своим присутствием заполняла всё вокруг. Ты всегда говорила правду, даже когда это было неудобно. — Да, мы даже придумали новый жанр, — добавил Чанбин, его голос был более спокойным, но в глазах горел огонь энтузиазма. — «Меланхоличный хип-хоп с элементами ностальгии по отсутствующей подруге». Звучит? Джи кивнула, улыбаясь. Она знала, что они шутят, но в их словах была доля правды. Её присутствие, её мнение всегда были важны для них. Сынмин, как всегда, был более сдержанным. Он просто подошёл, крепко пожал ей руку, его взгляд был полон искренней радости. Затем, внезапно, он обнял её, прижимая к себе. — Хорошо, что ты дома, Джи, — прошептал он ей на ухо, его голос был тихим и тёплым. — Чан совсем зарос мхом без тебя. Он ходил как зомби, иногда забывал поесть. Мы все скучали, но ты, кажется, не замечала, как сильно. Теперь всё будет как прежде, правда? Джи почувствовала, как её глаза наполняются влагой. Она крепко обняла Сынмина в ответ. — Правда, Сынмин. Всё будет как прежде. Когда первый вихрь эмоций утих, и все немного успокоились, Джи заметила Минхо. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за суматохой, словно сторонний наблюдатель. Его обычно непроницаемое лицо казалось ещё более напряженным, чем обычно. Когда их взгляды встретились, шумная толпа будто отошла на задний план, став размытым фоном. Минхо, который всегда скрывал свои чувства за колкостями и маской безразличия, сейчас выглядел непривычно тихим, почти уязвимым. Джи почувствовала, как её сердце сжалось. Она знала, что Минхо скучал по ней, но он никогда не показывал этого открыто. Она подошла к нему сама, стараясь ступать как можно тише, чтобы не нарушить хрупкое равновесие момента. — Ну что, байкер, — тихо сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало. — Всё ещё считаешь, что я слишком много драматизирую? Или теперь признаешь, что моё «исчезновение» было чем-то большим, чем просто каприз? Минхо молчал несколько долгих секунд. Его взгляд скользил по её лицу, словно пытаясь прочитать все те слова, которые она не произнесла. Затем, внезапно, он шагнул вперёд, и прежде чем Джи успела что-либо предпринять, он уткнулся лбом в её лоб. Это был их личный, негласный жест доверия, который они использовали с тех пор, как стали по-настоящему близки. Это было что-то вроде тихого признания в уязвимости. — Ты дура, Джи, — его голос дрогнул, что было для него верхом эмоционального обнажения. Он говорил так тихо, что только она могла его услышать. — Уехать так далеко и не написать мне ни разу… Я уже думал, что мне придётся лететь в Австралию и лично притащить тебя за уши обратно. Ты хоть представляешь, как я волновался? Как я пытался делать вид, что мне всё равно, когда на самом деле… Он не закончил. Вместо этого он обнял её. Это было не такое объятие, как у остальных – не буря эмоций, а что-то по-особенному бережное, словно он боялся сломать её. Его руки обвили хрупкое тело, пальцы слегка сжали ткань футболки, но не причиняя боли. Он прижимал её к себе так, будто боялся, что она снова растворится в воздухе. — Больше не смей исчезать, — прошептал он, его дыхание касалось её волос. — Кому я буду скармливать свои новые рецепты, если не тебе? Чан съест что угодно, даже если это будет горелый уголь, а мне нужен критик с характером. Мне нужен тот, кто скажет мне прямо, что этот соус слишком солёный, или что эти булочки получились слишком сухими. Ты — мой единственный настоящий критик. А Ёнджун... Он вообще кататься не умеет! Джи почувствовала, как к горлу подкатил комок. Слёзы, которые она так старательно сдерживала, наконец-то хлынули потоком. Она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его рубашка пахнет чем-то знакомым и успокаивающим — смесью кофе и чего-то неуловимо домашнего. — Я… я не хотела, чтобы вы так волновались, — прошептала она, её голос был приглушен тканью его рубашки, — Я просто… мне нужно было время. Время, чтобы разобраться в себе. Минхо слегка отстранился, но не отпустил её. Его глаза, обычно полные иронии, сейчас были наполнены такой искренностью, что Джи почувствовала себя совершенно беззащитной. — Время? — повторил он, его голос стал чуть твёрже, но всё ещё звучал мягко. — Время — это хорошо. Но полное молчание… это было слишком. Он снова прижал её к себе, на этот раз чуть крепче. — Ты не лишняя, Джи. Никогда не была. Ты — часть всего этого. Часть нас. И когда ты уезжаешь, когда тебя нет рядом, это… это как будто из нашей мелодии выпадает самая важная нота. Всё звучит фальшиво. Джи подняла голову и посмотрела ему в глаза. В этот момент, окружённая этими шумными, верными и любящими людьми, она окончательно поняла: её дом — это не точка на карте Сиднея или Сеула. Её дом — это они. Это их смех, их забота, их неидеальные, но такие настоящие объятия. — Я тоже скучала, кот, — сказала она, и на этот раз её голос был твёрдым и уверенным. — Очень скучала. И я больше не буду исчезать. Обещаю. Минхо слабо улыбнулся, и эта улыбка, такая редкая и драгоценная, осветила его лицо. — Я знаю, — сказал он, его голос снова стал чуть более привычным, но в нём всё ещё звучала нежность. — А теперь, раз уж ты вернулась, иди сюда. Я тебе покажу новый рецепт печенья. Только никому не говори, что я его тебе дал. Это наш маленький секрет. Он отпустил её, но его рука задержалась на её плече на мгновение дольше, чем было необходимо. Джи почувствовала, как тепло его прикосновения остаётся на её коже. Она улыбнулась ему, и в этот момент поняла, что её возвращение было не просто возвращением домой, а возвращением к себе. К той части себя, которая была создана и согрета любовью этих удивительных людей. Она повернулась и пошла к остальным, которые уже начали готовить завтрак, смеясь и переговариваясь. Чан подошёл к ней, обнял её крепко, как будто боялся, что она снова исчезнет. — Добро пожаловать домой, милая, – прошептал он ей на ухо. — Я так рад, что ты вернулась. Джи прижалась к нему, чувствуя себя в полной безопасности. Она была дома. Настоящем доме. И это было самое лучшее чувство на свете. Завтрак превратился в настоящий пир. На столе соседствовали корейский пулькоги, который заказал Чан, и турецкие сладости, которые Джи предусмотрительно привезла с собой. Аромат крепкого кофе и специй наполнил комнату, создавая атмосферу уютного кафе где-то на берегу Босфора. — Ну же, Джи, не томи! — воскликнул Хан, набивая рот кимбапом. — Как там на самом деле? В дорамах всё выглядит так идеально, а как было на площадке? Джи рассмеялась, отпивая чай. Она чувствовала, как взгляды всех восьмерых парней сосредоточены на ней. Даже Минхо, который делал вид, что его больше интересует нарезка мяса, внимательно прислушивался. — Это было безумно, — начала она, и её глаза загорелись. — Представьте: жара под сорок градусов, мимо проходят зеваки, которым интересны азиатские лица, мой напарник, который уже изнылся от этой жары и я, которая... Просто устала. Я пыталась выстрелить в своего «любимого», но это не удавалось! Потому что рядом проходили местные музыканты со своей музыкой. Мы переснимали этот момент раз двадцать! — А еда? — подал голос Чонин. — Ты привезла нам пахлаву, но что ты ела там каждый день? — О, я влюбилась в их завтраки! — Джи начала активно жестикулировать, описывая турецкий «кахвалты». — Это когда весь стол заставлен маленькими тарелочками с сырами, оливками, мёдом и симитами. Я часто сидела на террасе перед съёмками, смотрела на проливы и думала... — она на секунду запнулась, поймав взгляд Чана, — думала о том, как бы я хотела, чтобы вы все были там со мной. Я переживала, что всё так резко оборвалось. Ваши сообщения, я их все видела, но не хотела причинять боль и себе, и вам. Чан незаметно под столом сжал её ладонь. Джи продолжила рассказывать о величественной Айя-Софии, о криках чаек над Мраморным морем и о том, как трудно было играть холодную героиню, когда внутри всё ныло от тоски по дому. Она описывала ночные съёмки в Каппадокии, где сотни воздушных шаров поднимались в небо на рассвете. — Это было красиво, но очень одиноко, — тихо добавила она. — Каждая сцена, каждый закат в Турции казались мне незаконченными, потому что я не могла разделить их с вами. Теперь, сидя здесь, я понимаю: даже самый обычный рамён в этой гостиной вкуснее, чем все деликатесы мира в одиночестве. Мемберы притихли, тронутые её искренностью. Сынмин мягко улыбнулся, а Феликс вытер воображаемую слезу. Атмосфера за столом стала настолько тёплой, что казалось, стены дома светятся изнутри. Конечно, о том, что в каждом встречном Джи искала Чана, хотя и сама того не признавала, не стала рассказывать. Это было самым сокровенным, от чего требовались почти сутки для восстановления.

***

Вечером, когда все разошлись, Кристофер предложил отправиться на набережную реки Ханган. Ту самую, где была их первая встреча. Пустая местность встретила их прохладой и ароматом сеульских волн травы. После шумной трапезы эта тишина казалась почти осязаемой. Чан не выпускал руку Джи, переплетая свои пальцы с её, словно проверяя, не исчезнет ли она снова. Они медленно шли вдоль реки мимо цветущих деревьев и каменистого ограждения. — Знаешь, — тихо начал Чан, останавливаясь возле изгороди так, чтобы Джи видела красоту вечернего побережья, — в самые тяжёлые ночи я выходил сюда и просто смотрел на луну. Я знал, что ты видишь ту же самую луну, где бы ты ни была. Это была единственная нить, которая связывала нас, когда всё остальное рухнуло. Джи повернулась к нему, чувствуя, как тёплый ветерок играет с её волосами. Здесь, в тени деревьев, она снова стала той самой чувствительной девочкой, которой позволяла быть только рядом с ним. Она прижалась щекой к его плечу, вдыхая знакомый парфюм, смешанный с запахом чистого хлопка. — Я тоже смотрела на неё, Крис, — прошептала она. — В Стамбуле луна казалась такой огромной над мечетями. Я злилась на тебя, я пыталась тебя ненавидеть за ту ложь, которую увидела, но каждый раз, когда я закрывала глаза, я чувствовала твои руки. Моё тело помнило тебя лучше, чем мой разум. Чан развернул её к себе, обхватывая её лицо ладонями. Его большие пальцы нежно поглаживали её скулы. В его глазах отражались огни уличных фонарей, и в этом взгляде было столько нерастраченной нежности, что у Джи закружилась голова. От каждого его прикосновения по её коже снова и снова пробегали мурашки — электрические разряды тоски, превращающейся в облегчение. — Я никогда больше не позволю никому встать между нами, — твёрдо произнёс он. — Арым, сплетни, туры... это всё пыль. Ты — моё основание. Мой дом. Он наклонился и запечатлел долгий, трепетный поцелуй на её лбу, а затем притянул к себе в крепкие объятия. Джи закрыла глаза, слушая, как в его груди ровно и мощно бьётся сердце. Она чувствовала себя такой маленькой и защищённой, словно весь мир за пределами этого сада перестал существовать. Здесь не было камер, не было сценариев и холодных масок. Были только они — двое людей, которые наконец-то нашли дорогу друг к другу сквозь туман лжи и боли. Ночной Ханган дышал прохладой, а огни моста Банпо рассыпались по воде разноцветными искрами, словно россыпь драгоценных камней, отражающихся в черной глади реки. Чан натянул черную шапку пониже, стараясь скрыть узнаваемые черты лица, но его выдавала осанка — прямая, уверенная, но в то же время полная нежности, и тот особенный, бережный способ, которым он держал Джи за руку. Их пальцы были переплетены так естественно, словно они были созданы друг для друга, и это было единственное, что выдавало их связь в этой редкой минуте уединения. Они шли медленно, наслаждаясь моментом анонимности среди редких прохожих, каждый шаг которых казался им шагом в новую, неизведанную главу их жизни. Чан заметно нервничал. Его рука в кармане штанов то и дело сжимала маленькую бархатную коробочку, которая казалась ему одновременно и якорем, и крыльями. Это кольцо он купил ещё в туре, в Лос-Анджелесе, среди суеты концертов и бесконечных перелетов. Он планировал сделать предложение тогда, в аэропорту, среди шума и суматохи, или в их первый вечер дома, когда усталость от разлуки должна была уступить место долгожданному облегчению. Но судьба распорядилась иначе, подбрасывая им испытания, которые только закалили их чувства. Кольцо ждало своего часа в самом дальнем углу, как символ надежды, которая не угасала даже в самые тёмные дни их разлуки, как тихий шепот обещания, что всё будет хорошо. — Джи, посмотри на меня, — тихо сказал он, останавливаясь у самого парапета, где шум воды заглушал звуки города, создавая интимное пространство только для них двоих. Когда она обернулась, её глаза, всё ещё немного влажные от недавних откровений, светились в свете фонарей, отражая в себе всю глубину их общей истории. В них читалась не только усталость от пережитого, но и безграничное доверие, и та самая искра, которая зажгла их любовь. Чан медленно опустился на одно колено, и этот жест, такой простой и в то же время такой значимый, заставил время остановиться. Джи замерла, её дыхание перехватило, а по телу пробежала знакомая дрожь — те самые мурашки, которые всегда появлялись от его близости, теперь превратились в настоящий электрический шторм, охвативший её с головы до ног. — Я хотел сделать это давным-давно, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный на сцене, когда он управлял тысячами сердец, сейчас слегка подрагивал от волнения, от искренности момента. — Я хотел, чтобы ты знала: ты — мой единственный пункт назначения. Ты – мой дом, моя гавань, мой мир. Я не хочу больше ни дня проживать, не зная, что ты официально моя семья, моя половинка, моя вечность. Джи, ты будешь со мной до конца моих дней? Ты выйдешь за меня? Он открыл коробочку. Там, на бархатной подушечке, сияло то самое кольцо с изящным камнем, которое она однажды вскользь упомянула в разговоре, рассматривая витрину магазина, её глаза загорелись тогда особенным светом. Он запомнил. Он сохранил это в памяти, как и всё, что касалось её, как драгоценные моменты, которые он бережно хранил в своем сердце. — Да... — выдохнула она, и этот звук был почти не слышен из-за подступивших слёз счастья, которые текли по её щекам, как ручейки света. — Тысячу раз да, Кристофер! Я согласна! Он надел кольцо на её палец, и оно село идеально, словно всегда там и должно было быть, словно было создано именно для неё, для её руки, для их общей судьбы. Чан поднялся и крепко прижал её к себе, скрывая своё лицо в изгибе её шеи, вдыхая её аромат, который был для него самым родным на свете. Они долго стояли так, качаясь в такт невидимой музыке их сердец, в объятиях друг друга, в тишине, которая говорила больше, чем любые слова. Позже, когда первый восторг немного утих, когда волнение сменилось глубоким, всеобъемлющим спокойствием, они присели на скамейку, всё ещё не разнимая рук. Джи задумчиво крутила кольцо на пальце, ощущая его прохладную гладкость и вес, который теперь казался ей невыносимо драгоценным. Она знала, что её подписчики, которые обожали её как талантливого режиссёра и часто «шипперили» с Чаном под их общими фото, будут в восторге. Они видели их связь, чувствовали её, и теперь это стало реальностью. Но она также понимала и другую сторону медали, ту, что могла принести боль и разочарование. — Нам нужно подумать, как преподнести это миру, — серьёзно сказала она, её голос был тихим, но наполненным решимостью. — Мои фанаты примут нас, они всегда были добры ко мне. Но твои... Чан, ты же знаешь, что для многих STAY мысль о том, что их лидер, их свет, строит семью, может стать ударом. Я не хочу, чтобы на тебя обрушилась волна хейта из-за меня. Я не хочу, чтобы это стало причиной твоей боли. Чан вздохнул, переплетая свои пальцы с её, его прикосновение было успокаивающим, как всегда. Он чувствовал её беспокойство, её заботу о нём, и это делало его любовь к ней ещё сильнее. — Мы сделаем это вместе, — ответил он, его голос был твёрдым, но мягким. — Медленно, шаг за шагом. Я не собираюсь прятать тебя вечно, Джи. Ты — моя гордость, а не тайна, которую нужно скрывать. Ты — моя самая большая радость, и я хочу, чтобы мир знал об этом. Мы найдём способ объяснить им, что любовь не уменьшает мою преданность музыке или фанатам, а только даёт мне силы творить дальше, вдохновляет меня на новые свершения. Моя любовь к тебе делает меня сильнее, а не слабее. Она наполняет меня энергией, которую я смогу направить в нашу музыку, в наши выступления. Я хочу, чтобы они поняли, что моя семья – это не только STAY и мемберы, но и ты, моя любимая. И что эти две части моей жизни могут сосуществовать, обогащая друг друга. Он притянул её ближе, и она уткнулась ему в плечо, чувствуя биение его сердца, такое же сильное и уверенное, как и его слова. Огни моста продолжали мерцать, отражаясь в их глазах, словно обещание будущего, полного света и любви. Ночной Ханган шептал им свои тайны, а ветер уносил прочь все сомнения, оставляя лишь чистое, нежное чувство счастья и предвкушение новой, общей жизни. В этот момент, под покровом ночи, они были не просто айдолом и режиссёром, а двумя душами, нашедшими друг друга и готовыми пройти вместе через всё, что уготовит им судьба.

***

После той самой ночи на Хангане, Джи не находила себе места от переполнявших её эмоций. Она сидела на подоконнике, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают небо в нежно-розовый цвет. На её пальце сияло кольцо — символ того, что её жизнь изменилась навсегда. Она знала, что её аудитория, состоящая из ценителей кино и преданных фанатов, ждёт от неё новостей, но не была готова к прямому заявлению. Джи сделала глубокий вдох. Она сделала снимок: её рука, мягко лежащая на старом сценарии, а на заднем плане — размытый силуэт Чана, заваривающего кофе на кухне. Кольцо не было центром композиции, но оно сверкало так отчётливо, что не заметить его было невозможно. Она выложила фото в социальные сети с лаконичной подписью: «Новая глава. Самая важная из всех, что я когда-либо писала». Сеть взорвалась мгновенно. Тысячи комментариев посыпались под постом. «Это то, о чём мы думаем?» «Посмотрите на задний план, это же плечо Чана!» «Джи, ты выходишь замуж?!» Шипперы ликовали, но среди радостных возгласов начали пробиваться и тревожные голоса тех, кто боялся за карьеру лидера Stray Kids. Джи читала это с замиранием сердца, чувствуя, как по коже бегут мурашки — на этот раз от осознания масштаба происходящего. Спустя неделю, когда слухи достигли пика, пришло время для второго шага. Чан настоял на том, чтобы официальное заявление было совместным. Они сидели в кабинете директора агентства, крепко держась за руки под столом. Чан выглядел сосредоточенным и серьёзным. Он лично редактировал текст обращения к фанатам, вкладывая в каждое слово свою искренность. — Я не хочу, чтобы это выглядело как оправдание, — твёрдо сказал он представителям компании. — Это радость. И я хочу, чтобы мои фанаты узнали об этом от меня, а не из таблоидов. Официальный пресс-релиз вышел в полдень. В нём говорилось о помолвке Бан Чана и известного режиссёра Ли Джи. Текст был пропитан уважением к фанатам, но в нём чётко прослеживалась позиция Чана: его личное счастье делает его музыку сильнее. К заявлению была приложена фотография, где они оба, одетые в простые белые рубашки, смотрят друг на друга с такой нежностью, которую невозможно сыграть. Мир замер, переваривая новость, которая навсегда изменила правила игры в индустрии айдолов.

***

Экран телефона вспыхнул, и счётчик зрителей начал стремительно расти: десять тысяч, пятьдесят, сто... Джи чувствовала, как её ладони становятся влажными, но Чан, заметив это, уверенно переплёл свои пальцы с её прямо в кадре. Он не собирался больше ничего скрывать. — Привет, Стей, — мягко начал Чан, глядя прямо в объектив. — И привет всем, кто поддерживает Джи. Мы знаем, что последние новости вызвали много вопросов, и мы здесь, чтобы поговорить с вами открыто. Чат летел с невероятной скоростью. Вопросы сыпались один за другим: «Как долго вы вместе?», «Джи, ты бросишь режиссуру?», «Чан, ты всё ещё любишь нас?». Чан читал их, иногда улыбаясь, а иногда становясь очень серьёзным. Джи взяла слово, когда увидела вопрос о том, не боится ли она тени его славы. — Я не боюсь быть рядом с ним, — спокойно ответила она, и её голос звучал уверенно. — Чан — это не только лидер мировой группы, для меня он человек, который поддерживал меня в самые тёмные времена. Мы — два творческих человека, которые вдохновляют друг друга. Моя карьера режиссёра только начинается, и Чан — мой самый главный критик и фанат. Самый напряжённый момент наступил, когда один из комментариев гласил: «Ты разбиваешь сердца фанаток, которые верили, что ты принадлежишь только им». Чан на секунду замолчал, его взгляд стал глубоким и немного грустным. — Я всегда буду принадлежать музыке и вам через неё, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Но чтобы отдавать вам любовь на сцене, мне нужно место, где я могу её черпать. Джи — это моё вдохновение. Если вы любите меня, примите и моё счастье. Она не забирает меня у вас, она делает меня лучше для вас. В этот момент по коже Джи пробежали мурашки — она видела, как в чате начали появляться сердечки и слова поддержки. Конечно, были и те, кто уходил, хлопая дверью, но большинство фанатов, тронутые их искренностью и тем, как Чан защищал их чувства, начали писать слова поздравлений. Это был переломный момент: они перестали быть просто «айдолом и его девушкой», они стали парой, чья любовь заслужила уважение своей честностью. — О, смотри, тут спрашивают: «Кто из вас больше ворчит по утрам?» — Чан со смехом зачитал вопрос из чата, придвигаясь ближе к Джи. — Ну, тут ответ очевиден, правда? Джи шутливо толкнула его локтем в бок, отчего Чан едва не пролил свой чай. — Эй! Не верьте ему! — воскликнула она, обращаясь к камере. — Стей, вы же знаете, какой он трудоголик. Если я не заставлю его выпить хотя бы стакан воды или лечь спать в три часа ночи, он просто превратится в часть своего студийного кресла. Так что моё «ворчание» — это на самом деле спасательная операция! — Это правда, — Чан внезапно стал серьёзнее и посмотрел на Джи с нескрываемым обожанием. — Иногда я так увлекаюсь аранжировкой, что забываю, какой сейчас день недели. И тут появляется Джи и говорит: «Кристофер, если ты сейчас не выйдешь на балкон подышать, я удалю твой последний проект». Это пугает, ребята. Она очень убедительна в роли режиссёра даже дома. — А помнишь, как ты пытался приготовить мясо по рецепту моей тёти? — спросила Джи, хитро прищурившись. — Чат, вы должны это знать. Он купил столько оливок, что ими можно было заполнить бассейн. Но он забыл, что я не люблю маслины. Чан закрыл лицо рукой, притворно стоная от стыда. — Я просто хотел, чтобы всё было идеально! Я уточнил, что это обязательная часть. В итоге мы ели просто жаренный стейк по рецепту моего отца, потому что я ещё и яичницу пересолил от волнения. — Но это был самый вкусный завтрак, — мягко добавила Джи, и по её коже снова пробежали те самые мурашки, когда Чан нежно погладил её по плечу. — Знаете, Стей, Чан-и очень трогательный в быту. Если он уезжал в тур, а я оставалась в Сеуле, курьеры были частыми гостями в нашем доме. Каждый день мне привозили новые цветы! Чонин готов был выселить Чана вместе с этими букетами. — А Джи... — Чан перехватил инициативу, — Когда я пишу новую песню, я первым делом даю послушать ей. У неё невероятный слух на эмоции. Если она говорит «Чан, тут слишком много пафоса, добавь искренности», я иду и переделываю всё с нуля. Мы как два кусочка пазла, которые долго искали друг друга в разных коробках. — Тут спрашивают про нашу первую встречу после долгой разлуки, — Джи прочитала вопрос и на мгновение замолчала, подбирая слова. — Это было... громко. Мы оба пытались казаться сильными, но в итоге просто стояли и смотрели друг на друга минут пять. Знаете, иногда слова не нужны. Достаточно просто видеть, что человек дышит тем же воздухом, что и ты. — Мы решили, что будем делиться с вами кусочками нашей жизни, — подытожил Чан, сжимая руку Джи. — Не потому, что мы обязаны, а потому что вы — наша семья. И мы хотим, чтобы вы видели: любовь не мешает работе, она делает её осмысленной. Спасибо, что вы сегодня с нами. Джи внезапно замерла, её взгляд сфокусировался на одной строчке, которая пролетела в чате быстрее остальных, но она успела её поймать. Она чуть подалась вперёд, прищурившись, и её лицо озарилось смесью удивления и глубокой благодарности. — О, подождите... — Джи коснулась пальцем экрана, словно пытаясь удержать ускользающее сообщение. — «Так это был Чан... А я не поняла, кто так быстро бежал к тебе, Джи, в аэропорту, когда ты только прилетела из Стамбула»... Ого! — Она прикрыла рот ладонью, и по её коже снова пробежали те самые мурашки, но теперь от осознания того, насколько чуткими могут быть люди. — Так самые внимательные из вас видели нас ещё тогда? И... о-о, спасибо вам огромное. Спасибо за то, что не предавали огласке то, что тогда ещё не было готово стать публичным. Вы подарили нам это время в тишине, и это бесценно. Чан в этот момент даже не смотрел в камеру. Его взгляд был прикован к профилю Джи. В его глазах отражалось такое безграничное, сияющее обожание, что чат буквально взорвался сообщениями о том, как он «тает» рядом с ней. Он смотрел на неё не как на известного режиссёра или партнёра по кадру, а как на весь свой мир, который наконец-то вернулся на свою орбиту. Его улыбка была мягкой, гордой и бесконечно нежной. Казалось, само пространство вокруг него вибрировало от этого тепла, и эта энергия передавалась через тысячи километров каждому зрителю. — Знаете, — подхватил Чан, наконец переведя взгляд на объектив, но всё ещё прижимаясь плечом к Джи, — в тот день в аэропорту я действительно не видел ничего вокруг. Мне было всё равно на камеры, на маскировку... Я просто знал, что она там, за раздвижными дверями терминала. И если бы мне пришлось бежать через весь город, я бы сделал это снова. Спасибо вам, Стей, что поняли это без слов. Ваша деликатность позволила нам залечить раны в частном порядке, прежде чем мы вышли к вам с этой радостью. Трансляция подходила к концу. Атмосфера в комнате стала почти осязаемой — густой от любви и взаимного доверия. Они рассказали о своих планах: о том, что Джи продолжит снимать свои шедевры, а Чан будет писать музыку, вдохновлённую их общей историей. Они пообещали, что это не последний раз, когда они вот так просто сидят и болтают с миром. — Мы не прощаемся, — сказала Джи, махая рукой в камеру. — Мы просто закрываем одну главу, чтобы начать писать следующую. И в этой главе будет гораздо больше света. Чан обнял её за плечи, и прежде чем экран погас, зрители увидели, как он нежно поцеловал её в макушку. Это был идеальный финал их долгого пути к правде. История, начавшаяся с боли и разлуки, превратилась в симфонию, где каждый звук был наполнен смыслом и надеждой.