Часть 1
4 июня 2026 г., 21:34
Примечания:
Вообще это не сонгфик, да и написан он давненько, когда ещё мой брат признался в своей первой влюбленности. Она была у него такая лёгкая и сам он был окрылён. И возраст у него, неприлично Ричардовский. Я их сравнивала ещё с первой встречи с Ричардом на страницах книги, а после фильма и сериала, мне появилось кого любить на деле. Ричард мой маленький сын: не идеальный, высокомерный, наивный, недолюбленный. И так похож на моего брата. И это вероятно подтолкнуло меня писать под «Воскресенье».
"Кто виноват, скажи-ка, брат,
Один - женат, второй - богат.
Один смешон, другой - влюблен,
Один дурак, другой - твой враг.
И в чем вина, что там и тут
Друг друга ждут и тем живут.
Но скучен день и ночь пуста,
Забиты теплые места."
©Воскресенье - Кто виноват?
✦✦
Мой эр. Мой эр. Мой эр… Пишу напыщенно и грузно — как вы не любите. Вы, вероятно, уже забыли, кто я, если вообще знали. Или думали, что знали. Мой эр, сеньор, мой Соберано, тень рассветная в ночи… Я плыл в вашем пламени, ел горстями ваши редкие слова, срывал их с губ, как сладкий мёд с сот. Вы бросали мне эти капли: скупо, нехотя, — а я пил так, будто от них зависела моя жизнь. А может быть, так и было. Я зависел от вас… Нет! Не примите за упрёк — я не виню вас. Во всём виноват я сам: без вас испил до дна и слёз, и крови. Не яд — но горчило. Как горчило! Жгло язык и припекало нёбо. Вы никогда не поверите, но я запоминал каждое ваше молчание Ваши короткие смешки, от которых вы сами пытались отмахнуться. Запоминал, как вы кладёте руку на эфес, и как трогаете край перчатки, скрывая раздражение. И как трёте глаза… Ваши синие глаза… Как зимнее небо над Надором. Вы скажете: «Пошлость. Что за чушь, юноша». Что бы ни говорили, во всём будто было и признание, и проклятие. Вы скажете: я всё выдумал. Вы скажете: «Это юность». А я напишу правду, которая прожигает пальцы: Я жил только там, где были вы. Я жил среди трещин за головами кабанов. Я жил среди страниц забытых вами бульварных романов. Когда вы смотрели так, будто могли увидеть каждую пору… Верните меня в Варасту, в Сагранны — я хотел остаться там. С вами. Я бы хотел снова перед смертью испытать покой… И лёжа с походном шатре слушать ваш тихий сон, в стрекотании жучков рисуя себе песни о любви… Так хочется вашу спину перед сонным взором. Вы ведь видели, мой эр. Видели — и оставляли всё как есть. Нет, я не виню ни вас, ни себя! Но ведь и вы были юны. И страсть горела в вас с той же горечью, что и во мне, но вы не видели меня, мой эр. Вы хотели от меня решений уподобленных вашим, но сами для их не сделали ничего. Нет. Не смогли. И я не винил. Не смел. Потому что вы были для меня больше, чем меч, чем присяга, чем Талигойя, за которую я цеплялся зубами. Вы были истиной. Меня учили стоять упрямо. Но стоять прямо я учился на вас. Не постеснялся взять и худшее — смешная шутка. Я бежал за вами не потому, что так велел долг. Долг я бы бросил в ту же секунду — как бросал всё в своей жизни. Если бы вы только приласкали снова… Я выбрал вас раньше, чем понял это. Если бы вы приказали забыть — я бы забыл. Приказали помнить — помнил бы век. Приказали умереть — умер бы с улыбкой. Почему же вы не приказали выпить этот чёртов яд! Мой эр… Мой эр! И это — самое страшное. Понимаете ли вы, хоть теперь, спустя годы и бури, что я бы сделал всё, что мог своим глупым, замыленным умом? Вы говорили: «Юность». Но разве то, что не прошло, имеет право называться юностью? Я надкусил её, как и детство. Хотел любви. Хотел хоть раз быть правым… Но, мой Синьор, — из вас вышел ужасный наставник. Больше не берите оруженосцев. И вот пишу и думаю: Если бы вы тогда обернулись той ночью… Если бы посмотрели не как разочарованный сеньор, не как эр Рокэ, не как сосуд грехов, перелившийся через край… а просто как мужчина на юношу, который смотрел на вас так, будто мир начинается под вашим сапогом… Может быть, я дышал бы иначе. Но вы проходили мимо. Раз за разом приходили огибая меня десятой дорогой, но так смотрели. Не замечая, как я вспыхиваю, как перо над огнём. И я гас у вас за спиной. А теперь — поздно? Рано? Не знаю. Знаю только одно: Я всё ещё боюсь вашу тень больше, чем заката. И всё ещё слышу, как вы говорите моё имя — тихо, хрипло, с тем самым смешком, от которого у меня подкашивались колени. Словно говорили: «Живи. Пока я рядом — живи». Но вы прогнали. Да, смешно, мой эр! Я — тот самый щенок, которого вы пнули под хвост, и вам это показалось забавным. Признайтесь: не любили. Никогда. Никого. А если вам и казалось — вы лгали себе. И жизнь, мой эр, вдруг стала слишком велика для одинокого меня. Я всё сожгу. Мосты. Всё, чем вы дорожили. Олларию — сожгу, и Данар выкипит за ней. Я ненавижу, что люблю. И всё «люблю» перекую в острый меч, которым погублю жизни. И вы запомните меня, мой эр? Нет. Не отвечайте. Не лгите даже мысленно — вы умеете лгать так, что верят даже боги. Но мне… мне вы были слишком близки, чтобы солгать безнаказанно. Вы помните меня, как помнят обожжённую ладонь: которая болит и жжет. Тупой болью не даёт спать по ночам. Так вот: я буду вашим шрамом. Как вы — моим. Вы думаете, я кричу? Что брежу от обиды, от безумия? Возможно. Но ведь безумию меня учили вы. Вашей тишиной. Вашей недосказанностью. Вашим несделанным выбором. Вы знали, что я люблю вас. Знали — и позволяли. Позволяли, словно это ничего не значило. Вам нравилась моя любовь, синьор. Мой эр… Я бы предпочёл тысячу ударов плетью, чем ваше равнодушие. Такой яд! Меня так ослепила ревность, что я подсыпал вам в бокал крысиный яд. "Честь должна стоить дорого, иначе ее никто не купит." — не так ли? Вы держали меня за шиворот. Я был ваш мячик для игры, вы поднимали, бросали, но никогда не отпускали, пока я не ошибся смертельно. Мой обидчивый эр… Как будто я был частью вашего прошлого — костью, застрявшей поперёк горла, но которую вы упрямо не выплёвывали. И я принимал это за привязанность. Смешно, да? Я пытаюсь вас ненавидеть. Режу себя этим чувством, как стеклом. Но всё равно нахожу вашу тень — в каждом шаге, в каждом выборе, в каждом вдохе. Ненавижу, что люблю. Ненавижу, что не умею иначе. Я так ненавижу свою любовь к вам. Я сожгу всё, что вы любили — клянусь! Потому что это единственный способ заставить вас увидеть меня. Огнём, который вы сами раздули молчанием. Я стану бурей — если иначе вы не обернётесь. И если мир рухнет — пусть. Если кровь станет рекой — пусть. Если Кэртина опустеет от моего пламени — что ж, она видела хуже. Но вы, мой эр… Вы хоть тогда посмотрите на меня? Горького. Сломанного. Сделанного вами. Я спрашиваю в последний раз: Вы запомните меня? Или мне действительно придётся сжечь ваш мир, чтобы вы хоть раз произнесли моё имя — без смеха? Чтобы каждый пёс столицы смеялся над вами, отпустившим меня. «Воспитавшим» меня? Нет… Не отвечайте. Надеюсь лишь, что покину вас и уйду в закат раньше, чем мы встретимся снова. Более не желаю помнить — ни вас, ни Варасту, ни Сагранны, ни дом на улице Мимоз… Я буду ваш самый громкий позор. Позволю себе только одно. В последний раз: Мой эр… Мне так хотелось, чтобы вы обернулись. И через левое плечо, на два шага от вас заметили, с каким восхищением смотрит смешной мальчишка.С нелюбовью ваш,
Ричард.
***
- Ха? Рокэ отставил письмо и устало потёр глаза. И стало вдруг тошно сидеть в своём же кресле и слушать стрекот насекомых в саду да окном кабинета. Сразу вспоминались Вараста, степи, и тихое юношеское сопение.
Примечания:
Автору есть что сказать:
Рокэ: Вы, юноша, от души причиняли добро и наносили радость, судя по всему.
Эстебан потирая отбитый нос сипло: Особо тяжкое я бы сказал.
