S.O.S

Иногда, валясь без сна под огромным полотном звездного неба, Чайльд почти уверен, что выдумал человека из Бездны. Его голова — опасное место. Острые тени пиков разрушенных колонн, затухающие отголоски костра. Ему чудится… что образ растрепанной косы, засохшая на бледных щеках кровь, просто выдумка детского мозга в попытке принять жестокую истину до встречи со Скирк. Веки смыкаются, пряча Аякса от любопытной луны, возвышающейся над Тейватом, что прячет загадки в закромах истории и шелестит зеленой травой. Ли Юэ — теплое местечко для того, чтобы осесть тут надолго. Ли Юэ — будущие неприятности. Ли Юэ — регион, что вежливо шепчет ему на своем наречии, сложном языке, что человек со дна Бездны ему не приснился. Что тот, кто рассек в пух и прах магов был реален. Только вот не задача, судьба любезно подкидывает ему женщину, чье лицо так опасно похоже на лицо его вечной загадки. Но не самого человека. /а человек ли был перед ним? / Люмин в палатке беспокойно вздыхает, отчетливо слышно, как она кутается в тонкую накидку и шарит узкой ладонью в поисках покрывала. Чайльд улавливает все до последнего нервного вздоха, включая бормотание Паймон во сне. Мягкий отсвет золота волос, точно так же решительно сжатые в тонкую линию губы. Она двигается, как человек из его воспоминаний, дышит как человек из Бездны и похожа на него как две капли воды. Кто ты, Люмин? И что куда более важно, кто такой твой брат? Тарталья щурится, вытягивая ладонь перед глазами, будто серьезно рассчитывает поймать пальцами россыпь горошин звезд. Но те не липнут к коже, лишь остаются на месте, мерцая холодным отблеском обещаний. Пояс Ореона, созвездие Льва и что-то еще. Будь тут его матушка она прочла бы по звездам далекие ответы на волнующие вопросы, но Аякс в чужих землях один. Он нашаривает еще немного собранных веток рядом, — тьма прячет от него слишком многое, — и подкидывает в умирающее пламя. Если огонь привлечет внимание хилличурлов — будет небольшая разминка. Давно вонь существ из места которого нет, не липла к его сапогам и мечам. Легкое дыхание и расходящиеся полы палатки. Люмин потирает глаза и прикрывает беззащитную грудь. Трогательный доверительный жест. Сердце ноет и тонет сжимаясь. Ее хочется… нет, не в физическом плане. Скорее немного испортить, чтобы позолота благородства пала обнажив схожие с ее братом черты. — Тоже не спится? Вдали, сумрак чужого силуэта, сотканного будто из тьмы наблюдает за из милой кошачьей возней внизу. Кто-то смотрит, следит. Скребущее беспокойство, холод опасности и дыхание в затылок. Выходи таинственный гость, Чайльд готов принять любого с раскрытыми объятиями. — Луна больно бьет в глаза, леди, — улыбка, лучшая в его арсенале, цвет на губах обещанием. — Присоединитесь к ночному чаепитию, если я его устрою? Фигура вдали пропадает. Кем бы не был их зритель… далеко он явно не уходит. Люмин выпархивает в ночную прохладу и вытягивает тонкие руки навстречу жаркому теплу разгорающегося пламени. /и все-таки… они похожи, но не одинаковы/ // Острие клинка не вспарывает кожу на горле только чудом, Аякс уворачивается раньше, чем успевает собрать по кусочкам осознание происходящего. Бой — то к чему он привык на многие года вперед. Ноги пускаются в привычный пляс пока молния чужого раздражения и сдержанной злобы хлестко бьют наотмашь. Чан мутного золота глаз и плотно сжатая линия губ. Щеки все такие же бледные и коса заплетена чуть туже, чем было при первой встрече. Водные клинки ложатся в ладони словно влитые. Глаз Бездны оттягивает карман брюк. Это вспомогательные меры, когда он не сможет сражаться на равных с тем, кто дышит боем намного глубже, чем он. Звук рассекающего воздух клеймора и невероятная скорость. Его тайная мечта вовсе не человек… не стареет, не меняется, застывшая в веках восковая маска вечной молодости. Кто ты такой, воин с клеймором? Кто ты? И почему так отчаянно от тебя несет смрадом Бездны? Вода разлетается брызгами по камню, глаз порчи искрит, становясь неподъемной ношей в кармане, а маска соскальзывает на лицо, пряча все человеческое, что нежно Аякс баюкает и взрашивает в себе из года в год. — Не приближайся к ней, — первое, что доносится из его — принца сраной ямы — рта. — И не получишь проблем. Молнии, фиолетовый морок, соскальзывающие вниз с гор годы отнятой жизни. Чайльд старается угнаться за чужой техникой, пока незнакомец лишь играется с ним, как с юным котенком. — К кому не приближаться? — веселье, искаженное безумие момента. — Не понимаю о чем ты, товарищ. Клеймор целится ему прямо в голову, маневр обманка, подсечка, не сформировавшаяся толком личина монстра из бездны что должна была защитить. Все рассыпается ихором под ноги, пока его противник давит обманчиво хрупкой стопой на грудь. Аякс часто дышит рассматривая противника. Ореол золота над головой, солнце облизывает драгоценного идола. Возбуждение зарождается ядром внизу живота. — Не трогай. Ее. И не приближайся к ней, — имена имеют власть, уклончивый ответ. Выходец из Бездны неодобрительно окидывает его взглядом. Как мусор. Желание тлеет угольками здравого смысла по краям вселенной. О, Царица. Да кто же ты такой? — Не буду, — смешок, пузырьки шампанского в бокале с высокой ножкой. — Но тогда, ко мне должен чаще приближаться ты. Безразличие холода сменяется бритвой злобы. — Я надеюсь, мы услышали друг друга, — незнакомец машет плащом. Чайльд прикрывает веки, блики ярких лучей вспыхивают в темноте, то тут, то там. Конечно услышали, товарищ. Да еще как. Говорят, Путешественница направляется в Инадзуму? Стоит заглянуть туда на праздник. Тепло земли и рассеченная грудь… Хорош. Посланник смрадной ямы, так хорош. // Люмин не так сложно найти, как и раскатать на историю о пропавшем брате, так он узнает, что его предел мечтаний зовут — Итэр. Тягучий вересковый мед. Человек загадка. Светлые осколки воспоминаний. В голове милой Путешественницы он абсолютное принятие и добро. Тот парень из детский воспоминаний. Только помнит она обрывки. Нити предложений рвуться на середине, когда замолкает, обращая рот в тонкую сосредоточенную линию и кусает щеку изнутри. Память играет с тобой злую шутку, милая леди? Если бы ты только знала… Ладонь обнимает узкие покатые плечи, кожа согретая солнцем и местной баней. Чайльд думает позвать ее к себе в номер. Слово за слово, может быть еще одна рюмка местного сакэ и… Интересно. Кожа Итэра такая же мягкая и упругая? У него так же чуть загрубели ладони от меча? Интересно, такой же он жилистый, как сестра? — Тарталья, — опасно натянутая тетива голоса. Эти стрелы слов способны убить, будь осторожен. Платье шуршит, когда она соскальзывает с высокого стула. — Лучше не стоит. Его рука падает вниз, отпуская, взгляд невольно ищет фигуру в тенях. Неужели провокация не сработала? Как жаль. Паймон возбужденно, что-то вещает поблизости, не замечая растворяющееся в воздухе напряжение. Люмин сохраняет достаточную дистанцию между ними, все так же поглядывая на него из-под ресниц. Это не страх, о нет. Его она не боится. Его она тоже может играюче опрокинуть на лопатки, если того пожелает и Аякс ей позволит. Лишь бы вновь ощутить это тягучую сладость возбуждения и обмануть разум. Заменить одного близнеца на суррогат, идея дрянная. Еще одна чарка сакэ ложится на дерево стола напротив него. Улов сегодня крайне скудный. Возможно, стоит обратить свое внимание на поместье Камисато? Тот мужчина с легким прищуром звучал, как достойный трофей если говорить о постельных утехах… // Минусы здешних татами, что те не скрипят на манер матрасов. Зато скрипят половицы, даже если быть достаточно тихим, в ночной тиши любой микро звук может обратиться против тебя. Будь тебе хоть двадцать, хоть миллион лет. — Мне казалось, что мы договорились, — голос, потусторонняя река. А взгляд вгоняет клинки под ребра. — Ну-да, — ленивая гоняя гласные во рту, мурлычет Тарталья. — Мы договорились, что ты приходишь чаще. А я не лезу к Люмин. И что за дурацкая привычка вечно наступать на него? Давление на грудь не такое ощутимое, Чайльд вскидывает ладони и в иллюзорном «сдаюсь». Только поражением тут и не пахнет. Он смотрит, впитывая каждую мелочь. Только Итэр все такой же как в их первую встречу. Застывший в янтаре времени. Тонкая ткань простыни соскальзывает, ночная прохлада, что пробивается через щель форточки щекочет голую кожу. На лице бессмертного уставшая маска раздражения. — Если не хочешь проснуться однажды с клинком в горле, прекращай… — Прекращать ходить за твоей сестрицей, Итэр? — смех обрывается чужим ударом. Пощечина, давящий на грудь полностью вес его тела. Он не ругается и не шипит. Лишь пытается устранить проблему. О. Если бы Чайльду только платили каждый раз, как кто-то решает разобраться с ним таким способом. — Какой ты активный. — А ты говорливый, — лезвие коротко кинжала прижимается угрозой к губам. — Еще одно слово, и я вырежу тебе язык. — Как страшно, товарищ, — адреналин распаляет нервы, а водные клинки едва касаются ткани чужих брюк. Итэр вскакивает на ноги, становясь в знакомую стойку. В этом они с сестричкой похожи. Куда это? Они еще не закончили. Простыня соскальзывает полностью, оставляя Чайльда беззащитном раскрытым и нагим. Взгляд Итэра холодный, будто лед. Он брезгливо морщится, будто излишнее откровение раздражает его. Это… неловкость? Стеснение? Или стыд? Разве древним тварям из Бездны такое знакомо? Хищный оскал режет рот надвое. Не стоит стесняться, товарищ, тут все свои. — Не нравится вид? — поддразнивая тянет Аякс. — А мне казалось я неплохо сложен. — Прибереги подобные выходки для тех кто готов делить с тобой ложе, — вот Чайльд как раз таки! Глупый, неужели совсем не понимаешь? — Прикройся и сражайся, как следует. — А если я не хочу? — задор пылает в венах. Это и вправду интересно. — Уйдешь оставив меня неудовлетворенным? Или мне стоит все-таки наведаться с Люмин? Мне, кажется, она скучает, да и вечер с ней… … был так нежен и хорош. Слова тают, рассыпаясь каплями по полу. Имя работает спусковым крючком. Он бьет остервенело, забывая об осторожности, пляшет на грани разумного. Звон холодного оружия рано или поздно разбудит кого-то. Может быть и милую Люмин. Увидит братца, трогательное семейное воссоединение. Ах. Можно вытереть скупую мужскую слезу. Как мило. — Не упоминай ее… — И не трогай, конечно, — улыбка тянет уголки рта. До боли. Азарт снимает остатки сна. — Знаешь, было интересно. Твоя кожа такая же гладкая как у нее? Этот участок между лопаток… Это как тыкать палкой в осиное гнездо. Ты знаешь, что рано или поздно, злой рой укусит твои пальцы и те разбухнут, как сосиски что матушка отваривала в металлической кастрюле. Но в полной мере не осознаешь ничто из своих действий. До момента, пока не становится поздно, а лезвие не кусает так больно, что кровь пачкает полы. — Хочешь чтобы она услышала все и прибежала сюда? — кровь просачивается сквозь пальцы, Чайльд хмыкает, рассматривая темную теплую влагу что остается на коже. — Семейное воссоединение. Так славно. Итэр отступает, сохраняя между ними достаточное расстояние и смотрит чуть скривив рот все в той же раздраженной гримасе. — Чего ты хочешь? О. Тебя не учили, что опасно вести диалог с террористами и преступниками? Нет? Как жаль. Но для Тартальи и лучше. — Тебя, — простой ответ, весь на блюде, кушайте не обляпайтесь. — В моей постели. Ты хорош, прекрасно дерешься, а я привык получать то, что хочу. Ничего сложно. Всего лишь маленькое условие и никакого подвоха. Медовая сделка, соглашайся и все в выигрыше. Принц Бездны прячет клинок в ножны. — И все? — будто Аякс может предложить что-то ужасное и неприятное, что заставит Его Высочество отрицать все, выпрыгнуть в окно сбежав. — Только плотские утехи и ты отстанешь от Люмин? — Буду реже появляться на глазах у барышни, — легкий кивок. — Не могу же я пропасть в одночасье. Милая леди явно забеспокоится. Как же забавно он злиться. Понимая чужую правоту и неизбежность… вода растекается по дереву и частично впитывается в тонкие половики. Остается только обойти лужу и завалится обратно на татами, чуть демонстративно разведя ноги и показывая всего себя в лунном свете. Красивое зрелище, мальчик из Бездны зря ломается. — Если так боишься быть снизу, я уступлю, — подначки неплохо на нем работают. Первый раз имя, теперь вот это. Так задело? Прятать лукавство и игру все сложнее. Челка падает на глаза, а чужой острый взгляд пронзает до позвоночника. — Уступишь? — вкрадчивость интонации, хрупкость букв и сила затаенной истории. — Уступишь то, чего добивался с первой секунды нашей встречи? — Строго говоря, в первую нашу встречу я старался не выблевать скудный ужин из желудка и мечтал погреться у костра, — бессмертный ее вспомнит, а Аяксу не трудно носит маску шута. Можно все еще язвить и играться словами. — Так что идеей фикс ты стал по… — Чайльд? Приглушенный шепот Люмин по ту сторону двери, обратившийся весь в слух и трепет братец. Так жаждешь встречи, но избегаешь ее. Что же такое случилось между тобой и милой леди раз вы скачите друг за другом аж по всему Тейвату? — Леди Люмин, — так же громким шепотом откликается Тарталья. — Тебе не спится? Составить компанию? Ястребиный взор расплавленного золота и острие клинка, что в моменте упирается в кадык, кровь на ребрах сладким сиропом липнет к пальцам. Как-то не честно. Лишь по одним губам в полумраке видно: не дай ей войти. Не то чтобы сложная задача. — У тебя было шумно, — она дергает закрытую дверь на пробу, сокрушенное отчаяние и понимание мол, ничего серьезного. — Я подумала… — Все хорошо, — кровь оставшаяся следом багрянца на лезвие стекает каплей на пол, разбиваясь о незастеленный татами. — Во сне случайно разбил вазу. Никому не говори. Ему даже верят, и это успех. Тарталья глотает шумное дыхание, а его ночной гость все не отрываясь смотрит на то, как осторожно дверная ручка возвращается в исходное положение. Наверняка кроха Путешественница качает головой и машет ладонью своей вечной спутнице, мол, отбой. Все целы. И она даже относительно права. Целы настолько, насколько возможно. — Спокойной ночи, Чайльд. Легче легко. Итэр прикрывает глаза, наконец расслабляя напряженные плечи. Звук удаляющихся шагов, будто музыка медленного вальса по нервам. // — И уже уходишь от меня? Бинт опоясывает ребра и часть груди упругой змеей. Вода в кувшине теперь, правда, розовая. Это не самая большая проблема, но все же. Надо будет вылить ее до того, как у владельца отеля появятся вопросы о содержимом и почему оно пахнет, как мясной рынок. — А как же… — До следующего раза, — Итэр останавливается у окна. Не смотрит никуда ниже грудины, будто раздумывает над тем насколько этично вообще пялится на обнаженное тело. И будто предупреждая вертящиеся на языке вопросы, роняет. — Как только уйдешь, как можно дальше от нее. Не нужно иметь семи пядей во лбу чтобы догадаться о ком он говорит. Чайльд дергает уголком губ в намеке на улыбку. Что ж. Это даже больше, чем он рассчитывал. Аж целое обещание. Незванный гость соскальзывает в тени и теряется среди проулков до того, как на горизонте появляется слабый намек на рассвет. // Их третья встреча случается в маленькой деревушке близ Фонтейна. Они не пересекаются достаточно долго чтобы лоск воспоминаний и обещания померк, но достаточно быстро, чтобы огонь загорелся от одной искры. Постоялый двор, одинокая спальня и чужие едва уловимые шаги за спиной, Итэр ныряет за ним в комнаты будто так и надо. — Милый друг, — улыбка, обезоруживающая и бьющая прямо в либидо. Ему так весело не было давно. Кофта теряется, а тугая пуговица на штанах поддается с первого раза. — Какая неожиданная… — В кровать, — короткий выстрел, будто приказ. Даже немного обидно. А он то рассчитывал на нечто большее. — Ну даже не знаю, — штаны сами остаются гармошкой на пути к тесной койке. — Как-то это все абсолютно не романтично. Сразу кровать. Что насчет ужина, а может цветов или… Пальцы у пришельца сильные и цепкие, сжимают подбородок до боли. Язык Тарталья все-таки прикусывает. — Ты хочешь оказаться со мной на ложе или нет? Если честно, Аякс ему бы и в погребальной яме на трупах позволил бы себя взять. Есть в этом, какое-то запретное и постыдное удовольствие. Приятная тяжесть внизу живота, и головка члена упирается в тонкую ткань белья. Ему правда не нужно так уж и много. Подушечки пальцев обводят кромку нижней губы, едва надавливают, вынуждая приоткрыть рот. Тарталья стекает на колени. Заранее готовый абсолютно на все, даже быть послушным. Чересчур долго его награда бегала от него и теперь… — Нет, — снова эти рубленные интонации. Да что же ты будешь делать, даже как-то обидно. — Встань и иди на кровать. — Не любишь минеты? — тонкая нить слюны тянется от губ к ногтю. Паутинка разрушается, растворяясь в духоте номера. — У меня правда умелый рот, не знаешь от чего отказываешься. Взгляд у Итэра… уставший. Ему будто сложно иметь дело с кем-то молодым и амбициозным, раздражение так явно витает в воздухе. Но интерес тоже играет роль. — Мне не нравится концепция половых органов во рту, — будто маленькому ребенку, негромко объясняет человек из Бездны. — Такой ответ тебя устроит? Ничего себе, это честность. Даже приятно. — Более чем, — цепляя трусы ладонями и снимая их, будто последнюю линию обороны бестолково щебечет Тарталья. — Будут еще команды, товарищ? Игра на струнах его нервов, будет его вторым любимым занятием. // Смазка из пиро-слайма не то, чего он ожидал, но эта слизь так приятно разогревает кожу и по текстуре не так пачкает все вокруг, как смазка из анемо-слаймов. Подушка под поясницей сползает куда-то в бок, а пальцы намного устают работать в одном и том же ритме. Он хотел побыстрее, но на думал, что только сам и затянет процесс. — Чуть шире, — Итэр помещается между его разведенными коленями, едва ли касается возбужденного члена и только проводит рукой по завиткам рыжих лобковых волос. Все еще неприлично одетый, разве что демонстративно приспустил брюки, да снял обувь, в остальном… контраст что заводит. Собранность бога, напротив абсолютной развязности смертной души. Итэр сам касается его ног, поза не самая удобная. Мышцы стягивает канатами узлов, а пошлый хлюпающий звук смешивается с потрескивающим шумом горящих ветвей в камине. — Знал бы, что тебе так нравится смотреть, трахнул бы себя той игрушкой из Ли Юэ еще при первой встрече, — тишина раздражает. Ее срочно требуется затопить собой. Тарталья добавляет четвертый палец, морщась от растяжения и чувства заполненности. Нет. А про игрушку идея не была плохой… — …шоу. — Что? — пот застывает на кончике носа. — Любишь устраивать шоу, — не вопрос, констатация факта. Он обнимает ладонью запястья Тартальи и на пробу пытается задать ритм движения руки. Вперед. Назад. Неспешно. И все так же цепко впиваясь вниманием под кожу, будто переживает, что Аякс может куда-то деться. Хотя сам же и не был так заинтересован в постельных утехах минутой ранее. — Не двигайся. Контроль в каждом миллиметре. В каждой ноте его голоса. Статика раздражает, но Чайльд послушный, будто глина или вода. Ласковый. Просто надо найти подход. Дыхание, подрагивающие ресницы и шепот на подкорке. Сбывшаяся Новогодняя мечта. Подарок с красной лентой на боку, получите и распишитесь. Итэр полностью тянет его руку на себя, вынуждая вытащить ее. Мышцы с неохотой сжимаются вокруг пустоты, а тепло, заполняющее нежные стенки греет, дразня. Жалобный просящий звук срывается с губ. — Не шуметь, не ерзать, не разговаривать… — Любишь трахать трупы? — Люблю держать партнера под контролем, — он небольшой. На вскидку средний размер, но довольно… толстый. Выпуклость венки на боку, чуть изогнутая головка. Человек из Бездны выливает чуть смазки на всю длинну собственного члена прежде чем толкнуться вперед, преодолевая едва ощутимое сопротивление звездочки ануса… // Не шуметь. Не ерзать. Не говорить… Довольно сложно, пока тебя сгибают в бараний рог, вынуждая закинуть ноги на узкие плечи. Тарталья только успевает душить стоны в зародыше, жмурясь от острого удовольствия, проявления чужой силы и контроля. Итэр не церемонится. Впивается. Вгрызается в него до отметин, до звезд под веками и всполохов удовольствия. Ровный ритм, горящий ненавистью, задором и бесконечностью взор. Взор того, кто никогда не познает смерти. Это так… заводит. До трясучки, до голода, до желания впиться губами в губы и сожрать эту сдержанностью пока его самого не развезут, оставив на постели лишь влажное пятно его прошлого. Кончик языка касается тонких розовых губ напротив… А фарфоровая маска вечной мерзлоты осыпается осколками. Только не на лицо, о нет. Осыпается удовольствием! Оргазм в момент, когда его кусают за нижнюю губу — вспышка фотокамеры, извержение вулканы, искры и горячая волна пачкающая живот. Стон слетает птичкой… а в груди подозрительно пустеет. Развязка напряжения, что отпускает в моменте, но остается мускусным запахом в комнате постоялого двора. — Кажется, — сдержанная хриплая ярость. — Я просил молчать. Золотая прядь выбивается из косы. Чуть меньше бог. Больше несовершенный человек. — Так накажи меня, — веселье и безумие, приходом по венам. О. И Чайльд правда получает то, о чем просит. С громким сильным шлепком по ягодице в придачу.