Морщинки

Тихий вечер опускался за окнами, отбрасывая на стены длинные сиреневые тени. В доме пахло свежесваренным кофе и яблочным пирогом, который Юра, смеясь, издеваясь над фруктами и тестом, пек весь день, отгоняя Володю от кухни с шутками и поцелуями. Володе исполнилось пятьдесят шесть. Цифра висела в воздухе, не грузная, но ощутимая, как легкое изменение давления перед грозой. Он стоял перед зеркалом, как какой-нибудь герой фильма, вглядываясь в собственное отражение и искал того самого себя — тридцатилетнего, сорокалетнего? Или того мальчишку, который когда-то жил в совершенно другой стране, от которой не осталось даже осколков. Но время безжалостно отчитывало свои вехи: у висков проклюнулась седина, причудливыми прядями смешавшаяся с темными волосами, а на лице сеточка морщин. Они собрались у глаз, прошлись двумя четкими бороздами от носа ко рту. И Володя провел рукой по волосам, как бы проверяя реальность этих перемен. «Пятьдесят шесть, — беззвучно повторил он про себя. — И седина, и морщины… Как же так быстро?» Мысль была не столько горькой, сколько недоуменной. Внутри-то он все тот же: мальчишка, что боялся вскрытого влечения; юноша, влюбившийся в хулигана-пионера кидавшегося яблоками; мужчина пронесший свою печаль и тоску о потере и живущий только по какой-то инерции. А снаружи… снаружи начиналась новое, незнакомое прежде… Знакомое тепло за спиной. В зеркале, рядом с его поседевшим и морщинистым отражением, появилось другое лицо — Юрино. Моложе, с едва тронутыми сединой висками, но с теми же лучистыми глазами. Переживший падение внутри себя, справившийся с болью, он продолжал быть солнцем, что освещало вокруг абсолютно всех и вся. Крепкие руки обняли за талию, а подбородок уперся в плечо. — О чем задумался, именинник? — тихо, на улыбке спросил Юра. Володя вздохнул. — Смотрю, — голос его звучал приглушенно, — карта местности меняется. Появляются новые… горизонты. И серебро в качестве украшения, — махнул рукой. Юра понял все без слов, прижался щекой к его спине и качнул их обоих в такт несуществующей мелодии, которая вот уже неделю витала в мыслях, но никак пока не находила выхода. Но даже так Юра продолжал думать о ней, создавать пальцами, движениями, что Володя глубоко любил и нежил. — Я люблю географию твоего лица, — сказал Юра. — Серебро к лицу мудрецам. Я люблю каждую твою черту. И те, что были вчера, и те, что есть сегодня, и те, что появятся завтра. Володя закрыл глаза, позволяя словам оседать в душе теплой пылью. — Я буду любить тебя в восемьдесят, — продолжал Юра, — с седыми вихрами, и руками со сморщенными как изюм пальцами. Знаешь, Володь, я буду любить тебя, если ты будешь похож даже на сморщенное яблочко. В любую погоду, в любое время суток, в любом виде. Он повернул Володю к себе, заставил открыть глаза и посмотреть не в зеркало, а прямо в него — в эти бездонные, надежные глаза. — Володенька, ты такой хороший, ты такой чудесный. А седина и морщины… — Юра провел рукой по его волосам, а затем большим пальцем по прочерченной бороздке у его рта. — Это просто отметины нашей совместной жизни. Знаки пройденного вместе пути. Знаешь, всего того, что было в прошлом. Всего-всего. «Всего-всего». Да, многое ведь осталось позади. Володя улыбнулся. — Спасибо, — прошептал Володя, притягивая Юру к себе. — За все. И особенно за то, что ты есть. — И за пирог! — озорно улыбнувшись добавил Юра. — И за пирог. За окном окончательно стемнело, а в комнате, залитой мягким светом, было светло и бесконечно уютно. Впереди была целая вечность, и каждая морщинка, каждая седая прядь обещала быть счастливой. Уже столько лет, столько воспоминаний, столько ссор и любви и все еще вместе. До самого конца. — Эй! А я ведь тоже старый! — Ну Юра!..