Дыхание твое

Осень 1982

      Приглушенный теплый свет от пары настольных ламп, стоящих на противоположных концах комнаты, окутывал пространство уникальным уютом. Он рождался не только от мягких абажуров, а от каждой составляющей детали. Майк по-настоящему постарался над этим: собственноручно когда-то разложил настольные игры по полочкам, раскидал по дивану и креслам мягкие покрывала и, конечно, с особым трепетом развесил любимые рисунки, подаренные ему Уиллом. Вместе с партией они любили собираться здесь для игр в «Подземелья и драконы», главным образом потому, что тут было тихо, просторно и по-домашнему атмосферно. Это не значило то, что в комнате у Майка было совсем иначе, просто, вероятно, стены подвала, некогда заполненные смехом, давали дополнительное ощущение причастности к чему-то важному. После весело проведенных часов над новым интригующим сюжетом игры, мастером которой так часто любил быть сам Майк, ребята разъезжались по домам. И чаще всех, конечно же, оставался на ночь Уилл.       В такие вечера брюнет доставал все запасы любимых ими обоими снеков, приносил дополнительные шерстяные одеяла, и удобно устраивался рядом, чтобы наблюдать, как на чистом листе под руками Байерса рождался новый мир. А когда часы переваливали за полночь и веки начинали тяжелеть, они ложились на разложенный диван. Майк по-собственически закидывал руку на Уилла, а лбом утыкался в его плечо, в мягкую ткань старой футболки, пахнущую мылом и чем-то неуловимо родным. Сквозь тонкую материю Уилер чувствовал живое тепло мальчика, и как оно ласково проникало прямо в его душу, растапливая там заледенелый страх. И тогда весь мир сужался до одного звука — до размеренного шума прибоя в легких.       Медленный вдох, а затем плавный выдох. Ровно и уверенно, словно прилив на далеком, но таком безопасном берегу. Майк закрывал глаза и отдавался этому ритму, как волна отдается суше. Все мысли, что еще минуту назад носились в голове, начинали размеренно укладываться и затихать. Шум в ушах сходил на нет, уступая место единственному живому звуку, что уносил его за собой. Дыхание Уилла было якорем, который не давал ему потеряться в открытом море ночных кошмаров. Оно было теплым одеялом, укутывающим душу; тихим заклинанием, прогоняющим тьму. Все же не зря он — Уилл Мудрый, чародей, накапливающий знания и силу.       И вот так, понемногу, вслед за этим ровным, убаюкивающим ритмом, его собственное дыхание выравнивалось, сердце синхронизировало темп, тяжесть век сменялась приятной невесомостью, а граница между реальностью и сном окончательно растворялась без следа. Перед тем как окончательно окунуться в забытье, он успевал ощутить, как собственные пальцы бессознательно сжимали ткань на плече мальчика. Словно боясь затеряться во тьме, Майк хватался за единственный ориентир, после чего наконец отпускал себя в объятия долгожданного сна.

Ноябрь 1983

      Уилл пропал. Сон Майка бесповоротно испортился. Тьма за окном начала казаться густой и беззвездной. Она звенела оглушительной тишиной, в которой не было ничего хорошего. Уилер лежал в своей кровати, потому как в подвале теперь ночевала девочка — Эл, на которую они с Дастином и Лукасом наткнулись в лесу. Уставившись в окно, он продолжал мысленно перебирать варианты исчезновения друга. Однако за окном тени от ветвей теперь складывались не в причудливые узоры, а в длинные и тощие пальцы, которые тянулись к нему из мрака.       Его кровать снова стала кораблем, заброшенным в самое сердце шторма. Майк зажмуривался и вжимался головой в подушку, пытаясь силой воли воскресить в памяти то самое ощущение: тяжесть собственной руки на чужом плече, мягкую ткань старой футболки, запах… Аромат, который уже стремительно выветривался и стирался из памяти, словно поблекший и забытый снимок полароида на дне шкафа. Он пытался дышать в такт тому вымышленному ритму, но его собственное дыхание сбивалось, становилось коротким и паническим, как у загнанного зверя. И это пугало больше всего. Майк физически не мог без Уилла. Не мог думать ни о чем кроме него на уроках, был до жути рассеянным и срывался на всех подряд, потому что злился. Слепо и яростно. Злился на несправедливость. Злился на самого себя.       Вместо убаюкивающего шума прибоя, что когда-то укачивал его, в ушах стоял навязчивый гул — рожденный пустотой. Ища опоры, он по привычке закидывал руку на холодную нетронутую половину кровати, и его пальцы бессильно сжимали горсть простыни. Якорь был сорван, и Майка несло по воле слепого течения в открытое море, где не осталось ни берега, ни маяка. Ориентир был потерян.       Порой на грани забытья, Уилеру чудился знакомый звук. Он вздрагивал, широко раскрывал глаза и всматривался, пытаясь ухватиться за него. Однако это был лишь обман — результат усталости и эмоционального истощения. И тогда брюнет чувствовал, что в груди растягивалась та самая рана — саднящая и жгучая, от которой он тщетно пытался прятаться в объятиях сна. Но сон больше не был спасением. Он превратился в поле боя, где Майк снова и снова бежал по густому лесу, надрывно крича имя Байерса. А после — просыпался, вскакивая с противным комом в горле и соленым привкусом от слез на губах.       Тишина, что когда-то была утешением — стала его пыткой. Она больше не убаюкивала — она давила на больное, громко напоминая о том, что Уилла здесь нет. И Майк слушал эту тишину — оглушительную и неживую, потому что не знал, что еще можно было сделать. Он внимал ей без остатка, пока ночь не отступала, оставляя его на холодном берегу нового дня — разбитым и невыспавшимся, с единственной мыслью, от которой замирало сердце: если Уилл не вернётся, он, наверное, никогда больше не уснет по-настоящему.

Октябрь 1984

      В прошлом году они разорвали завесу, отделявшую их привычный мир от Изнанки, и ценой больших усилий вытащили оттуда Уилла — бледного, холодного, почти неживого. Эл исчезла также внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь гнетущую тишину, выжженное пятно на полу и дыру в памяти, которая временами тянет неумолимой болью.       Бывали мгновения, когда Майк ловил себя на мысли о ней. В серые, беззвучные дни грусть накатывала внезапно, застигая врасплох. Он вспоминал ее короткую стрижку, упрямый взгляд. Вспоминал, как она впервые пробовала вафли, ее странные вопросы о дружбе, семье и доме. В такие минуты напряжение сваливалось всем своим весом на его пока неокрепшие плечи. Но затем раздавался оглушительный свист Лукаса, звавшего на импровизированные велогонки, Дастин с упоением, громко и эмоционально начинал рассуждать о радиоволнах, а Уилл застенчиво предлагал начать новую кампанию в «Подземельях и драконах». И весь негатив, что успевал накопиться в его голове, уходил словно по приказу — как заклятие темного мага, что разбивалось о дружный хохот и азарт совместной партии. Эти яркие, шумные вечера возвращали его к реальности, не давая окончательно затеряться в лабиринтах сомнений.       И все же кое-что оставалось по-прежнему неизменным. Самой теплой частью дня Уилера был глубокий вечер и наступавшая за ним ночь. В это время его комната преображалась: всюду были разбросаны свежие зарисовки, а каждый угол помещения без исключения заполнялся ароматом краски и запахом Уилла. Будто прошлого года и не было — будто Байерс не пропадал по пути домой, не оставлял Майка наедине с разбитым сердцем и всепоглощающей тревогой. Брюнет, как и прежде, ложился рядом, закидывал руку на грудь мальчишки, чувствуя под ладонью тот самый родной и живой ритм. И терпеливо ждал.       Пока дыхание Уилла не становилось глубоким, пока тот окончательно не уплывал в царство снов. Лишь тогда Майк позволял себе поднять голову с подушки и в синеватом свете луны подолгу всматривался в ровные черты. В эти минуты тихий, скользкий страх обвивал его сердце острыми лозами. Майк боялся, что это мираж — что они так и не вытащили Уилла из Изнанки, что Эл была лишь порождением его измученного и неокрепшего разума; что подлинная реальность — это та, которую он так отчаянно отвергал. И потому он так тщательно впитывал каждую деталь: мягкую тень от ресниц на щеках, знакомую родинку над губой, взъерошенные волосы, слегка вздернутые брови. Майку страшно думать о том, что пришлось пережить Уиллу.       И тогда он снова устраивался рядом, прижимался виском к его плечу и закрывал глаза, полностью отдаваясь одному-единственному звуку.

Вдох.

Выдох.

      Ровный, безмятежный и такой знакомый шум прибоя в лёгких. Он был его якорем в прошлом и оставался им до сих пор; вытеснял страх, растворял кошмары, заставлял отступить саму тьму. Под этот ровный ритм его собственное дыхание выравнивалось, сердце начинало биться в унисон, а границы между реальностью и сном стирались, даря ему долгожданный покой.       А через пару недель все вновь перевернулось.

Июнь 1985

      Лето. Хижина Хоппера. Из магнитофона рядом звучал «Never Surrender». Эл вернулась, и Майк был счастлив — невероятно. Ведь когда-то именно она спасла Уилла, а после — закрыла врата. Она была живой легендой — настоящей супергероиней. Ее губы пахли клубникой, той самой дешевой сладкой помадой, которую она где-то раздобыла и с удовольствием наносила. Майк целовал ее, и это было похоже на игру: он строил рожицы, пытаясь рассмешить, подпевал незаурядным песням, чтобы услышать ее фырканье. Уилер пытался быть ближе, потому что она казалась ему недосягаемой, из иной реальности — из другого мира, оттуда, где боль и сила существуют воедино. Прикоснуться к ней значило прикоснуться к тайне, к вырезке из комикса, ожившей перед ним. И он впитывал эти прикосновения, надеясь, что частица ее бесстрашия перейдет и к нему.       Желание доказать самому себе, что он может существовать в ее мире, на ее уровне, что он достоин стоять рядом — поглощало его. Это навязчивое стремление вынудило Уилера начать незаметно отдаляться от друзей. И сначала это были мелочи. Он опоздал на партию в «Подземелья и драконы», сославшись на головную боль. Лукас и Дастин пожали плечами, а Уилл взглянул на него чуть дольше и внимательнее обычного. Затем Майк стал сокращать целые кампании, отмахиваясь, мол — «Ребята, я не смогу, у меня... дела». Он ловил на себе взгляд Байерса, полный немого вопроса, но все же провожающий его. И всякий раз брюнет заглушал этот внутренний голос — укор совести, который словно раскаленным металлом проходился где-то в области сердца.       Каждое мгновение с Эл было билетом в мир, где он больше, чем обычный задрот, помешанный на бросании двадцатигранников. Он тот — кого выбрала супердевушка. И ради этого призрачного ощущения собственной значимости, брюнет неосознанно был готов по камушку разбирать мост, что годами возводил вместе с теми, кто знал его просто Майком. Тем Майком, которому не нужно было притворяться.       Собственная комната и подвал вдруг начали казаться ему слишком тихими. Раньше они наполнялись спорами о правилах и тонкостях очередной кампании, взрывами хохота над глупыми шутками, их с Уиллом шепотом по ночам. Теперь же здесь царил безжизненный порядок, нарушаемый лишь редким потрескиванием рации. Майк брал ее в руки, ловя в динамике обрывки их разговоров. И тоска, холодная и навязчивая, медленно просачивалась под кожу.       Воспоминания накатывали приступами: Уилл, склонившийся над рисунком, его сосредоточенный взгляд и мягкая улыбка в ответ на похвалу Майка. Все это билось о новую реальность, выстроенную им самим. В такие мгновения в груди что-то сжималось, требуя вернуть то простое стабильное тепло чужого плеча рядом, тихий шепот в темноте, спокойное дыхания, под которое так легко засыпалось. Но едва это чувство доходило до осознание, на него обрушивалась лавина стыда.       Мысль о том, что другой мальчик занимает в его голове так много места, казалась Майку пугающей. Парни не должны запоминать мягкий изгиб бровей своих друзей, то, как они морщат нос, смеясь, или отвлекаться на пухлые губы во время разговора. Это было против негласных правил. И тогда он вновь ходил к Эл, брал ее лицо в ладони и целовал клубничные губы. Он вкладывал в эти поцелуи всего себя, отчаянно пытаясь силой выжечь тень другого человека. Но его сердце оставалось пустым. Оно не пело, не замирало от восторга — молчало. А в тишине, что наступала после, звучало лишь одно-единственное имя.       А потом на переосмысление и слова вновь не осталось времени. Хоукинс в очередной раз нуждался в спасении.

Апрель 1986

      Калифорния. Это слово срослось в сознании Майка с чувством потери. Оно жило внутри незаживающей раной и ныло оголённым нервом всякий раз, когда, он проезжал опустевший дом Байерсов. Единственным спасением были письма к Эл, где за строчками о погоде и учебе прятался его истинный интерес:

Как там Уилл?

      Он пытался звонить, но едва в трубке раздавался его голос, слова намертво застревали в горле, а в голове поднимался настоящий хаос — штурм мыслей, из которых было невозможно собрать ни единой связной фразы. Потому Майк цеплялся за каждое скромное упоминание Байерса на бумаге: «Уилл записался в класс искусства», «Уилл рисует картину, вероятно, для кого-то особенного», «Уилл скучает по облакам». Каждая такая строчка была одновременно и утешением, и пыткой. Майк мысленно рисовал эти картины: Уилл за мольбертом, Уилл, ставший сильнее, увереннее, крепче, привлекательнее. Брюнет чувствовал, что от него оторвали часть, а на больном месте осталась ноющая пустота. Он скучал так сильно, что это стало тяжестью в солнечном сплетении — каменным грузом, что беспощадно давил изнутри.       И вот, наконец, аэропорт. Первой на него бросилась Эл — стремительная, сильная, яркая. Она влетела в него словно ураган, и её губы, пахнущие уже не клубникой, а какой-то новой фруктовой помадой, на секунду прилипли к нему в коротком приветственном поцелуе. Майк ответил автоматически, вручил ей подарок, а потом его взгляд метнулся через ее плечо.

И внутри все оборвалось.

      Майк с ужасом осознал, сколько всего пропустил. Пока он пытался строить свою жизнь заново, Уилл менялся. Его плечи стали шире, стрижка — короче и строже, взрослее, открывая более четкие, но все так же узнаваемо мягкие черты лица. Это был уже не тот мальчик, с которым он играл в подвале. Это был почти незнакомец. Знакомый незнакомец, от вида которого в горле застрял ком. Уилер сделал шаг вперед, чувствуя, как ноги набиваются ватой. Сознание металось, пытаясь подобрать ключ к их старой близости. Обнять по-братски? Вложить в объятие все, что не решался сказать? Выбрать что-то одно —  значило отвергнуть всё остальное. Пока ум стоял на распутье, его рука, перехватив инициативу, выдала универсальный и оттого совершенно неуместный жест — нерешительное товарищеское похлопывание по плечу. Словно между ними не лежали тонны невысказанных слов и тоска от разлуки.       — Привет — выдавил Майк, и его голос прозвучал хрипло и неестественно.       Его пальцы на мгновение сжались на ткани рубашки, ощутив под ней твёрдые мышцы, и он тут же отдернул руку, словно боясь обжечься. В глазах Уилла что-то мелькнуло. Удивление? Разочарование? Но тут же быстро погасло, сменившись вежливой сдержанной улыбкой.       И в этот момент Майка пронзила леденящая абсолютная ясность: пропасть, пролегшая между ними, была вырыта не милями от Хоукинса до Леноры Хиллз. Она висела здесь, в сантиметрах раскаленного воздуха между их телами, звенела в оглушительной тишине после неуклюжего похлопывания, сковывала горло. Именно этот невидимый барьер не давал ему сделать единственное, что имело смысл — притянуть Уилла к себе и никогда больше не отпускать.       Его взгляд упал на сверток в руках парня, бережно завернутый в коричневую бумагу.       — А это что? — спросил Майк, тщетно пытаясь звучать непринуждённо. Но голос выдавал, звуча глухо и натянуто.       Уилл лишь пожал плечами, а его руки сомкнулись на свёртке плотнее, прижимая к груди с осторожностью.       — Так, ерунда.       В памяти Майка тут же всплыли строчки из писем Эл, которые он перечитывал десятки раз — «Уилл много рисует. Он начал большую картину, вероятно, для кого-то особенного». Удар был тихим и оттого еще более оглушительным. Значит, правда. В Калифорнии у Уилла появилась девушка. Кто-то, ради кого он проводил часы за мольбертом, кто-то, кому он был готов дарить часть своего таланта и души. Майк почувствовал, как почва уходит из-под ног, оставляя лишь жгучую, несправедливую ревность, на которую он не имел права.       Его мучительные раздумья прервал Джонатан в сопровождении незнакомого парня. Поздоровавшись, он жестом представил спутника. Аргайл что-то высказал ему насчет рубашки, но Майк, все еще выбитый из колеи мыслями об Уилле и его таинственной картине, лишь неловко застыл, не найдя что ответить.       В конце концов, они наконец отправились на роллердром. Уиллер, опершись о спинку сиденья, украдкой поглядывал на шатена и на тот самый свёрток у его ног. Он чувствовал себя так, будто пропустил самую важную главу в книге, а теперь пытался дочитать историю по обрывкам, не понимая ни сюжета, ни главного героя. И мысль о том, что ему предстоит провести весь день, притворяясь веселым и беззаботным, глядя на этого нового, такого знакомого, но в ту же минуту незнакомого Уилла, была почти невыносимой.       Но день прошел. Довольно досадно, но прошел. А на следующий их вновь настигли неприятности. Мир требовал от них быть героями, а не просто подростками — чертова несправедливость. А затем произошел диалог с Уиллом, что расстопил льды и заложил горько-сладкую надежду, а потом еще один, а после....

картина

      Майк развернул бумагу, и дыхание застряло в груди. Всепоглощающий, дикий восторг ударил в голову, а по жилам разлилось медленно сокрушительное тепло. Это был памятник их былому, хрупкому и дорогому миру. Он поднял глаза на Уилла, чтобы поблагодарить, и встретил его ореховые напротив — полные такой беззащитной и мучительной нежности — и все слова разом застряли в горле.

Ты — сердце.

      Раскалённым металлом слова Уилла в тот день врезались в него, навсегда отпечатываясь в памяти. Картина была не для какой-то калифорнийской девушки. Она была исповедью — настоящей и охватывающей. Майк не имел понятия, что с этим делать, потому что его собственное сердце, наконец вновь заговорившее в унисон, было переполнено одним-единственным, оглушительным чувством, у которого теперь было имя. У которого всегда было имя.

Май 1987

      Спускаясь в подвал, Майк на полпути сталкивается с Джонатаном. Тот, очевидно, поднимается к Нэнси — не к нему же, в конце концов. Брюнет ловит его озадаченный взгляд, который через мгновение сменяется легкой, понимающей ухмылкой. Кажется, они поняли друг друга без слов. Прислонившись к стенке, чтобы пропустить, Уилер кивает наверх. Проходя мимо, тот утешительно похлопывает его по плечу, после чего скрывается из виду. Майк смущенно поджимает губы, делает еще несколько шагов вниз и наконец оказывается в подвале. Он застает Уилла, накидывающим на себя куртку.       — Ты куда? — взволнованно интересуется Майк.       Байерс вздрагивает от неожиданности и оборачивается. Его взгляд беспокойно скользит по комнате, ища хоть какую-то ложь для отговорки, но в итоге он сдается. Из куртки шатен достает пачку сигарет.       — На улицу хотел — устало выдыхает Уилл.       Майк на секунду застывает, глупо уставившись на него, после чего пару раз моргает, возвращая себя к реальности.       — Так пошли через мою комнату. На крышу — предлагает он, прочистив горло.       Майк знает, что Уилл периодически курит. И по правде говоря, это неудивительно: Джойс и Хоппер — оба пристрастились к табаку достаточно рано. Что до Джонатана... К чему тот пристрастился раньше и сильнее, он знать, пожалуй, не хочет. Брюнет не скрывает, что находит эту привычку в Уилле отчасти привлекательной. Хотя, черт возьми, не то чтобы разрушать свои легкие когда-либо было обаятельно, но... дело не в этом.       Плечи Байерса расслабляются и он облегчённо выдыхает.       — Пошли — мягко соглашается Уилл, и по его губам скользит слабая, но искренняя улыбка.       Так Майк оказывается за окном своей комнаты, на холодной черепице крыши под бархатным пологом ночи. Он протягивает Уиллу руку, на что тот отвечает скептической усмешкой, но теплые крепкие пальцы все же смыкаются на его ладони. Перешагивая через подоконник, Уилл на мгновение опирается на брюнета — просто чтобы по глупой случайности не скатиться вниз. И это мимолетное единение, уверенность в том, что его не отпустят, отзывается в груди тихой надеждой. Они устраиваются рядом, плечом к плечу, близко, но не нарушая ту самую хрупкую, незримую границу. Уилл достает из кармана смятую пачку и зажигалку. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе кистью, с непривычной ловкостью извлекают одну сигарету. Он зажимает ее между указательным и средним пальцами, слегка прокручивая, будто раздумывая, и все же подносит к губам. Щелчок зажигалки озаряет его лицо короткой вспышкой, выхватывая из темноты напряженные скулы и сосредоточенный взгляд.       Майк, не отрывая от Уилла глаз, легонько толкает его в плечо. Тот оборачивается и наконец встречает его взгляд.       — Можно мне? — тихо, почти по-детски, спрашивает брюнет. Он смотрит на Уилла жалостливо, и у того на мгновение перехватывает дыхание. Шатен в миг жалеет, что не может остановить время и заполучить возможность запечатлеть на бумаге эту его эмоцию.       Ветер уносит дым в противоположную сторону. Уилл молча открывает пачку, позволяя брюнету вытащить оттуда еще одну штуку. Он протягивает зажигалку, и их пальцы встречаются — теплые и шероховатые от постоянных тренировок. Война с Изнанкой определенно с каждым днем оставляет все больше своих отпечатков на них, закаляя дух. Возможно, слишком рано для их возраста, но иного выбора нет.       Майк делает первую осторожную затяжку. Обжигающий дым заполняет легкие. Он на секунду задерживает дыхание, чувствуя, как тепло разливается по телу, а потом выпускает облако в прохладный воздух. На его лице застывает чистое изумление, и он тут же поворачивается к Уиллу.       — Они...       — Ароматизированные, ага — лицо Уилла озаряется широкой улыбкой, от которой в груди теплеет сильнее — В классе искусства ребята перепродают импортные товары. С наценкой, конечно. Но я не мог не взять их, даже если это значило проститься с частью своих скромных накоплений.       Шатен снова затягивается, а Майк в это время пытается прийти в себя и оторвать взгляд от его губ. Неосознанно проводит языком по своим и с очередным удивлением застывает. Сладко.       — Там в составе измельченная гвоздика, — отвечает Уилл на немой вопрос, который еще даже не успел сформироваться в голове у Майка — Как я знаю.       — Это восторг, — выдыхает Майк, и его собственные губы растягиваются в ответной улыбке — Хоть я не фанат всего такого, ты знаешь, но это... что-то новенькое.       Он вновь подносит сигарету ко рту, и на этот раз затягивается увереннее. Дым, уже не такой обжигающий — сладковатый и даже мягкий, выходя из легких, смешивается с прохладным воздухом и медленно растворяется в темной синеве над их головами. Яркие, бесчисленные и обычно такие недосягаемые звезды сегодня кажутся ближе — словно их притянула эта приятная тишиная и близость, от которой приятно тянет в груди.       — Мне нравится — тихо говорит брюнет, и эти слова зависают в воздухе между ними — такие же значимые и хрупкие, как и все, что происходит в эту ночь.       Майк смотрит на Уилла, а не на звезды, и ловит себя на мысли, которая живет в нем уже достаточно долго — он скучал по их связи, скучал по нему.

Он знает.

      Уилер не глупый, он давно понял, почему всякий раз собственные руки отчаянно тянутся помочь Байерсу там, где тот безоговорочно может справиться сам, почему так цепляется за каждую возможность поменяться с Робин на совместный патруль, почему ночью, перед сном, когда он смотрит на подаренную шатеном картину, его взгляд цепляется за то самое сердце, а в груди предательски щемит. Майк знает — почему ему всегда так нужен Уилл рядом.       Он опускает голову, что-то обдумывая, после чего сдается и делает то, что хотел изначально — утыкается виском в плечо шатена, находя там точку опоры. Брюнет тотчас улавливает запах, по которому, очевидно, безумно скучал. Сигарета в его пальцах погасла, оставляя на кончиках горьковатый запах тления. Но Майку все равно, потому что сквозь шум в ушах и отдаленный гул апокалиптического города он слышит его. Ровный и глубокий ритм дыхания Уилла.

Того самого.

      Того, что было ориентиром в детстве, якорем в ночных бурях, живым доказательством того, что он не один. Оно также наполняло комнату и растворяло страхи, когда они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. И, черт возьми, Майк действительно скучал. Не по играм или комиксам. А по этой близости. По простой, безмолвной уверенности, которую можно коснуться, обнять, положить голову на плечо — и знать, что это единственное верное решением.       Он закрывает веки, отдавшись знакомому ритму, и в его душе воцаряется давно забытый покой. Внешний шум стихает, уступая место тихому, хрупкому диалогу двух сердец. Тепло под щекой и ровное дыхание складываются в слова на языке, понятном лишь им двоим: «Ты в безопасности. Я рядом». В этой простой формуле — ключ от его личной Вселенной, его нерушимая истина, его самое сильное желание.       Уилл замер. Весь мир будто бы сузился до одного-единственного ощущения — тяжести темной кудрявой головы на его плече. Этот знакомый его телу приятный груз был тем, о чем он изредка тосковал в тихие ночи. И вот она, близость — такая живая и оглушительная, родная, с которой он уже почти распрощался. Байерс боялся пошевелиться; боялся, что малейший вздох, любое лишнее движение спугнет этот хрупкий миг. Он чувствовал тепло щеки Майка сквозь ткань свитера, слышал его учащенное дыхание. Это было одновременно и островом спокойствия, и пыткой.  Его собственная сигарета, забытая в пальцах, давно погасла, а пепел медленно осыпался. Но Уилл не мог заставить себя пошевелить рукой. Весь его мир теперь балансировал на острие этого прикосновения.       Он смотрел прямо перед собой, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. «Не двигаться, — стучало в висках — не выдать себя».       И тогда случилось нечто, от чего все его внутренности сжались в один горячий, трепещущий комок. Майк, почти не меняя положения, лишь глубже, почти болезненно вжался в его плечо, зарываясь носом куда-то в шею. Это был не просто жест усталости, а нечто большее — тоскливое, беззащитное и запрятанное глубоко внутри.       Тишину, висевшую между ними, наконец нарушил его собственный, сдавленный голос:       — Майк? — прошептал он, и имя прозвучало эхом, даже молитвой, вырвавшейся против воли.       Уилл не спросил «ты в порядке?» или «что случилось?». Он просто произнес его имя, вложив в этот один слог все — и вопрос, и страх, и надежду, и это душащее чувство, которое он так тщательно скрывал все эти годы. И замер в ожидании, все так же боясь двинуться, понимая, что следующий миг определит все.       Майк медленно выдохнул, и его дыхание горячим влажным веером осело на коже Байерса. Он чувствовал его запах — глубокий, уникальный, с горьковатым табачным шлейфом. Брюнет неспеша поднял голову и поймал взгляд Уилла. Его зрачки были расширены от темноты и чего-то еще — такие бездонные и темные. Дыхание, которое он так старался держать ровным, теперь было коротким и прерывистым. Майк слышал его. Слышал этот сбившийся ритм, отзывающийся эхом в его собственной груди, где сердце колотилось также безудержно. В тишине ночи этот звук был оглушительным.       Дотлевшая сигарета упала на плитку и откатилась в сторону — забытая и ненужная. Его рука, теперь свободная, дрогнула в воздухе, а затем поднялась, чтобы осторожно коснуться лица парня. Майк прикоснулся к его щеке едва кончиками пальцев, словно боялся спугнуть. Кожа Уилла была обжигающе горячей. Шатен непроизвольно наклонил голову, прижимаясь к его ладони, и выдохнул, издав сдавленный дрожащий звук — не то вздох, не то стон.       — Я... — начал Майк, и его голос сорвался, пропал в пространстве между ними. Он видел, как дрожат ресницы Уилла, как его губы слабо приоткрылись, словно тот хотел что-то сказать, но не мог найти слов.

Но больше слов и не было нужно.

      Мир со всеми его монстрами, тревогами, потерями и страхами сузился до точки — до прерывистого дыхания, которое он чувствовал на своей коже, до темных в ночи любимых ореховых глаз, в которые он был готов провалиться и исчезнуть навсегда. Окунуться точно в бездну, в которой так отчаянно хотелось раствориться.       Майк нервно сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком. Сердце колотилось так громко, что казалось, заглушало все звуки с улицы. Он видел, как дрожали ресницы Уилла, как его ясный взгляд затянула молочная дымка. И тогда, не дав страху взять верх, Майк наклонился и мягко прикоснулся к его губам. Это мимолетное действие, длившееся всего пару секунд — трепетное, неуверенное, сладкое, желанное. Испугавшись собственной смелости, брюнет отстранился, ища ответ в таком же взволнованном и растерянном взгляде Уилла.       — Это... нормально? — прошептал Майк. Его голос заметно дрогнул.       Ответом стал тихий счастливый смешок, больше похожий на выдох облегчения. Уилл кивнул, и в его глазах заплясали огоньки.       — Более чем — тихо пробормотал парень в ответ.       И тогда плечи Майка наконец расслабились, с них будто свалилась тяжелая каменная плита всех его страхов. Он вновь потянулся к Уиллу — уже без дрожи, с робкой уверенностью — и их губы встретились вновь: неторопливо и томительно. Майк чувствовал, как под его пальцами дрожит мягкая щека Уилла, как тот отвечает ему с той же нежностью, с растущим напором. Как сам того не замечая, он прижимался к шатену ближе, ощущая нарастающее с каждой секундой напряжение. Чувствовал, как разливается жар в груди, как вся нежность, что он годами носил под сердцем, начала разгораться, переливаться через край — долго сдерживаемым, страстным потоком.       Его пальцы медленно перебирали мягкие волосы Уилла, осторожно массируя кожу головы, словно уверяя: «Здесь только я. Здесь он тебя не достанет». И Уилл верил, и тянулся ближе, путаясь в темных кудрях и безмолвно умоляя не отпускать. Он осторожно приподнялся, и в ту же секунду вторая рука Уилера обвила его талию и прижала к себе так, что дыхание в ту же секунду сорвалось. Шатен оказался у него на бедре, несильно давя собственным коленом между ног — скорее дразня, на что Майк издал сдавленный хрип. Уилл не мог сдержать торжествующей улыбки прямо в поцелуй.       И лишь теперь, когда их дыхание сплелось воедино, а губы стали влажными и припухшими, Майк наконец распознал вкус.

Уилл был сладким.

      Не приторно, а тонко и изысканно — что окончательно сводило с ума. Чертов ароматизированный табак — с запозданием соображает он. Как можно было стать настолько одурманенным, так опьянеть от близости, чтобы не заметить самого очевидного? Майк отчаян. Теперь же этот сладкий привкус, смешиваясь с уникальным вкусом самого Уилла, стал катализатором: разжигал волны жара, что растекались по спине, сжимали низ живота и плавили разум. Уилер только глубже погрузился в поцелуй, позволяя кончику языка скользнуть по линии его губ в немом вопросе. Он жаждал исследовать, впитать, запомнить каждую ноту этого опьяняющего коктейля.       Брюнет оторвался, чтобы глотнуть воздух, прижавшись горячим лбом ко лбу Уилла.       — Ты сладкий — прошептал Майк, и его голос был хриплым от нахлынувших чувств, пересохшим от жажды. Эти два слова были не просто фактом, а самым сокровенным признанием.       И снова тихий смех Уилла, на этот раз без тени смущения — легкий, воздушный, как шелест листвы над их головами.       — Ты тоже, — выдохнул он в пространство между их губами, и его дыхание смешивалось с Майком — как кленовый сироп.       И это прозвучало так нелепо и по-детски просто, что Майк не мог сдержаться. Он рассмеялся — глубоко, искренне, от всей души, чувствуя, как смех разрывает его изнутри и вырывается наружу. Уилл тут же подхватил его. Два почти взрослых парня, сидящие на холодной крыше, с пересохшими от дыма губами и разгоряченными телами, сравнивающие друг друга с сиропом. В этой глупости была такая освобождающая легкость, та радость, которой они были лишены слишком долго. Все ужасы, все страхи, все «надо» и «должен» — все это растворилось в этом совместном дурацком смехе. И когда он пошел на спад, Майк все еще улыбался, глядя в сияющие глаза парня напротив.       — Кленовый сироп? — переспросил он, поднимая бровь с преувеличенным высокомерием — Серьезно?       — А что? — Уилл пожал плечами, все еще посмеиваясь — Ты любишь его. К тому же, ты самый большой сладкоежка из нас — он потянулся и снова коснулся его губ, и этот поцелуй был нежным и полным беззвучного смеха — той самой легкой, дурацкой радости, что наполняла их обоих — и так уж совпало, что и я люблю — почти шепотом добавил Уилл, мягко отстранясь.       Они просидели на крыше еще недолго, но каждая секунда была наполнена трепетом. Парни утягивали друг друга в тесные объятия, словно пытались втиснуть в эти мгновения все потерянные годы, все невысказанные слова, все прикосновения, которых так долго избегали. Их пальцы сплетались, губы вновь и вновь находили друг друга в коротких сладких поцелуях, а смех, тихий и счастливый, отгонял ночной холод. Но ветер крепчал, а звезды на востоке понемногу начинали бледнеть. Майк, почувствовав, как дрожь пробегает по плечам Уилла, наконец оторвался и прикоснулся кончиками пальцев к его щеке.       — У тебя нос ледяной, — тихо сказал он, и в его голосе сквозь нежность пробивалась забота — ты начинаешь замерзать.       Уилл что-то пробормотал про «ничего страшного», но Майк уже поднимался, крепко держа его за руку. Они осторожно, помогая друг другу, перебрались обратно через подоконник — из ночной прохлады в теплые, дышащие воспоминаниями сумерки комнаты Майка. Оттуда они тихо спустились в подвал, где пахло старыми комиксами и домашним уютом. Молча, движением, отточенным за годы бесчисленных ночевок, они растелили диван, сбросили куртки и обувь. И когда свет погас, они легли рядом, плечом к плечу, как в детстве, когда мир умещался в пределах улицы или школы, а самое ужасное чудовище таилось не в Изнанке, не в сумраке леса или за колючей проволокой базы, а под кроватью, откуда его можно было прогнать светом фонарика.       Все вновь на своих местах, как и должно. Майк повернулся на бок и без колебаний приник виском к груди Уилла, уткнувшись ухом в упругий бархат свитера под которым громко стучало сердце. Тот выдохнул, и его пальцы медленно погрузились в черные завитки Майка, путаясь в них с почтительным любопытством. И этот звук наполнил его — ровный гул дыхания, вплетенный в устойчивый сердечный ритм. Он был его единственным ориентиром — маяком, что не давал ему потеряться в ночных кошмарах. Теперь же его свет ложился на неизведанные территории, указывая путь к чему-то новому, теплому и трепетно-интригующему.       Майк позволил векам сомкнуться, полностью отдавшись ощущению: под его щекой, словно морской прилив, размеренно поднималась и опускалась грудь Уилла. Последним, что уносило его в царство снов, было легкое, почти невесомое плетение пальцев в его волосах, и всепоглощающая уверенность: он там, где должен быть. И сон Уилера вновь стал глубоким и безмятежным — его сознание утягивало в тихую мелодии покоя, а по груди растекалось живое тепло, точно пеленавшее продрогшую холодом душу.       Сквозь полуподвальное окно прокралось утро. Майк завороженно наблюдал, как солнечные лучи золотым свечением тянулись через всю комнату, и вдруг поймал себя на мысли, что он чувствует себя... прекрасно. Тело было отдохнувшим и легким, а в голове — ни намека на привычную муть. Оказалось, самые ужасные чудовища прятались внутри — страх, неуверенность и молчание, что годами копилось между ними. Поцелуй на крыше не стал началом чего-то нового. Он был возвращение к тому искреннему, чистому и такому живому, что они едва не утратили навсегда.       Брюнет оглянулся на спящего Уилла, на его грудь, плавно вздымающуюся в такт дыханию, и в голове засела мысль: они не начали стоить новый мир — они лишь наконец нашли дверь в тот единственный, что всегда должен был принадлежать только им. И ключом к этой двери оказалось не супероружие и не магия, а простое желание позволить себе быть счастливым в самом обычном и прекрасном смысле — когда ты не боишься протянуть руку и знаешь, что ее крепко обхватят в ответ, когда приключение — не сражаться с тьмой, а делить с кем-то рассвет, как сейчас; и когда твоя главная сила — не в умении выживать, а в способности, наконец, жить, хватая момент и укореняя его в памяти.       Сегодняшний день обещал быть именно таким: не затишьем перед бурей, а в действительности легким. Насколько это было для них возможно. Таким, когда можно просто дышать полной грудью, ловить взглядом родные ореховые и теплую улыбку — и этого будет достаточно, потому что ночью они вновь будут друг у друга.