Приговорённые друг к другу

Холодная,расчётливая и проницательная, Ангелина - продукт выживания в жестоком мире. Годы борьбы за место под солнцем в криминальной среде отточили её ум и убили в ней последние следы наивности и слабости. Она не доверяет людям по определению, видя в каждом возможную угрозу или инструмент для продвижения. Её главная черта — тотальный контроль: над ситуацией, над эмоциями, над собой. Она редко повышает голос, предпочитая ледяную насмешку или убийственную паузу. Под маской невозмутимости скрывается глубоко спрятанная уязвимость и старая, незаживающая рана. Её интеллект - её главное оружие, а интуиция, граничащая с магическим даром, - секретное преимущество о котором она предпочитает промолчать. Высокая, фигуристая женщина с взглядом хищной кошки. Её волосы угольного цвета, всегда с укладкой. Глаза - холодные изумруды, способные за секунду оценить человека и вынести безошибочный вердикт. Черты лица резкие, аристократические, но не лишённые мягкости. Движения её плавные, точные и экономичные - ни одного лишнего жеста. Одевается она безупречно и дорого, предпочитая сдержанные цвета и безукоризненный крой, где каждая деталь - часть её доспехов. Её красота - это красота кошки, опасная и хищная. В криминальном мире все её назвали Багирой из-за её грации и холодного отношения ко всем окружающим. Она не жалеет никого. Она никогда не уронит слезы, если это не потеря близких. Она не покажет свою слабость. Сила.Воля. Власть. Максим — человек, который привык править и брать то, что хочет. Он выстроил свою империю на хитроумии, жестокости и железной логике. Он циничен, прагматичен и не терпит слабости - ни в других, ни в себе. Его уважают и боятся, но почти никто не знает по-настоящему. За маской непробиваемого хладнокровия скрывается сложная натура: он способен на безрассудную храбрость и странную, почти старомодную верность тем, кого считает «своими». Он мыслит как стратег, просчитывая ситуацию на много ходов вперёд. Его главный демон - недоверие, порождённое годами жизни в мире, где каждый может оказаться предателем. Он высокий. Не очень широкие плечи, сильные руки с крупными кистями, вся его фигура дышит грубой, животной силой. Движения его, даже спокойные, выдают в нём бойца - собранного, готового к войне в любую секунду. Лицо с резкими, высеченными чертами часто остаётся непроницаемым маской, но опытный может заметить жёсткую складочку у губ и холодную сталь в пронзительных, слишком внимательных глазах. Он одевается строго и дорого, предпочитая тёмные тона. Он похож на утес, о который разбиваются волны, — неприступный, незыблемый и вечный. __________________ Похороны были закрытыми, людей было много, но это люди, которых обычно не видит большинство жителей города, их не знают, скорее, даже не знают о существовании этих людей. Для пришедших это был тихий ужас от осознания, что цепи, на которых держался их мир, больше нет. Элита преступного Петербурга, вся в чёрном, собралась на одном из кладбищ, под низким свинцовым небом, которое давило на макушку пробираясь до мозга, создавая напряжение. Мужчины в дорогих пальто, женщины с закрытыми очками лицами - все они были друг другу волками, но сегодня их, хоть и на время, объединила одна трагедия. Одна утрата. Скорбящие стояли у гроба окружая его. Не хватало одной женщины, главной в жизни покойного. Шёпот пробежал по толпе, когда она появилась на аллее. Длинное чёрное платье, облегающее тело, скрывало всё, что можно было скрыть. Шёлковый платок, наглухо убравший волосы, делал её профиль неестественно холодным. Тёмный плащ развевался на пронизывающем ветру. И тёмные очки - щит, за которым можно было укрыться от всего мира. Но даже эта броня не могла скрыть главного - той проклятой, ледяной красоты, которую было невозможно скрыть даже болью утраты. Безупречный овал лица, алая полоса губ, будто капля крови на снегу. Она шла к ним с той самой кошачьей грацией, которая была её сутью, - мягко, неслышно, будто не касаясь земли. Она незаметно передвигалась, это всегда играло важную роль в ее профессии. Каблуки входили в размокшую от сырости землю, и казалось, не она ступала по ней, а сама земля подступала под её ноги, уступая дорогу воплощённой скорби. Она остановилась у края могилы, у открытого гроба, где лежал тот, кто для всех был Патриархом, а для неё - спасением. В голодные девяностые, когда жизнь била ее, он не протянул ей подачку, а дал руку. Приютил, дал работу в ломбарде, но главное - научил. Научил разбираться не только в вещах, но и в людях, в их слабостях и пороках. Он был единственным, к кому она, вся в колючей броне недоверия и колдовских чар, могла прийти, скинув маску, и он, похлопывая по руке, называл её «дочка». И теперь его не было. Острая, физическая боль сжала горло, заставила сделать короткий, судорожный вдох. Плечи её на мгновение дрогнули - один-единственный раз, скупая дань человеческой слабости, которую никто не должен был увидеть. Но по щеке, под тёмным стеклом, скатилась слеза. Горячая, живая. Для него. Для отца. И в этот миг, сквозь мутную пелену собственного горя, её взгляд, нашёл его. Князя. Он стоял поодаль, под раскидистой старой елью, и казался надломленным. Его статная, обычно собранная и излучавшая скрытую угрозу фигура, сейчас была просто телом, подавленным тяжестью утраты. Он стоял, сгорбившись, руки глубоко в карманах дорогого пальто, но по напряжённым плечам и жилам на сжатых висках было видно он сжимал кулаки, до боли. Вокруг него кольцом встали его ребята - крупные, беспринципные парни в одинаковых тёмных костюмах, отгораживая его от всего мира стенной. К нему никто не смел подойти. Не из-за страха перед ним, а из-за абсолютной, животной тоски, что исходил от него. Он смотрел на гроб, не видя ничего, взглядом пустым и остекленевшим. В его застывшей позе, в сведённых челюстях читалась не просто печаль, а ярость. Немая, всепоглощающая ярость от собственного бессилия. Павел Сергеевич Орлов. Человек, который, когда Максим вышел из зоны, смотрел на него не с брезгливой жалостью, а с уважением. Протянул руку не для того, чтобы помочь подняться, а чтобы дать инструмент, чтобы подняться самому. «Из грязи в князи, – приговаривал он, и в его глазах теплилась искра. – Главное, Макс, не забывай, откуда ты, и помни, ради чего поднимаешься». Для Левина, у которого за душой не было даже памяти об отце, Орлов стал его голосом, его негромкой, но непоколебимой совестью. И теперь этот голос умолк. Пустота, что поселилась внутри, была чернее и теснее любой тюремной камеры. Он остался один. Совсем один. Последние слова были сказаны. Фразы, отточенные годами лицемерия, повисли в сыром воздухе и растворились. Горсти земли с глухим стуком падали на полированную крышку гроба - этот звук навсегда врезался в память, как окончательный приговор. Толпа медленно, расходилась, как стая хищников, выпущенных из клетки. У каждого на уме были свои счёты, свои страхи и расчёты, которые теперь витали между ними, невидимые и острые, как осколки стекла. Ангелина развернулась и пошла. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт этого кладбища, за границы сегодняшнего дня. Но её путь лежал через него. Парни охраняющие Левина инстинктивно вытянулась в струну, почуяв опасность. Но ни одна рука не поднялась её остановить. Она прошла сквозь их строй, как тень, не удостоив их ни взглядом, ни мыслью. Они были для неё просто частью пейзажа, мебелью. Она остановилась перед ним. Он стоял втянув голову в плечи, руки все так же глубоко в карманах пальто. Казалось, он провалился в себя, в ту бездну, откуда нет возврата. – Князь. – Её голос был тихим,но он прозвучал, как щелчок кобуры. Беззвучный, но узнаваемый в самом основании черепа. Он медленно поднял на неё взгляд. В его глазах - та же выжженная пустота, что скрывалась за её тёмными стёклами. Две вселенских тоски, встретившиеся над свежей могилой. Не глядя, он достал из кармана пачку сигарет, потряс её, ловя одну губами. Жест, отточенный годами в зоне и после - жест, когда руки должны быть чем-то заняты, чтобы держать себя в себе. Она, не глядя, протянула руку в тонкой кожаной перчатке. Щелчок зажигалки, короткое, утробное шипение табака, и клубок дыма уплыл в сырой питерский воздух, смешиваясь с их общим горем. Они стояли друг против друга, два тёмных силуэта на фоне серых могильных плит, и молча курили. Это был их странный, безмолвный ритуал. Отпевание того, что было между ними, того хрупкого мира, что держался на авторитете Орлова. Он видел её тонкие, пальцы в перчатках, сжимающие сигарету, безупретный макияж, не скрывавший смертельной усталости, алые губы, сжатые в тонкую, безжалостную черту. Она видела его - сведённые от бессильной ярости скулы, колючую щетину, впившуюся в бледную кожу, тяжесть в плечах, будто на них лежало будущее всего города. – «Старая Гавань», – наконец произнесла она, выпустив струйку дыма. – Сегодня. В девять. Голос был ровным, без интонаций. Он лишь кивнул. Коротко, почти невидимо. Вопросов не было. «Старая Гавань» не просто ресторан. Это была крепость за неприметным фасадом, место, где за толстыми стенами и коваными дверями десятилетиями вершились судьбы. Нейтральная территория, последнее прибежище дипломатии в их мире. Она бросила недокуренную сигарету под ноги и раздавила её каблуком с таким холодным, сконцентрированным усилием, будто это было сердце того, кто отнял у них последнее, что имело значение. – Не опаздывай, – бросила она через плечо и пошла прочь, её фигура растворялась в наступающих сумерках, становясь частью надвигающейся ночи. Левин смотрел ей вслед. Потом его взгляд упал на её окурок, притоптанный в грязи. Он медленно поставил на него свой ботинок и раздавил, повторяя её жест. Уголок его рта дрогнул, но это не была улыбка. Это было признание. Признание хищника – хищнику. Первым ходом, элегантным и тихим, было её приглашение. Он повернулся к своим людям, к их бесстрастным, ожидающим лицам. – Вечер у вас свободен, – коротко бросил он. И сам направился к чёрному автомобилю,оставляя позади могилу человека, который был для них и отцом, и миротворцем, и совестью. Теперь этот мир был мёртв. «Старая Гавань» встретила их той особой, натянутой тишиной, что бывает только в слишком пустых помещениях, где каждый звук отзывается эхом былых скандалов и решений. Пахло старым деревом, дорогой кожей и чем-то вечным - может, пылью веков, а может, призраками былых сделок. Воздух был густым и сладковатым от выдержанного виски, но сегодня эта сладость отдавала горечью. Она пришла первой, как и положено хозяйке положения. Скинув плащ, Ангелина осталась в чёрном платье - простом, подчёркивавшем каждый изгиб. Она сидела вполоборота к камину, где потрескивали поленья, отбрасывая на её лицо огненные тени. Тёмных очков не было. И это было страшнее любой маски, открытое лицо, на котором ледяная, почти нечеловеческая красота вела неравный бой со следом недавних слёз. Легкая припухлость век, матово-бледная кожа, сквозь которую проступала синева усталости. Перед ней стоял бокал красного вина, густого, как кровь, но она не прикасалась к нему. Тонкие пальцы с идеальным маникюром медленно водили по ножке бокала, словно пытаясь поймать невидимую нить мысли. Он вошёл как хозяин, хотя сегодня никто из них не чувствовал себя хозяином положения. Движения его были тяжёлыми, лишёнными привычной энергии. Скинул пальто, бросил на стул у входа - небрежным жестом человека, которому всё равно. Под ним чёрная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, и такие же тёмные брюки. Одежда траура, слившаяся с его настроением. Он подошёл и сел напротив, не говоря ни слова. Взгляд его был пустым и в то же время невыносимо тяжёлым. Официант, старый, как само это заведение, возник из полумрака, словно тень. Поставил перед Князем тяжелый, гранёный бокал, налил ему виски тёмно-золотистого, цвета старого мёда. И исчез так же бесшумно, как и появился. Первый глоток они сделали одновременно. Он - залпом, обжигая горло, пытаясь сжечь этот комок гнева и тоски, что стоял внутри. Она - крошечный, едва смачивая губы, больше для ритуала, чем для употребления. Минуту, другую длилось молчание, нарушаемое лишь треском огня и тиканьем старинных часов где-то в углу. Двое сильных людей, объединённых одной раной, и не знающих, как заговорить о боли. – Итак, – наконец начала она. Голос её был низким, ровным, но в нём слышалась сталь, закалённая колличество прожитой боли. – Начали с того, что убили единственного человека, которого мы оба уважали. Дальше что? – Дальше - война, – отрубил Левин, вращая бокал в своих крупных, покрытых шрамами руках. Он смотрел не на неё, а на пламя в камине, словно видел в нём грядущие пожарища. – Через неделю город будет в огне. Все те, кого он держал в узде... Они уже почуяли слабину. – Если мы этого позволим, – её фраза повисла в воздухе, не вызов, а констатация. Он резко поднял на неё взгляд. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, бушевала буря. – У тебя есть идеи, Багира? Кроме как шептать заклинания в пустоту? – в его голосе прорвалась вся накопленная горечь. Ангелина не моргнула. Она отхлебнула ещё вина, и её бледные щёки чуть тронул слабый румянец. Жизнь, вернувшаяся на мгновение в мраморную маску. — У меня есть идея, Князь, — произнесла она тихо. – Не шептать. А действовать. Он был стар, но не слаб. Его убрали тихо. Без шума. Без следов. – Она наклонилась чуть вперёд, и её глаза, тёмные и бездонные, впились в него. – Значит, это кто-то свой. Кто-то, кого он не боялся. Кто-то, кому доверял достаточно, чтобы подпустить близко для удара в спину. Второй бокал вина и вторая порция виски медленно делали своё чёрное дело. Острая, режущая боль, та, что сжимала горло у свежей могилы, начала отступать, как вода в песок. Но на её место приходило не облегчение. Тихое, холодное бешенство, и подпитывающий его азарт. Азарт охотника, учуявшего кровь. – Его окружение, – почти шепотом произнес Левин, и его глаза вдруг сузились, став острыми и колючими, как осколки стекла. – Водитель, повар, помощники. Я их всех возьму в оборот. Каждого. Кто-то да сломается, кто-то да вспомнит что-то лишнее. – Грубо, – отрезала Ангелина, едва заметно качнув головой. В её голосе звучала не критика, а уверенность человека, видевшего последствия таких методов. – И глупо. Ты распугаешь всех, как воро́н с поля. Они зароются так глубоко, что не докопаться. Нет. – Она сделала паузу, давая словам улечься. – У него была одна слабость. Его архив. Старые, пожелтевшие фотографии, письма. Он собирал историю этого города, как коллекционер бабочек. И, боюсь, чью-то историю он собрал слишком хорошо. Кто-то почувствовал себя уколотым булавкой. Они смотрели друг на друга через стол. Между ними пробежала искра. Не внезапной близости, не понимания, но признания. Признания равной силы, равной воли. И общей, животной ненависти к тому, чьё имя они ещё не знали. – Значит, я ломаю его людей, а ты роешься в его бумажках? – усмехнулся Левин, наливая себе ещё виски. Звук был громким в тишине. – Плохой план, Ангелина. Мы будем мешать друг другу. Твои тайны спугнут моих крыс. – Худший план - это работать в одиночку, – её губы тронула холодная, безрадостная улыбка. – Но я не предлагаю нам целоваться и держаться за руки, Максим. Я предлагаю разделить сферы, как делили город при нём. Ты грубая сила, улица, деньги. Тот язык, который понимают все. Я информация, тени, тихий шёпот за закрытыми дверями. Мы идём параллельными курсами, не пересекаясь. И если один находит нить… – …второй приходит и добивает, – закончил он. И в его взгляде появилось понимание. – Не команда, – она отрезала резко, будто отсекая саму возможность. – Временное перемирие. Ради него. Только ради него. – ...Ради него, – кивнул он, и в его голосе, хриплом от виски и сигарет, впервые за этот вечер прозвучало нечто, отдалённо напоминающее человеческую печаль. Не ярость, не злость, просто грусть. Они замолчали, допивая свои напитки. Напряжение между ними не исчезло, но изменило свой вектор. К горечи утраты и щелочной жажде мести добавилось что-то ещё. Древнее, животное, до боли знакомое им обоим. Она откинулась на спинку стула, и её платье, сместилось, открыв на мгновение тонкую, изящную линию бедра. Его взгляд, четкий и пристальный, упал туда, задержался на секунду дольше, чем следовало бы на своеобразных поминках. – Знаешь, – тихо сказала она, ловя его взгляд и не отводя своих глаз. – Мне всегда нравилось в тебе только одно. Ты не играешь в честного. Ты не притворяешься джентльменом. Ты убийца. И сейчас, чтобы найти другого убийцу, нам нужен именно ты. – А мне в тебе нравилось, что ты ведьма, не по профессии, по натуре – он медленно облизал губы, и на его резком, усталом лице появилась не улыбка, а ухмылка, оскал утомлённого волка. – И что под этой кожей бьётся такое же чёрное, продажное сердце, как у меня. Команда или нет, но когда мы его найдём… – он наклонился вперёд, через стол, и его голос стал низким – …я хочу быть там. Я хочу видеть его глаза в ту секунду, когда он всё поймёт. Когда он умрет. – Это можно устроить, – её ответ прозвучал сладко, как шёпот, пропитанный ядом. – При условии, что свою грубую силу, Максим, ты направишь в нужное русло. А не на снос половины города. Она подняла свой почти пустой бокал, и рубиновое вино растеклось на стенках. Он, не отводя от неё взгляда, поднял свой, с остатками золотистого виски. Бокалы тихо звякнули в гулкой тишине зала. Перемирие было скреплено. Ненависть и странное, извращённое доверие сплелись в тугой, опасный узел, который теперь вёл их по одному пути. Они ненавидели саму мысль о необходимости быть вместе, но азарт погони и жажда мести, тёмная и всепоглощающая, были сильнее. И где-то в городе, не зная о том, что против него объединились два самых опасных хищника, призрак продолжал свою игру. Он только что сделал свой самый роковой просчёт. Неделя пролетела в лихорадочном ритме, в котором не было места сну или тишине. Ангелина погрузилась в расследование с тем фанатичным рвением, что было её отличительной чертой. Она не просто копалась в архивах Орлова, она вживалась в них, вдыхая пыль времён, впитывая судьбы с пожелтевших фотографий, пока каждая бумажка не начинала шептать ей на ухо обрывки чужой жизни. Она выходила на связь с тихими, невидимими людьми, чьи имена ничего не значили для сильных мира сего, но чьи знания были вплетены в саму ткань города, как нити в старый ковёр. Брокеры слухов, архивные кроты, старые библиотекари с глазами, видевшими слишком много, её сеть была соткана не из угроз, а из шёпота, из полунамёков, из денег, переходящих из рук в руки в конвертах. И по крупицам, как собирает жемчуг ныряльщик, она начинала вырисовывать образ. Пока ещё не человека, а силуэта. Кто-то очень осторожный, очень умный и имеющий к Орлову старый, незаживающий счёт. К вечеру очередного дня голова гудела от усталости, словно налитая тяжёлым металлом. В висках отдавался назойливый стук, а перед глазами плясали расплывчатые строки и лица. Но сквозь это физическое изнеможение пробивалось смутное, тёплое чувство - интуиция, подсказывавшая, что она на верном пути. И вместе с этим знанием пришло другое низменное, жгучее, не знающее о морали и условностях. Желание не ласк, не нежности, а грубого, животного выброса всей накопленной ярости, страха и адреналина. Телу требовался сброс, шок, боль, способная затмить другую боль, душевную. Она спустилась вниз, налила себе бокал почти чёрного вина и сделала глоток, стоя у панорамного окна. За стеклом, в освещённом прожекторами дворике, мерно прохаживался её охранник, Вова. Широкоплечий, с бритой головой, покрытой синевой татуировок, он напоминал глыбу, незыблемую и предсказуемую. И сейчас её потянуло к этой глыбе с неодолимой силой, с желанием разбиться о неё, чтобы ощутить хоть что-то, кроме гнетущей пустоты. Поправив шёлковый халат, чтобы ткань мягче легла по изгибам тела, она вышла на террасу. Ночной воздух был прохладен, но внутри всё пылало. – Вова. Он обернулся мгновенно, как хорошо обученный пёс. Его лицо каменное, выражало лишь готовность. – Багира? – Подойди. Он приблизился, тяжело ступая по каменным плитам. Она окинула его взглядом, холодным и оценивающим, как смотрят на инструмент. Представила, какая грубая сила таится в этих плечах, способная раздавить, подчинить, заставить забыть. Когда он замер в двух шагах, его глаза были вопрошающими и серьёзными. Он ждал приказа. И приказ прозвучал. Ангелина медленно, с почти театральной паузой, развязала поясок халата. Шёлк с шелестом соскользнул с плеч, открывая то, что было сокрыто. Изумительное тело в ажурном чёрном кружеве, подчёркивающем каждую линию, каждую соблазнительную округлость. Уголок её губ дрогнул в подобии улыбки, когда она увидела, как его глаза замерли, а челюсть на мгновение обвисла. – Взять, – прошептала она хрипло, вцепившись пальцами в его простую хлопковую футболку и притягивая к себе. – Живо. Его губы были твёрдыми, неумелыми, но жадными. Он опешил, был ошеломлён, но инстинкт взял верх. Отказаться? Это даже не приходило в голову. Его большие, сильные руки обхватили её талию, подняли и, запихивая в дом, прижали к краю массивного дубового стола. Грубое дыхание, губы, обжигающие шею, срывающие с плеч последние остатки халата. Его пальцы впились в её грудь через кружево, сжимая с силой, от которой у неё захватило дух. — Ахуе..., — прохрипел он, и его голос был низким, возбуждённым. Она нетерпеливо взобралась на стол, раздвинула ноги в немом, откровенном приглашении. Он опустился перед ней на колени, и его лицо погрузилось в полумрак между её бёдер. Горячее, влажное прикосновение в самое сокровенное заставило её вскрикнуть не от наслаждения, а от шока, от резкости ощущения. Она впилась пальцами в его плечи, выгнулась, и её вдох смешался с грохотом крови в ушах. Это был стон освобождения, сброса всей накопившейся ярости и боли. Жестом она велела ему подняться, и он встал во весь рост, его руки грубо раздвинули её бёдра ещё шире. Один резкий, мощный толчок и он вошёл в неё, заполняя до предела, вышибая из сознания все мысли, все архивы, все тени. Она встречала его яростные толчки с той же дикой страстью, впиваясь ногтями в его мощные плечи, её бёдра двигались в унисон, в каком-то древнем, забытом ритме. Мир сузился до стола, до сплетённых тел, до хриплых стонов и тяжёлого запаха кожи и пота. Именно в этот миг, на пике этого животного экстаза, её запрокинутая голова повернулась, и взгляд, помутневший от страсти, скользнул по панорамному окну. И она увидела его. Князь. Он стоял на террасе, по ту сторону стекла, словно призрак, явившийся из другого измерения. Он не стучал, не звонил. Он просто был там. Его лицо было искажено не просто гневом. Это была какая-то тёмная, первобытная ярость, смешанная с чем-то острым и неузнаваемым. Не ревность, нечто более глубокое и страшное. Чувство собственника, чьи владения осквернили. Их взгляды встретились на долю секунды, её помутневшие, влажные глаза и его горящие холодным, беспощадным огнём. И в этот самый миг тело Ангелины содрогнулось в мощном, сокрушительном оргазме, вырывая у неё громкий, почти звериный стон, который, она знала, был отлично слышен даже сквозь стекло. Она рухнула на стол, её тело обмякло, а Левин стал свидетелем этого падения. Свидетелем её абсолютной, животной, неприкрытой уязвимости. Грохот, с которым тело Вовы швырнуло о стену, был не просто звуком. Это был гром, нахлынувшая на её дом гроза. Ангелина, всё ещё дыша прерывисто и часто, инстинктивно запахнула халат, и в жилах её адреналин страсти мгновенно превратился в ледяной ток ярости. Вова, оглушённый, стоял у стены, потирая затылок. Его взгляд, полный шока и человеческого унижения, метался от багрового от гнева Левина к ней. Он был рождён для драки, но её железный запрет никогда не поднимать руку на Князя, связывал его по рукам и ногам. – Твою мать... – охранник прохрипел, и в его голосе была боль от бессилия. Ангелина скользнула взглядом по полу. Умный мальчик. Инстинкт самосохранения подсказал ему отпрянуть в самый последний момент от ее тела не оставив на ней следы похоти. – Пошел нахуй отсюда!!! – Левин, багровый, с вздувшимися венами, стоял над ним, его кулаки были сжаты до побелевшие костяшек. Вова снова посмотрел на Ангелину, ища в её глазах разрешения. – Иди, дорогой, иди, – её голос прозвучал удивительно ровно, будто она провожала обычного гостя. Она сползла со стола и, не удостоив Левина взглядом, прошла мимо, отдав тихий приказ перепуганной уборщице убрать все с пола. Вова, пошатываясь, удалился. В зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Ангелина остановилась у камина, повернулась к Левину. – Ты осмелился, – начала она, и каждый звук был отточен, как лезвие. – Ворваться в мой дом. Прервать меня. Отдавать приказы моим людям. У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить этот идиотский спектакль. – Объяснить? – он фыркнул, сделав шаг вперёд. – Я пришёл по делу! А застаю... это! Ты вообще в себе? Мы ищем убийцу, а ты трахаешься с первым встречным... – Осторожнее, Максим, – она мягко прервала его, поправив ворот его рубашки. Специально создавая атмосферу, будто бы ничего не произошло. – Очень осторожнее подбирай слова. Кто и с кем я трахаюсь в своём доме, моё личное дело. А твой визит без предупреждения, это вопиющее нарушение всех границ. – Меня взбесила твоя легкомысленность! Мы в войне, а ты... – Я снимала стресс, – отрезала она, не давая ему закончить. – И, между прочим, перед этим я четыре дня и двенадцать часов подряд копала информацию, которая уже дала результат. А ты? Что привело тебя сюда в такой... животной ярости? Он замолчал, сжав кулаки. — Мы договорились о встрече. Ты не пришла. Ангелина на мгновение застыла. Чёрт. Она совершенно забыла. Чувство вины кольнуло её, но показать это – значит проявить слабость. – Да, – признала она, чуть смягчив тон. – Не пришла. У меня была информация, которая не терпела отлагательств. Я погрузилась в работу и забыла. Разве это не то, чего ты хотел? Чтобы я нашла убийцу? Её слова подействовали на него как ушат холодной воды. Ярость начала отступать, оставляя горький осадок. – Забыла, – повторил он глухо, проводя рукой по лицу. – Конечно. У тебя были дела поважнее. В его голосе прозвучала усталость. Ангелина увидела это. И впервые за весь вечер её собственный гнев начал таять. – Максим, – сказала она уже совсем иначе, подходя ближе. – Успокойся. Ты прав, я должна была предупредить. Но то, что ты увидел... это не имеет к работе никакого отношения. Это просто способ выдохнуть. У нас общая цель. Помнишь? – Она провела ладонью по его груди и отошла. Она обожала играть с ним в горячо-холодно, особенно нравилось, как его это бесит. Знала, что он ненавидит чего-то не понимать, не иметь над чем-то контроль. Но она никогда не позволит взять контроль над собой. Он смотрел на неё, на её серьёзное, уставшее лицо. Ярость ушла, оставив пустоту, он не знал, что подействовало на него, то ли ее прикосновения, то ли понимание, что он не имеет права вот так врываться к ней в дом, то ли то, что он знает, что оба много работают ради одной цели. – Помню, – наконец выдохнул он. – Чёрт с тобой, Багира. Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился. – Информация. Какая? – Завтра, — ответила она твёрдо. – В «Старой Гавани». В восемь. На этот раз я приду. Он кивнул и вышел. Ангелина осталась одна. Она поняла: Максим Левин был куда более сложным игроком, чем она предполагала. И его «нелюбовь» и отсутствие власти над ней могли быть столь же разрушительными, как и самая сильная страсть. На следующий день Ангелина посвятила полдня подготовке. Это был ритуал, надевание доспехов перед битвой. Багира не могла себе позволить выглядеть не идеально. Она надела строгое чёрное вязанное платье и пальто алого цвета — цвет вызова. Цвет власти. Поймав своё отражение в зеркале, она на мгновение задержала взгляд. Осматривая себя в голове промелькнула мысль: «Была бы я мужиком - сама бы себя трахнула», ухмыльнулась этой мысли. Удовлетворённая, она достала компактный пистолет и убрала его в сумку. На всякий случай. Тонированная машина ждала у входа. Сумерки опустились над городом. Вова, стоявший на посту, сделал шаг навстречу. Когда она направилась к машине, он подошёл, чтобы открыть дверь. И вдруг наклонился, чтобы поцеловать её. Ангелина опешила на долю секунды. Её рука взметнулась с кошачьей скоростью и грацией, она приложила ладонь к его губам. – Совсем страх потерял? – её голос прозвучал тихо, но тон давал понять, что он никто. Она вытащила из его кармана платок, медленно вытерла свою ладонь и сунула его обратно. – Не забывай своё место, дорогой, – произнесла она шёпотом и скользнула в салон. Машина остановилась в тени у потайного входа в ресторан. Темнота была почти абсолютной. Засунув руку в сумку и ощутив холодную сталь, она вышла из машины. Её алые каблуки отстукивали твёрдый ритм по брусчатке. Она была готова ко всему. К встрече с Князем. К встрече с призраком. И к любым неожиданностям этой тёмной, молчаливой ночи. Она точно знала, что темнота - самое опасное, что может быть, и не важно темнота физическая или внутренняя. Пройдя несколько беззвучных коридоров, услышав шерохи за одной из дверей, открыла ее. Ангелина замерла на пороге, и на миг её дыхание прервалось. Взгляд, отточенный годами выживания, впитал картину целиком, выхватывая каждую деталь, каждый жест, лишённый романтики. Максим, спиной к двери, с грубой, почти механической силой прижимал к стене молоденькую официантку. Девушка отвечала ему с тем же пылом, её пальцы впивались в дорогую ткань его пиджака, оставляя мятые заломы. Когда он обернулся, в его глазах не было ни страсти, ни желания. Лишь холодный, выверенный до миллиметра расчёт. Ухмылка, кривая и безрадостная, тронула его бледные, сухие губы. Это был спектакль, и он знал, что зритель уже в зале. Ангелина, не моргнув, вошла в комнату. Её алое пальто пылало единственным ярким пятном в полумраке, бросая кровавый отсвет на стены. – Какая трогательная сцена, – её голос прозвучал ровно, но каждое слово было отточено, как скальпель, готовый вскрыть нарыв. – Нашел себе игрушку по вкусу, Князь? – Правило не называть имён при чужих было священным. Она подошла ближе, и её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по официантке с таким безразличием и отвоащением, от которого у той похолодела кровь. – Милая, – обратилась она к девушке, и в этом слове не было ни капли тепла, лишь сталь. – Ты хоть понимаешь, в какую игру ввязалась? Или тебе кажется, что раздвинуть ноги перед сильным, имеющим власть мужчиной – это пропуск в лучшую жизнь? Девушка попыталась что-то сказать, губы её задрожали, но Ангелина мягко, почти ласково подняла руку. Она велела замолчать. – Не утруждай себя. Я видела сотни таких, как ты. Мечтающих пролезть наверх через чужую постель. – Её губы тронула усмешка, лишённая веселья. – Но для него ты – всего лишь способ выпустить пар. Завтра он и имени твоего не вспомнит. Официантка стояла, опустив голову, сгорая от стыда и внезапного, жгучего осознания своей ничтожности в этой игре, где она была лишь разменной монетой. – Убирайся, – Ангелина произнесла тихо, но так, что по спине девушки побежали мурашки. Она знала, кто такая Багира, и знала, что та может сделать с теми, кто мешается под ногами. – Пока я не решила, что делать с хламом, который отвлекает меня от важных дел. Девушка, не говоря ни слова, подхватила свои вещи и выбежала, словно за ней гнались призраки. Когда дверь закрылась, Ангелина медленно, как хищница, повернулась к Левину. – Ну что, доволен? – спросила она, скрестив руки на груди. Этот жест был не защитным, а скорее оборонительным, скрывающим лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Она была раздражена его поведением. – Удалось достичь желаемого? Он коротко, беззвучно усмехнулся, его глаза блестели от усмешки и самодовольства. – А чего я, по-твоему, добивался? – парировал он, поправляя ремень. – Выглядишь так же холодно и собрано, как всегда, Багира. – Не пытайся играть со мной в эти детские игры, – её голос стал жёстче, он откровенно раздражал. – Ты устроил этот дешёвый спектакль, чтобы уколоть меня. Поздравляю – ты преуспел. Но не в том, на что рассчитывал. – Она наигранно-грустно цокнула языком, и этот звук был унизительнее пощёчины. – И в чём же я преуспел? – он сделал шаг вперёд, но не приближаясь вплотную. Ему хотелось видеть её полностью, каждую микроскопическую трещинку в её безупречном фасаде. – Ты доказал, что мы одного поля ягоды, – её губы искривились в гримасе, похожей на улыбку. — Два хищника, которые способны поддаться животному желанию, не важно, секс это или война. – Её самолюбие, грешное и человеческое, тешило то, как сильно его задела вчерашняя сцена. – Вынуждены? – он язвительно поднял бровь. Его так бесило то, что она не поклоняется ему, не смотрит ему в рот, не прыгает на него и не течет от одного его голоса. – У тебя есть вариант лучше? – Он протянул ей руку с дорогими золотыми часами, молчаливый приказ «застегни», проверка на покорность. – Пока нет, – холодно признала она, на мгновение опустив взгляд. И почему-то, сама не понимая зачем, выполнила его молчаливый приказ, её тонкие пальцы застегнули часы. Она вела свою игру, и женская хитрость подсказала, что сейчас, лучше подстроиться – Но это не значит, что я буду терпеть подобные выходки. – Выходки? – он фыркнул, убирая руку. – А твой вчерашний номер с охранником – это что? Высший пилотаж, не то, что моя выходка? – Его бровь взлетела ещё выше. – Это не имело к тебе никакого отношения, – отрезала она, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. – В отличие от этого цирка. – Всё в этом городе имеет ко мне отношение, – его голос стал тише, но оттого лишь опаснее, гуще. Она чувствовала его агрессию всем телом, каждой клеткой, будто прикоснулась к оголённому проводу. Они замолчали, измеряя друг друга взглядами. Воздух стал густым, как смола, наполненным недосказанности, старой ненавистью и странным, изматывающим притяжением. – Хватит, – наконец сказала Ангелина, разрывая молчание. — Мы теряем время. Она развернулась и вышла в коридор, не оглядываясь, оставляя за спиной тяжёлое, неразрешённое напряжение. Максим, помедлив ровно столько, чтобы сохранить лицо, молча последовал за ней. Охота продолжалась, но теперь между охотниками стояла стена, сложенная из злости и того самого, опасного понимания, что они — зеркальное отражение друг друга. Она привела его в «Золотой зал». Место, где воздух был другим – густым, запах старой полировки, выдержанного коньяка и молчании, которое дороже любых слов. Свет от бра падал мягко, выхватывая из полумрака темный бархат стен, отсветы на массивной столешнице, глубокие кресла, готовые принять любую тяжесть. Здесь не было места суете. Здесь рождались решения, которые потом отзывались эхом по всему городу. Ангелина сбросила алое пальто на спинку стула. Она заняла кресло у камина, где догорали угли, отбрасывая багровые отсветы на ее лицо. Тонкую папку она положила на колени, как кладут оружие перед переговорами. – Садись, – сказала она, глядя на папку. — И говори. Что ты нашел? Левин не спешил. Он медленно прошелся по комнате, давая себе время собраться с мыслями. Его пальцы провели по полированной поверхности стола, ощущая прохладу дерева. Он всегда чувствовал вес таких моментов, когда информация, добытая болью и кровью, переходит из разряда слухов в разряд фактов. – Федор Семенов, – произнес он наконец, опускаясь в кресло напротив. Оно приняло его тяжесть с глухим выдохом. – Старый компаньон Орлова. Поссорились за месяц до убийства. Причина неизвестна. Разговор был за закрытыми дверями. Ангелина медленно кивнула. Открыв папку она пробежалась по буквам быстро. – Семенов, – повторила она задумчиво, будто перебирая в памяти старые файлы. – У него был сын. Погиб в девяностых. Во время той истории с портом. Левин нахмурился. Похоже, он упустил этот виток. В его сводках была лишь сухая биография Семенова — силовик, вышедший из тени, жестокий, прямолинейный. А это... это была живая боль, та самая, что не зарастает годами. – Какая история? – спросил он тише, чувствуя, как уверенность, что все под его контролем пошатнулась. – Неудачная сделка, – она перевела на него холодный, безэмоциональный взгляд. В нем не было упрека, лишь констатация. – Орлов отвел удар от своего бизнеса, направив его на Семенова. Сын оказался не в том месте и не в то время. Пуля была дура, как всегда. – Мотив есть, – заключил Левин, ощущая знакомый холодок в животе. Держать в рукаве столько козырей, но не знать самого элементарного? – Но стиль... Семенов бык. Ломает через колено, не скрывается. А убийство Орлова... это была чистая работа. Ювелирная. – Возможно, это не он, мы не можем утверждать, будем честными, на отца точило зуб полгорода... Скорее это сделал тот...– Ангелина плавно перекинула ногу на ногу. – Тот, кто умеет работать тихо, возможно, это заказчик, либо сам, раз подпустил так близко... – И который планировал это долго, потому что до сих пор, не известно из-за чего умер Орлов, – тихо добавил Левин. Они замолчали. В комнате было слышно лишь потрескивание углей, ровный, древний звук. Два врага, скованные одной цепью, обидой, болью и долгом перед мертвым, сидели в тишине, и оба понимали: это только начало. Их хрупкий, ядовитый союз был единственным козырем против невидимого врага. И этот козырь мог рассыпаться в прах от одного неверного слова, от одного взгляда, от лишнего звука не тому человеку. Воздух в пентхаусе был спёртым и тяжёлым, будто его выдохнули слишком многие со своим флером перегара, сигарет, денег. Дорогие духи, сигарная вонь, запах пота и фальшивой радости, всё это висело в пространстве густым маревом. Левин стоял у бара, отстранённый и неподвижный. Он наблюдал. Вот «авторитеты» из девяностых, с лицами, изъеденными жизнью и тяжёлыми перстнями на коротких пальцах. Рядом, гладкие, пахнущие дорогим парфюмом мажоры, чьи отцы сколотили состояния на поставках отравы в клубы. Все они кричали, смеялись через силу, и в их глазах читался один и тот же вопрос: «А что я с этого поимею?» Именинник, Слава, он же «Славка-Бухгалтер», метался между гостями, как угорелый. Пот катился градом по его вискам, дорогой костюм обтягивал его большой вздутый живот. Его взгляд раз за разом цеплялся за входную дверь. Он ждал. Ждал одного-единственного гостя. Присутствие Багиры стало бы для него индульгенцией, молчаливым кивком свыше. Её отсутствие… её отсутствие было бы концом. Все это понимали, и с каждой минутой атмосфера накалялась. Левин отхлебнул виски. Прошёл уже час. В воздухе повисло то самое тяжёлое, липкое напряжение, которое всегда предшествует буре. Шёпот в толпе становился громче: «А где Багира?», «Неужели проигнорила?», «Славке крышка…» В кармане брюк тихо и настойчиво завибрировал телефон. Левин неспеша достал его. Неизвестный номер: «Уходи. Сейчас. Задний двор соседнего здания.» Ни подписи, ни лишних слов. Только приказ, отточенный и холодный, как лезвие. Он узнал этот стиль. Допил виски, поставил бокал на стойку. Взгляд Славки, полный немого вопроса, поймал его. Левин сделал лёгкий, почти незаметный жест пальцами у губ, мол, выйду, покурю. Славка кивнул с такой надеждой, что стало почти жалко его. Он двинулся к выходу спокойно, не торопясь, как человек, которому просто наскучила вечеринка. Прошёл через грохочущую гостиную, свернул в пустынный коридор, зашёл на кухню, где повара в белых колпаках суетились у плит. Чёрный ход вывел его в тёмный, пропахший остывшим жиром и углями переулок. Здесь он уже ускорил шаг, сливаясь с тенями, становясь частью ночи. И вовремя. Сначала, приглушённый, далёкий вой. Потом, нарастающий, сливающийся в оглушительную какофонию. Целый оркестр полицейских сирен. Из пентхауса донёсся грохот, сдавленные крики, звон бьющегося стекла. Левин не оглянулся. Не было в этом ни трусости, ни страха, лишь холодное, трезвое понимание правил игры. Он был уже далеко, когда начался шмон. Его туфли бесшумно и быстро несли его вперёд. Свернул за угол следующего здания, во внутренний двор, заставленный мусорными контейнерами. В самом его углу, в тени, стояла тёмная, ничем не примечательная иномарка с работающим двигателем. Он рванулся к ней, рывком открыл пассажирскую дверь и грузно рухнул на сиденье, захлопнув её за собой с таким чувством, будто захлопнул крышку гроба над всей той мишурной жизнью, что осталась позади. – Поехали, – выдохнул он, откинувшись на спинку кожаного сиденья. И только тогда, переведя дух, разглядел водителя. За рулём сидела Ангелина. Тёмное кашемировое пальто, волосы убраны на одну сторону. Пальцы с безупречным маникюром лежали на руле с привычной для неё уверенностью. Она не смотрела на него, её внимание было приковано к дороге. Видеть её за рулём, это было из другого времени, из другой жизни. Последний раз, насколько он помнил, лет пять назад, не меньше. – Объясняй, – потребовал Левин, сдавливая переносицу. В голосе сквозили усталость и сдержанное облегчение. Всё таки она ему помогла, хоть говорила, что ненавидит. Она молча проехала метров сто, свернула на набережную, где фонари отражались в чёрной воде, и только тогда заговорила. Голос был ровным, без эмоций, как гладь воды за окном. – Информация пришла два часа назад. На Славку был готов наряд. Долго искали повод, нашли. Его «бизнесмены» слишком громко засветились с поставками в элитные фитнес-клубы. Не наркота... какие-то новые стимуляторы, но это не имеет значения. Повод был нужен формальный. – А при чём тут я? – проворчал Левин, смотря на проплывающие огни на Дворцовой. – Я там просто гость. Выпил виски, посмотрел на этот цирк. – Ты - Князь, – она бросила на него короткий, оценивающий взгляд. Чуть закатила глаза. – Твоё присутствие на таком мероприятии – уже компрометирующая связь. Не нужны лишние неприятности тебе. Пока. – Уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. – Ты обо мне беспокоишься? Тронут. – Он провёл рукой по её колену, успев убрать её до того, как последовала бы реакция. – Я беспокоюсь о нашем деле, – поправила она, резко перестраиваясь в другой ряд. – И о своей репутации. Если тебя начнут таскать на допросы, это бросит тень и на меня. Сейчас нам нельзя лишнего внимания... Они ехали в напряжённом молчании. Город за тонированными стёклами был безмолвным и равнодушным свидетелем. – Спасибо, – наконец произнёс Левин, глядя в окно на тёмные воды Невы. Ангелина ничего не ответила. Но её пальцы на руле чуть расслабились. Всё-таки он умеет быть благодарным. За пределами парадного центра ночной Петербург менял кожу. Исчезали нарядные фасады, уступая место тёмным аркам, пустынным проспектам и мрачным спальным районам. Улицы пустели, и лишь редкие фары встречных машин на мгновение выхватывали из тьмы их уставшие лица. – Славка дурак, но не настолько, – заговорил Левин, разминая затекшую шею. – Его подставили. Вывели на свет специально. Чтобы убрать ещё одну ниточку, ведущую к Семёнову. Он ведь вёл для него часть теневого учёта. – Семёнова больше нет, – холодно констатировала Ангелина, её взгляд пристально следил за дорогой. – Ни одной активной явочной квартиры, ни одного подконтрольного ему человека. Все, с кем он хоть как-то контактировал, либо исчезли, либо уехали в «внезапные отпуска». Счета обнулены и закрыты. Он стёрт. Как будто его никогда и не было. – Призрак работает чисто, – хмыкнул Левин без тени веселья. – Вырезает всех, кто может быть связью. Орлов, теперь Славка... Кто следующий? – Возможно, мы с тобой, – её ответ прозвучал спокойно, как констатация погоды. – Но это не главное. Я нашла кое-что в архивах Орлова. То, что не бросалось в глаза. Она на секунду оторвала взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него. – За неделю до смерти Орлов запросил старые таможенные декларации. Не текущие, а образца девяносто восьмого года. По одному конкретному грузу, партии медицинского оборудования из Германии. Левин нахмурился. – Медицинское оборудование? В девяносто восьмом? Это же были сплошные серые схемы и контрабанда. Какое отношение это имеет к сейчас? – Именно это я и пытаюсь выяснить, – она вернула взгляд на дорогу. – По документам, груз был оформлен на фирму-однодневку, которая благополучно исчезла через месяц. Но есть одна деталь... – она сделала небольшую паузу, – доверенным лицом по приёмке груза со стороны российских партнёров был молодой, никому тогда не известный юрист по имени Виктор Жуков. Имя прозвучало в тишине салона, как выстрел. – Жуков? – Левин оторвал голову от подголовника. — Тот самый Виктор Жуков, который сейчас... – Да, – перебила она. – Тот самый. Депутат. Член комитета по безопасности. И тот, кто одним из последних видел Орлова живым на его благотворительном приёме за три дня до убийства. Они снова ехали молча, но теперь тишина была иной, густой, шипящей, бурлящей от эмоций и понимания. – Значит, наш призрак имеет не только длинные руки, но и очень высоких покровителей, – медленно проговорил Левин. – Или он сам и есть один из них. Орлов копал слишком глубоко. И докопался до того, что трогать нельзя было даже ему. – Это тупик, Максим, – тихо сказала Ангелина. – Если замешан Жуков, мы упираемся в стену. Его не возьмёшь ни грубой силой, ни шантажом. Его охраняет сама система. Левин смотрел в тёмное стекло, за которым проплывали огни чужого, безразличного города. Впереди снова была стена. Но теперь они хотя бы видели её контуры. Ангелина молча управляла автомобилем. Её взгляд, скользнув по зеркалу заднего вида, задержался на двух точках света, упрямо державших дистанцию. Слишком упрямо для случайных попутчиков в этот час и в этом районе. Без лишних слов она свернула с широкого проспекта в лабиринт узких улочек старого жилмассива, где фасады домов стояли вплотную, а фонари горели через один. – Что такое? – насторожился Левин, почувствовав, как изменилось напряжение в её позе. Она стала буквально как кошка которая не боится, но чует опасность и пытается понять откуда она идёт. Она молчала, всё её внимание было поглощено дорогой. Резкий поворот за угол, затем почти сразу — ещё один, в едва заметный проулок, где стены почти касались зеркал. Двигатель работал на низких оборотах, рыча тихо. Взгляд — снова в зеркало. Тёмный внедорожник, без опознавательных знаков, так же ловко вписался в поворот, сохраняя дистанцию. Профессионалы. – У нас хвост, – её голос прозвучал тихо, но в нём не было ни страха, ни паники. Лишь холодная констатация факта и нарастающая, ядовитая ярость от того, что посмели. Левин резко обернулся, вглядываясь в слепящий свет фар. – Марку не разглядеть. Номера... грязные. Стерты. – Он повернулся назад, и его лицо стало каменной маской. – Не менты. Менты бы уже давно включили «мигалку» и по громкоговорителю строили бы. – Это он, – прошептала Ангелина, её пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. – Призрак. Или его люди. Они шли за Славкой, а нашли нас. Более крупную дичь. Она резко вдавила педаль газа в пол. Двигатель взревел, и машина рванула вперёд, вынырнув из лабиринха дворов на широкий, почти пустой в ночи проспект, ведущий к кольцевой. Скорость росла. Спидометр показывал 120, 130, 140... Городской пейзаж за окном превратился в размытую полосу огней. Внедорожник не отставал. Он прибавил ходу, его мощный, тёмный силуэт нависал сзади, словно тяжёлый хищник. БАМ! Жёсткий, расчётливый удар в бампер. Машину дёрнуло вперёд, отбросив Левина к дверце. Ангелина едва удержала руль, её тело напряглось в борьбе с заносом. Машину повело, шины взвыли на мокром асфальте. – Ты вообще не пристёгнут, идиот?! – крикнула она, не отрывая взгляда от дороги, голос сдавлен яростью и концентрацией. – Не до этого сейчас! – рявкнул он в ответ, уже доставая из-под пиджака пистолет, привычным движением отщёлкнув предохранитель. – Не стреляй! Скорость слишком высокая! Ты их не возьмёшь, только пули по городу пустишь! Она посмотрела вперёд. Вдали виднелась развилка. Правая полоса вела на освещённый мост, левая уходила в тёмную пасть промзоны, к старой, полузаброшенной набережной. – Держись! – предупредила она коротко, крепче держа руль и смотря в зеркало. Сбросив газ, она резко, почти до упора, вывернула руль влево. Машину занесло, но она поймала контроль, выровняв на разбитой бетонной трассе, ведущей к воде. Внедорожник, проскочив по инерции, с визгом шин развернулся и помчался за ними. Теперь они неслись по дороге, с одной стороны которой тянулись мёртвые, тёмные корпуса цехов, а с другой - чёрная, маслянистая гладь реки. Впереди, в свете фар, дорога резко обрывалась у старого причала, огороженного полуразрушенным парапетом. – Ангелина! – Левин увидел тупик первым, его рука инстинктивно упёрлась в торпеду. – Я знаю! – её голос был сжат до предела, в нём не осталось ничего, кроме силы, уверенности и злости. Она не сбросила газ, а наоборот, прибавила, направляя машину прямо к краю. В последний момент, когда до обрыва оставались считанные метры, она резко вывернула руль и одновременно дёрнула на себя ручной тормоз. Машину развернуло на месте, она скользнула по мокрому бетону, развернулась на сто восемьдесят градусов и замерла, дрожа всем кузовом, в сантиметрах от ржавых балок парапета. Внедорожник, не успев среагировать, на полной скорости вылетел за край причала. Его водитель отчаянно ударил по тормозам, но инерция была слишком велика. Громада с глухим, окончательным грохотом проломила прогнившее ограждение и исчезла в чёрной, холодной воде. На поверхности остались лишь расходящиеся круги, пузыри воздуха и пятно бензина. Тишина. Настоящая, оглушительная. Лишь тяжёлое, сбитое дыхание и далёкий, меланхоличный гудок теплохода на Неве. – Боже... – выдохнул Левин, вытирая тыльной стороной ладони кровь с рассечённой брови. — Ты... сумасшедшая. Полная психопатка. Ангелина сидела, не двигаясь, всё ещё сжимая руль. Её грудь высоко и редко вздымалась. Она медленно повернула голову и посмотрела на тёмную, поглотившую их преследователей воду. – Они выбрались? – спросил он глухо, убирая пистолет, тяжело дыша. – В этой воде, в ноябре, с такими травмами? – она покачала головой, и в её потухших глазах не было ни капли сожаления или триумфа. Лишь усталая пустота. Она ненавидела забирать чьи-то жизни, но в этом мире, либо ты - либо тебя.– Нет. Не выбрались. Она повернула ключ зажигания. Завела двигатель. Машина, послушная и тихая, медленно, призрачно поползла, от края обрыва, от чёрной дыры в воде. – Теперь, – её голос прозвучал устало, но с той самой стальной нитью, что не рвалась никогда, – мы знаем, что Призрак всерьёз настроен нас уничтожить... – Она перевела на него взгляд, и в нём мелькнуло что-то почти человеческое. – И да. Надо было пристегнуться, Князь. В следующий раз...пристегнись. Искалеченный «Мерседес» с жалобным скрипом шин притулился у особняка, словно пораненный зверь, доползший до логова. Задний бампер был откровенно смят, левая фара, груда битого стекла. Ночь впитала в себя всю тяжесть произошедшего, и теперь машина стояла, испускающая тихий стон металла. Вова, заступивший на ночную смену, замер на посту, его лицо вытянулось от шока. Сердце ёкнуло - что-то случилось с Багирой. Он уже мчался к машине, движимый слепым инстинктом защиты. – Багира! – его голос, сдавленный тревогой, прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Он рванул дверь, его большие, сильные руки осторожно, но настойчиво помогли ей выйти. Пальцы скользнули по её плечам, предплечьям, проверяя целостность, ища следы боли. – Вы в порядке? Что случилось? Где охрана? Почему вы одна? Ангелина почувствовала, как за её спиной замер Левин, и уловила его тяжёлый, оценивающий взгляд на Вове. Играя на этом, она намеренно мягко провела ладонью по груди охранника, успокаивающе, почти ласково. Раздражать и сталкивать лбами мужчин - было не любимым развлечением. – Успокойся, всё в порядке, – сказала она, намеренно пустив руку за его шею, чтобы подчеркнуть их мнимую близость. В этот момент из машины вышел Левин. Взгляд Вовы, только что полный тревоги, превратился в чистую, немую ярость. Он уже не видел разбитой машины, он видел лишь человека, который осмелился быть с ней наедине и вернуть её вот так. Ревность, слепая и не имеющая права на существование, накрыла его с головой. Ангелине было приятно это видеть. Пусть он и не имел на неё никаких прав, но это дикое, животное чувство собственничества заводило её, щекоча самые потаённые струны души. Видеть такого сильного мужчину, теряющего голову, было по-своему сладко. – Почему он с вами? Он виноват? – нахмурился охранник, и в его голосе зазвучал откровенный вызов. – Вова, успокойся, – её голос прозвучал ровно, но уже без той мягкости, с лёгким, неоспоримым намёком на власть. – Всё в порядке. Это не твоё дело. Вызови Эдуарда, пусть заберёт машину в сервис. И займи свой пост. Она медленно развернулась и пошла к дому, нарочито покачивая бёдрами, чувствуя на спине два жгучих взгляда. По спине Максима пробежало знакомое щемящее чувство, просыпалось куда более глубокое и опасное чувство собственничества. Он не мог позволить этому выскочке думать, что у него есть какие-то права на неё. Даже если и у него самого их не было. Проходя мимо Вовы, который стоял, сжимая кулаки, Левин намеренно остановился. Он наклонился к нему так близко, что почувствовал запах его дешёвого одеколона. – Не переживай так, браток, – тихо, с убийственной, издевательской интонацией прошептал Максим. – Мы просто… задержались. В порыве страстного обсуждения дел, и машина покалеченная оказалась, забыли...на ручник поставить и отвлеклись, ну, сам понимаешь – похлопал ему по плечу. Он видел, как по лицу охранника пробежала судорога, и, довольно усмехнувшись, последовал за Багирой в дом, оставив Вову переваривать фразу и сгорать от бессильной ярости. Дверь закрылась, отсекая внешний мир, но напряжение, витавшее в воздухе, было плотным и осязаемым. В прихожей пахло дорогим деревом и тишиной, которая оказалась громче любого крика. Левин, скидывая пиджак, бросил первый камень в это озеро спокойствия: – Ну что, Багира, твой верный цепной пёс снаружи так и будет рычать на меня, будто я его кость отбираю? Интересно, он вообще понимает, что у него в этой конюшне статус жеребца, а не владельца? Ангелина хотела ответить колкостью, но усталость взяла верх. Вместо этого она лишь покачала головой, и на её губах дрогнула тень улыбки. Она направилась к бару, её движения были плавными, но вымученными. – Коньяк? – спросила она просто, без обычной ледяной интонации. – Ты читаешь мои мысли, – он развалился в кресле, как хозяин, наблюдая за её движениями. Она налила два бокала, её пальцы чуть дрожали от перенапряжения после погони. Протягивая ему напиток, она вдруг заметила не только запёкшуюся кровь на его виске, но и порванный рукав дорогой рубашки. – Похоже, тебе досталось, – заметила она, её взгляд скользнул по разорванной ткани. – Мелочи, – отмахнулся он, сделав глоток. Жидкость обжигающе согрела горло. – Думаешь, это был Жуков? Заслал команду ликвидаторов? – Нет, – Ангелина медленно села напротив, вращая бокал в руках. – Стиль не его. Жуков чиновник. Крысует, строит козни в тишине кабинетов. Отправлять внедорожники на таран, это слишком грубо для него. Слишком много шума. Это работа наёмников. Дорогих и профессиональных. Вот кто за ними... – Значит, кто-то другой, – мрачно заключил Левин. – Кто-то, кому мы перешли дорогу, копнув в сторону Жукова. Или… – он прищурился, – …или сам Жуков нанял их через третьи руки, чтобы сохранить свои белые перчатки чистыми. – Возможно, – она отпила коньяк, чувствуя, как тепло разливается по уставшему телу. – Но это не меняет главного. Жуков - ключ. Он последний, кто видел Орлова живым, и он же фигурирует в тех старых таможенных документах. Слишком большое совпадение. – Согласен. Но как к нему подступиться? Он сейчас под колпаком. Депутат, неприкосновенность, охрана. Его не возьмёшь ни шантажом, ни силой. Он выстроил вокруг себя неприступную крепость. Ангелина медленно подняла на него взгляд. В её глазах, всего мгновение назад пустых от усталости, вспыхнул холодный, отточенный огонёк. Тот самый, который видели лишь те, кого она уже мысленно приговорила. – У каждой крепости есть слабое место, Максим. Даже у самой неприступной. – Она поставила бокал на стол с тихим, но твёрдым стуком. – И его слабость - не власть, не деньги. Его слабость - он сам. Его тщеславие. Его вера в то, что он умнее всех. И его… интерес к определённому типу женщин. Левин смотрел на неё, и постепенно до него начало доходить. Он видел, как меняется её поза, как взгляд становится томным и скрытным, как губы складываются в обещающую улыбку. Она преображалась на его глазах, сбрасывая кожуру холодной леди-мафии и надевая маску роковой женщины. – Ты хочешь… – он не договорил, но смысл висел в воздухе. – Я хочу назначить ему встречу, – тихо сказала она, и в её голосе зазвучали новые, бархатные нотки. – Не Ангелина Изосимова, владелица ломбардов и сетей. А просто… женщина. Случайное знакомство в дорогом ресторане. Заинтересованная, восхищённая его влиянием. Немного одинокая, немного опасная. Та, что может позволить себе то, чего не могут его робкие поклонницы. Она встала и прошлась по ковру, её движения стали плавными, кошачьими. – Мужчины… они устают от подобострастия. Им нужен вызов. Им нужна та, что смотрит на них не снизу вверх, а как на равного. Или почти равного. Которая может позволить себе дерзкую шутку, томный взгляд… и вовремя отступить, оставив лёгкий укол любопытства. – Это опасно, – предупредил Левин, и в его голосе прозвучала не ревность, а трезвая оценка рисков. – Жуков - не дурак. Он почует подвох. – Все мужчины дураки, Максим, – она обернулась к нему, и в её улыбке была вековая женская мудрость, против которой бессилен любой мужской интеллект. – Просто одни дураки умнее других. А я знаю, как сыграть на его тщеславии. Он политик. Он привык, что его слушают. А я буду его… слушать. Очень внимательно. Она подошла к телефону на столе, её палец с безупречным маникюром повис над клавишами. – Завтра. Его любимый итальянский ресторан. У него там постоянный столик. Я позвоню его помощнику от имени… например, представителя швейцарского арт-фонда, заинтересованного в сотрудничестве. А потом… случайно окажусь там в тот же вечер. Левин смотрел на неё, и впервые за долгое время почувствовал не просто уважение, а нечто вроде страха. Перед этой холодной, выверенной до мелочей силой, которую она могла обернуть в бархат и шёлк. – А я? – спросил он тихо. – Ты, – она посмотрела на него, и в её глазах вновь появилась сталь, – будешь моими глазами и ушами снаружи. Проследишь, кто придёт с ним, кто его охрана. И будешь ждать моего сигнала. Если что-то пойдёт не так… – Она не договорила, но он понял. Она набрала номер, и её голос, когда она заговорила с секретарём, изменился, стал лёгким, деловым, с едва уловимым европейским акцентом. Левин сидел и смотрел, как рождается новая Багира, приманка для акулы из большого политического океана. – Погоди, – она поставила бокал с тихим стуком и достала из шкафа старую, видавшую виды аптечку из коричневой кожи. – Твоя рубашка. Снимай. – Приказ, Багира? – он поднял бровь, но пальцы уже ловко расстегивали пуговицы. Слегка пританцовывая на месте с глуповатой ухмылкой. – Если хочешь, чтобы я зашила её, а не твою кожу вместе с тканью - да, – она усмехнулась, наблюдая за его клоунскими телодвижениями. Он скинул рубашку, и она, бегло оценив его крепкое, хоть и не бодибилдерское тело, присела рядом на диван. Её пальцы, неожиданно мягкие и умелые, прикоснулись сначала к рассечённому виску, затем скользнули к плечу, проверяя, нет ли там скрытых повреждений, ссадин. – Цел, – прошептала она, и её дыхание, тёплое и близкое, коснулось его кожи. Он замер, застигнутый врасплох. Он привык к её стальным рукопожатиям, колючим взглядам и отточенным фразам. Но не к этой... тихой, почти домашней заботе. Она обработала ссадину, её движения были плавными и точными, без лишней суеты. Он мог разглядеть каждую ресницу на её опущенных веках, идеальную линию подводки, крошечную родинку у скулы. – Готово, – она наложила пластырь. – Теперь рубашка. Она взяла иглу и нить из аптечки. Её пальцы, эти самые пальцы, что могли одним жестом отправить человека на тот свет, теперь ловко и аккуратно сшивали ткань. Он смотрел на неё, и в голове крутилась навязчивая мысль: он всегда считал её существом иного порядка — холодной, расчётливой королевой теней, не способной на простые, бытовые вещи. Что она не умеет готовить, не знает, как включается пылесос. Как же он ошибался. Она могла всё. И править империей, пусть и теневой, и в нужный момент становиться просто... женщиной. Уютной. Домашней. И ему, чёрт возьми, до смерти захотелось увидеть её без всех этих масок, без этой брони. – Спасибо, доктор, – он ухмыльнулся, отпивая коньяк. – Выписывай счёт. Я расплачусь анекдотом. – О, Боже, – она закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку, которая тронула уголки её губ. – Только не анекдоты.. Он все равно рассказал анекдот. Глупый, пошловатый, из тех, что рассказывают в гаражах. Ангелина сначала сдержанно улыбнулась, а потом рассмеялась, настоящим, бархатным, идущим из глубины груди смехом. Звук был на удивление тёплым и приятным, он наполнял комнату, смывая следы недавнего напряжения. Они разговаривали ещё с полчаса. Обо всём и ни о чём. О том, какой идиотский ремонт начали в центре города, о том, как дорого сейчас стоит хороший кофе, хоть цены их особо не волновало, о старом, забытом фильме, который оба смотрели в детстве. Шутили, смеялись. Воздух в гостиной, обычно наполненный угрозами и тяжёлыми паузами, вдруг наполнился чем-то тёплым, спокойным и по-дружески лёгким. Ангелина чувствовала, как давно забытое, почти детское ощущение безопасности медленно обволакивает её, словно тёплое одеяло. Они опустошили почти полбутылки, и границы между Князем и Багирой, между врагами и союзниками, на время стёрлись, оставив лишь двух уставших людей в тишине ночи. Левин сделал многозначительную паузу, глядя на Ангелину с вызовом и пьяным блеском в глазах: – А вот ещё, стоит мужик в раздевалке спортзала, а рядом парень с таким... ну, выдающимся достоинством. Мужик не выдерживает: «Слушай, где ты такой накачал?» А парень такой: «Да это жена тренирует – три раза в день, иногда ночью...» Ангелина поперхнулась коньяком, и сдавленный смех залил бокал с коньяком который был все ещё около её губ: – Максим! Это уже слишком... пошляк – прошептала она, рассмеявшись. – Что слишком? – он невинно развёл руками, изображая полное непонимание. – Я про важность регулярных тренировок! Ты же сама говорила, что Вова у тебя в отличной физической форме... Наверное, очень усердно занимается. – Занимается охраной, – уточнила она, всё ещё не в силах сдержать улыбку. – И если ты не прекратишь эти намёки... – Что? Прикажешь и мне заняться... физкультурой? – он подмигнул с преувеличенным оживлением. – Может, продемонстрируешь технику? Говорят, у тебя отличный подход к тренировочному процессу... Она шлёпнула его по плечу, но смех, звонкий и неожиданно лёгкий, выдавал её истинное настроение. В этой пьяной откровенности, в этом тёплом коньячном тумане исчезали все барьеры, оставались только двое уставших взрослых людей, позволивших себе на одну ночь забыть о войне и правилах. Через время взгляд Левина упал на окно. За стеклом, в обрамлении ночной темноты, чётко вырисовывалась неподвижная фигура Вовы, стоявшего на посту. Максим усмехнулся и наклонился к Ангелине, его дыхание смешалось с запахом её духов. – Смотри-ка, твой верный стражник замер у окна. Наверное, ревнует. Хотя, – он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, – ему бы следовало помнить, что смотреть на произведение искусства и владеть им - разные вещи. Ангелина покачала головой, но смех снова вырвался из её грути, счастливый и беззаботный. Они допили почти всю бутылку. Шутки становились всё более смелыми, откровенными, наполненными намёками, от которых по её коже бежали мурашки. Она смотрела на него, когда задыхалась от смеха толкала его в плечо. Им никогда не было так спокойно и весело, особенно друг с другом. – Знаешь, – сказал он, когда бутылка опустела, – я, кажется, впервые вижу тебя настоящей. – А какая я обычно? – она повернулась к нему, её глаза блестели в полумраке, отражая свет от камина. – Неприступной крепостью. А сейчас... – его пальцы легли на её запястье, едва ощутимо, – ...ты просто женщина. Очень красивая женщина. Она не ответила, лишь улыбнулась, и в этой улыбке была какая-то глубокая, затаённая грусть. Они сидели в тишине, и в воздухе витало нечто большее, чем просто дружеская близость - хрупкое, едва родившееся понимание, что под масками врагов скрываются два одиноких человека, истерзанных вечной борьбой за выживание. Ангелина, откинув голову на спинку дивана, попыталась продолжить шутливую перепалку: – А вот представь... – она сделала паузу, морща лоб в комичном усилии, – ...если бы твои анекдоты были валю... валютой... – слова упрямо не слушались, спотыкаясь о язык, и это вызвало новый приступ смеха у них обоих. Она встала, покачиваясь, и сделала несколько шагов к бару, её движения были размягчены алкоголем, но полны изящества. – Нужна... ещё одна бутылка. И вода. Чтобы от... чтобы протрезветь, – объявила она. Была бы её воля, она бы продлила эту ночь до бесконечности. По пути обратно её бедро задело высокий барный стул. С глухим грохотом он упал на пол, но Ангелина лишь махнула рукой, даже не попытавшись его поднять. – Осторожнее, Багира, – пошутил Левин, наблюдая за ней с нескрываемым удовольствием. – Ноги отказываются служить или это новая тактика, сразить меня наповал? – Не тебя, а стул...– она тихо рассмеялась. В этот момент дверь в гостиную распахнулась, и на пороге возник Вова. Его лицо было бледным от тревоги, взгляд выжженным. – Багира! Всё в порядке? Вам не плохо? – его голос прозвучал резко, почти панически. Взгляд метнулся от неё к упавшему стулу, затем к Левину, и в нём вспыхнула ярость. Ангелина медленно повернулась к нему. На её губах играла лёгкая, почти незаметная усмешка. Она протянула руку и ласково, почти матерински коснулась его предплечья. – Вовушка, не волнуйся так, – её голос прозвучал спокойно и немного свысока, несмотря на ласковые интонации. – Всё в порядке. Просто... неловкость. – Она слегка сжала его руку, но тут же отпустила, ясно давая понять, что физический контакт окончен. – Иди, отдохни. Мы тут... справимся. Её взгляд скользнул к Левину, и в этом мгновенном взгляде было всё: и намёк на их особую, возникшую за эту ночь связь, и безмолвное напоминание Вове о его месте. Она взяла бутылку с водой и сделала небольшой глоток, её движения были скорее расслабленными, чем пьяными. Алкоголь сделал её мягче, податливее, но не лишил контроля, она прекрасно осознавала, что делает, и наслаждалась этой сложной, многоуровневой игрой, где каждое слово и каждый жест имели свой вес и своё значение. Ангелина вернулась к Левину, протянув ему новую, нераспечатанную бутылку коньяка. В её глазах плескалась тёплая, игривая искорка, когда она с лёгким подмигиванием сказала: – Ну-ка, открой, ты же мужик... Левин ухмыльнулся, принимая тяжёлый хрустальный сосуд. Он прекрасно понимал, что её тонкие пальцы справились бы с пробкой куда ловчее его рабочих рук, но ему было до странности приятно это маленькое, почти бытовое проявление доверия. Пока он возился с фольгой, Ангелина сделала несколько неторопливых глотков воды, и алкогольная дымка в её глазах начала медленно рассеиваться, сменяясь ясным, живым и чуть насмешливым блеском. Они снова погрузились в оживлённый разговор, пересыпанный шутками и подколками, отточенными годами. В порыве смеха Ангелина неловко двинула рукой и пролила на себя несколько капель тёмного коньяка. Она лишь усмехнулась, разглядывая расплывающееся пятно на дорогой шёлковой блузке цвета слоновой кости. Максим покачал головой с ухмылкой: – Снимай, надо застирать, пока не въелось. Ангелина ухмыльнулась в ответ, и в её взгляде мелькнула привычная дерзость: – Ой, беспокоишься о моём гардеробе? – Без лишних раздумий она сделала дозвон своей помощнице. Попросила принести ей другую блузку. Быстро переоделась оголяя свою грудь в бюстгальтере. Помощница быстро ушла застирывать пятно. Максим не смог удержаться, и его взгляд оценивающий, скользнул по очертаниям её груди, ясно видным под тонкой тканью блузки: – Ничего так... формы. Прямо загляденье. Ангелина лишь рассмеялась, поправляя складку ткани на груди. – Что, Князь, никогда не видел настоящих богатств? – Не расстраивайся, можешь полюбоваться... со стороны. Как на витрину ювелирного магазина. – Витрина-то витриной, но хочется и примерить, – парировал Левин, и в его голосе зазвучала знакомая хрипотца. – Примерить грудь? – она звонко рассмеялась. – Мечтать не вредно, дорогой, — с лёгким вызовом ответила она, вновь наполняя бокалы. – Такие украшения не каждому по карману... Они сидели на массивном кожаном диване, разделённые почтительным расстоянием, как два хищника, соблюдающие хрупкий нейтралитет на чужой территории. Её ноги, затянутые в ткань строгой юбки-карандаша, были изящно скрещены. Его мускулистая рука в белой, заштопанной её руками рубашке лежала на колене, и крупные пальцы медленно потирали подушечки - единственный признак внутреннего напряжения. Он только что произнёс что-то колкое, она парировала с привычной ледяной усмешкой. И вдруг наступила тишина. Неловкая, звенящая, в которой не осталось ничего, кроме них - двоих сильных, немолодых уже людей, до смерти уставших от вечной войны, подозрений и необходимости быть крепостями. Её взгляд, тяжёлый и безжалостно оценивающий, скользнул по его лицу, задержавшись на упрямой линии рта. Потом медленно поднялся до его глаз. И в них не было ни привычного вызова, ни старой ненависти. Было лишь всепоглощающее любопытство. И вопрос. Она сделала первый шаг. Не телом, а взглядом. Молча. Разрешила. Он двинулся, как пантера — плавно, без суеты, без лишнего звука. Дорогая кожа дивана тихо вздохнула под его весом. Он не спеша, почти невесомо, преодолел разделявшее их пространство. Его рука легла на спинку дивана за её спиной, не касаясь плеча. Он дал ей последний шанс отстраниться, отшутиться, вернуть всё на круги своя. Она не отстранилась.