Просто, я думал, что не хочу тебя слушать.

      Балкон. Тихо. Птицы. Воздух.       — Тебе идёт мой халатик в леопард. — рассмеявшись разрушил нагнетающую атмосферу хаоса, раздрая, депрессивной пустоты, Ярослав.       — Ага. — щелкая зажигалкой пробубнила Жанна, прикусывая толстую сигарету во рту.       — Ты идиотка, ты в курсе? — мужским смехом овеялся весь балкончик — А еще так знатно предаёшь чувства...— припоминая слова о парне, вдруг досказал тот.       — Пошёл нахрен. — горделиво ответила девушка, все таки наконец-то прикурив.       — Это не я потрахался с кем попало.       — Вообще-то ты. И без презика.       — Ах ты... Ну да. Я пришибу твою наглую морду...— со смешком и без грубости ответил Он, вдруг поняв, что вообще-то действительно потрахался с кем попало и он в том числе.       Дым сигарет с ментолом, кажется, улетел куда-то вдаль. С виду суровые сигары по вкусу оказались дамскими, вкусовыми, а не терпкими со 100%-м наполнением чистого табака.       Они оба вмиг замолчали. Женское сердце не ощущало ничего кроме паники.       Но не той паники, которая сулила бы о грядущей опасности, или той, которая бы давала пинка бежать.       Нет... Что-то другое.       В груди сжималось от мыслей о том, что и кто ждет её дома.       "Предаешь чувства" Хм...       Нет. Не предала. Это не было изменой, и даже не актом мести. Она ненавидела того, кто "ждет" её дома. Хотя тот не ждет.       — Я не изменяла. — после паузы подала голосок Жанна.       — Да, а что же это было? — закатив глаза наверх, риторический спросил он.       — Я ненавижу его, а он меня. Но он есть. Но он убьет меня.       — Раз так...— встрепенулась "душа поэта", и стало... Весело вновь. — Давай придумаем тебе легенду.       — Что висела у подружки? Не прокатит.       — А ты... говоришь словами моей песни.       — Что? Какой песни? — девушка округлила глазки.       — А-а...Эм.. Ну точно. — вздохнул Яр, почесывая пальцами затылок, и понимая, что, кажется, девушка даже не слыхала о его группе. — Я музыкант, детка.       — Да ну тебя в зад, музыкант. — та махнула ручкой, выдыхая дымок с наглостью прямо ему в лицо. — Все вы либо бизнесмены, либо музыканты. А потом слушаешь это творчество, а там рэп позорный, как из стэндапа в тик-токе: "Алина меня бросила, обидела меня." Сечешь?       Он не отстранился от дыма, лишь прищурился, будто рассматривая редкую диковинку. И даже не обиделся на дурацкое сравнение. С каждым новым взглядом в его груди что-то отдавалась нытьем и...гулким трепетом, между биением сердца.       — Ну, если уж ты так настаиваешь... — парировал он, выхватывая сигарету у нее из пальцев и затягиваясь сам, как будто только что не выкурил одну такую, и не выкинул окурок с этажа прямо вниз. — Музыкант — это диагноз, а не профессия, кстати. Но зато веду себя честно. В отличие от некоторых, — он бросил многозначительный взгляд в ее сторону, выпуская дым уже сам в ее сторону, щурясь, но медленно, почти ласково. — Так что, у тебя там злой муж? Бойфренд?       — Не твое дело, — она потянулась за сигаретой обратно, но он поднял руку выше, продолжая курить ее ментоловую сладость. — Ладно... Сожитель. Бывшая любовь. А де-факто — мой личный надзиратель. Которому я, по иронии судьбы, еще и должна. Куча денег. И теперь, все что я зарабатываю уходит ему. — нервный и больной смешок вырвался из её уст.       — Должна? — Ярослав нахмурился, его игривость на секунду угасла в самый ноль, лишь донеслось это чувство, что прозвучало в дамском голосе. — За что?       — За "крышу над головой", "за заботу", "за то, что когда-то вытащил меня из дерьма". А теперь это дерьмо прилипло к ногам намертво, — она говорила с таким ледяным спокойствием, что стало страшнее, чем если бы она кричала. Зато дамские глаза кричали сильнее всяких слов теперь о боли. — Он не ударит. Он... сломает. Медленно. И с улыбкой.       Она наконец отобрала свою сигарету, затянулась так глубоко, что закашлялась.       —И ты просто... терпишь? — в его голосе прозвучало не столько непонимание, сколько что-то похожее на гнев. На себя, на нее, на ситуацию. Да что с ним...       — А что мне делать,.. А.. — она впервые хотела было назвать того по имени, без насмешки, с усталой обреченностью и без игр, как то по простому... По человечески. Но поняла, что и в душе не чает, как звать её ночного любовника. — Тебя звать то как?       — А! Чёрт! — уголки губ дернулись вверх. — Забыл, дорогая. Раз ты свое настоящее называла, Жанна... Я Ярослав. Будем знакомы.       Девушка кивнула, и улыбнулась в ответ, а после продолжила.       — Так вот... Ярослав. Что сделать? Вызвать ментов? Так он с ними лучше меня общается. Сбежать? У меня нет денег даже на съемную каморку, пока я с ним. А он найдет. Всегда находит. М ... А сейчас вообще. За мой счет...       Он молча смотрел на нее, на этот комок нервов и отчаяния, закутанный в его же халат. На дерзкую стриптизершу, которая за ночь превратилась в загнанную зверюшку.       — Легенду надо, говоришь... — он протянул руку и неожиданно мягко провел большим пальцем по ее щеке, смахивая несуществующую слезу. Жест был настолько нежным и неуместным после всего того, что успело произойти, что у нее перехватило дыхание. — А если... не легенда?       Она фыркнула, отводя взгляд.       —Что, увезешь меня на своем железном в закат? Спасешь, как принц на коне? Забей, это точно не из твоих песен. Это из дурацких романов. Да и мы с тобой... Only one night. Or not?       — У меня нет песен о принцах, — его голос снова стал низким и серьезным. — У меня есть песни о чем угодно, кроме этого. Включая свободу в любом её ключе. И о том, что за нее нужно бороться. Даже если для этого нужно наступить в говно по уши. Или поебать на того, кто тебя держит.       Он бросил окурок и раздавил его каблуком с таким жестоким усилием, будто это была голова женского сожителя, которого, почему то теперь он ненавидел больше, чем кого либо в последнее время в своей жизни.       Жанна напряглась, поджала плечики, и странно на него посмотрела .       — Я не предлагаю тебе замуж, расслабься. Придумаем что-нибудь другое.       — Тебе-то нахуя это?       — Мне...В душе не чаю.       Воцарилась безумная тишина. Жанна свесила руки с балконной стенки и взглянула вдаль. Тихий ночной город. Привычный всем и вся. Москва чарует своей энергией даже в темное время суток. Это не прям центр города, но дорог — хоть отбавляй, и каждый сантиметр освещен огнями. Так, навскидку, время близилось к трем. Это время не зря прозвали каким-то загадочным, или по детски, мистическим, как и двенадцать часов. Глубокая темень среди этих огоньков давала пинка мыслям, которые оковывали сознание, не давая вникнуть в привычный суровый темп жизни. И не хотелось. Ночью не хотелось суеты, не хотелось, чтобы утро наступало.       День был врагом, а ночь — самым настоящим другом, который укрывает собой.       Ветерок перестал быть молчаливым гостем среди их компании из двух людей, и резко напомнив о себе в один миг, стал тихонько и по своему ласково целовать собою их лица, тормошить длинные слабо вьющиеся волосы, которые что у одного, что у       второго красовались львиной гривой. Всё это казалось таким абсурдным и нереальным.       Сердце ныло.       Оба сердца ныли.       Любой шорох как удар тока...       "— Блядь. Да что со мной?"       Парень смотрел на ее профиль, на темные пряди, на то, как ее пальцы сжимают сигарету. И с каждым таким взглядом в его собственной груди, под ребрами, где должно было быть лишь пустое место после ночных утех, что-то трепетало. Настойчиво, глупо, по-щенячьи.       "— Тупой мудак, это была одна ночь, Ярослав. Всего лишь одна ночь,"— твердил он себе мысленно, как мантру. Но мантра не срабатывала. Потому что это была не просто ночь. Это было... Чувство. Странное и мгновенное, будто в полумраке клуба и на утреннем ветру он увидел не тело, а душу, такую же потрепанную...И одинокую, как его собственная.       Никогда раньше эскортницы, красивые, и обычные, ипроститутки или дамы из стрипух не вызывали ничего, кроме животного. И никогда это животное не перерастало, пусть даже спустя всю ночь.       Из простого ночного азарта, игры или насмешки над весельем, в душе его вдруг взвыли волки другого азарта. Азарта, связанного с диким желанием принизить того ублюдка, просто по человечески помочь девчонке перед ним. Азарт, который играет не на похоть, а на доброту... ласку.       — У тебя семья есть? Убеги к ним, если сомневаешься в жизни. — прервал снова Он, делая вид, что все это время думал о том, о чем обещал.       — Увы и ах, эта бедная проститутка — она ткнула в себя пальцем и теперь уже горько усмехнулась. — полностью проебала всякую возможность быть в нормальном семейном социуме...Блять, да забей хуй, мои тяжбы души, это мои проблемы, а не твои. Тебе с них ни горячо, ни холодно. А рассказывать тому, кому это не сдалось... Ну уж нет.       Он ждал, смотря на нее, и видя, как ее лицо постепенно каменеет. Ветер продолжал играть ее волосами, но теперь это казалось не лаской, а пощечиной, и он не выдержал, сказал то, чего боялся сам в общении с такими людьми, как она для него.       — Вываливай все дерьмо, детка.       — Семья, — она произнесла это слово так, будто выплевывала яд. — Ладненько ...Хочешь историю? Держи. Например, мой отец был хорошим человеком. Слишком хорошим, что в один прекрасный день влез в драку пьяных ублюдков у подъезда, чтобы защитить соседку. Которую он даже не знал так, чтобы лезть за неё в драку, или стоять за честь и имя. Ну. Полез. Его зарезал какой-то мудак из тех. Сорок три ножевых. Мне было десять, и я нашла его, когда побежала звать ужинать.Мы жили на первом, и поэтому покурить он всегда выходил на улицу, а не на балконы, как это обычно бывает. К сожалению, я знала это. Когда вышла, передо мной валялся он, в луже крови, рядом алкаш, который просто, и кажется давно, уснул. А в углу, между уличной стенкой подъезда и стеной дома, где под окнами еще, в слезах сидела та соседка, закрываясь руками.       Она проанализировала взглядом за пару секунд то, как реагирует Ярослав. А тот подошел к ней ближе, ближе к краю балкона, тяжко вздыхая, сводя брови...       — Мать... Мать умерла, когда мне было восемь. Не при родах. От преэклампсии, когда была беременна моим братом. Они оба умерли. Она и он. Так что папа остался один с двумя дочками. Со мной, младшей меня на один год, и самой старшей сестрой.       Ярик лишь замер, не в силах вымолвить слово. Ее тон был ровным, монотонным, будто она читала протокол, или решение в зале суда какому-то преступнику.       — А сестра старшая... — Жанна горько усмехнулась. — Моя любимая сестра. Ей было шестнадцать, когда папу убили. Она меня и вырастила, заменила всех. В шестнадцать, блядь. Работала в две смены, чтобы я могла учиться. Кстати девочка перенесла два аборта. Об этом я узнала чуть позже, в более старшем возрасте. А потом... Потом я влюбилась. В красивого парня. Привела его домой. Он втерся в доверие. А через полгода... он ее изнасиловал. Говорил, что я ему надоела, а она "созревшая, настоящая женщина". Это привело к её третьему аборту, после чего иметь деток у нее крайне мал. А потом и младшую. Я этого, блядь, не знала! Не знала блять...       Девушка посмотрела на Ярослава пустыми глазами, из которых тихонько катились уже слезы.       — Мариша, это как раз младшая, не пережила этого. Она, конечно, пыталась выкарабкаться, морально и физически, но трамву это ей нанесло... Боже упаси. Ну, к 22-м годам, когда ей изменил уже её молодой человек, она выбросилась с нашего девятого этажа в первой квартире. — вздох вырвался из груди как рык о боли. — А... тому ублюдку, кстати, который изнасиловал, тогда дали три года условно. "В связи с активным раскаянием"и отсутствием отягчающих. Ведь он же не убивал. Просто сломал душевно, а за это у нас наказания нет, потому что адвокат отмазал его от статьи "доведение до самоубийства". А про изнасилование какого-то хуя вообще умолчали, и слушать меня не стали. Легавые думали, что я пизжу чтобы его опорочить. — Вот и вся моя семья, Ярослав. Отец-герой, мать-мученица, сестра-ангел. И я. Последняя оставшаяся в живых, которая теперь танцует без лифака перед такими же ублюдками, что убили отца и сломали сестер. Забавно, да? — ее губы искривились в улыбке, от которой стало...Страшно. — А тот, к кому я должна возвращаться... Он был единственным, кто подал руку, когда я осталась совсем одна. Показал, что мир лишь сон и дерьмо, и выживает в нем тот, кто сильнее. И стал моим личным надзирателем. Вот и вся сказка.       Она повернулась к нему, и в ее глазах бушевала пустота, страшнее любой боли. Жанна замолчала, и тишина повисла между ними, тяжелая, как свинец. Снова блядская тишина...       Ярослав смотрел на нее теперь совсем иначе. Эмпатичность сердца молодого человека взяла верх. Окончательно, бесповоротно. И оно, сердце, теперь буквально сжималось, и чуть ли не схлопывалось от чужой, невыносимой боли, которая вдруг стала и его болью тоже.        Он больше не видел перед собой стриптизершу, которую можно просто красиво трахнуть. Он видел человека, прошедшего через ад, и впервые за долгие годы не знал, что сказать. Ни одна песня, ни один аккорд не могли описать этого ужаса. Только молчание. И ветер, который продолжал дуть, не зная и не разбирая человеческих трагедий.       — Блядь. — вырвалось у него, пока руками он закрывал лицо, тер глаза от услышанного. Он явно не был готов услышать всё это от той, кого трахал некоторое время назад, не задумываясь о ней как о человеке. Стало стыдно отчасти.       — Да забей, — начала она, но по щекам тихонько покатились прозрачные теплые слезки снова, падая на открытое из под халата декольте.       — Да не рыдай, не рыдай... Ну, вздумала тут. — попытаясь состроить из себя прежний образ в тоне слов, выдал парень, но, просто не выдержал жалости к этой девочке. Чепез пару секунд женская голова уже была прижата сильной рукой к чужой груди. Так тепло, аккуратно и ... На столько по другому, что ноги косились к чертям. Ярослав гладил её по волосам, пока она хлюпала носом в его грудь, вжимаясь котом.       Было больно осознавать, что эта ночь будет лишь глупым воспоминанием, в котором она открылась незнакомцу от и до. А что терять, с другой то стороны...       — Я блядь одна. Одна! Сама с собой... Сама себе. Всё одна. — прикрикивала Жанна.       — Дорогуша, не реви, а ну... — Ярослав коснулся пальцами её подбородка одной рукой, а второй отодвинул слегла.       Его голубые глаза смотрели на неё с душой. Немного улыбнувшись, он поднял ладонь, и тыльной стороной вытер, совсем не брезгуя или что-то такое, стикающие слезки, смешанные с тем, что текло из носа. А после парень наклонился, аккуратно, нежно, будто первый раз касается её лица.       Его теплые губы целовали теперь до жути искренне, впиваясь в ее влажные от слез уста. Это был не тот поцелуй, что воплотился по приходе в квартиру часок тому назад. Далеко не тот жадный, собственнический, полный голода. Теперь... хм... это было что-то другое. Медленное, почти робкое прикосновение, в котором было столько жалости, понимания и... чего-то большего, что у нее в груди все перевернулось вверх дном, и ещё раз больше десяти раз.       Яр не спешил, как будто боялся спугнуть хрупкое мгновение. Как сейчас тот самфй момент первого поцелуя... Самого самого первого в жизни, тот что лет в 15.       Его губы были мягкими, и теперь они не требовали, так как уплачено, а просили, так как чувствуется. Одна его рука все так же лежала у нее на затылке, пальцы вплетались в ее волосы, а другая легла теперь на ее щеку, большим пальцем стирая предательские слезы.       И Жанна в свою очередь отвечала. Не сразу, замерши на секунду от неожиданности, а потом ее губы тоже пришли в желанное движение. Это был поцелуй-исповедь, поцелуй-прощение, поцелуй двух душ, которые нашлись после идиотского шлюшьего секса по женской работе. В нем не было страсти из ночи, в нем была тихая, всепоглощающая нежность, от которой ныло все внутри и перехватывало дыхание.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, он не отстранился. Его лоб уперся в ее лоб, дыхание смешалось с ее прерывистым, сбитым дыханием.       — Блядь, — прошептал он хрипло, и в этом слове не было ругательства, а лишь сокрушенное осознание. — Да что же ты со мной сделала, а? Ненавижу... Идиотка. Всего пару часов. Сколько? 3? 4? Так мало...       — Вот и нахуя тебе это всё?       Парень посмотрел на нее вновь, и в чистых, всегда для неё таких насмешливых глазах, теперь бушевал настоящий зимний ураган. В них читался не просто испуг, а настоящий, животный ужас от того, что он только что осознал. Он не просто пожалел ее. Он не просто потянулся к ней. Он провалился. С головой. И понимал, что обратного пути нет.       Ярослав отступил на шаг, чтобы видеть все ее лицо, и провел рукой по своим волосам, срывая с них несуществующую паутину прошлой жизни.       — Слушай, Жанка. Я не принц. И я не ебу, что со мной происходит. — Его голос был хриплым, но твердым. Он не искал слов, они шли из самой глубины. — Но я всю жизнь искал... не знаю, искру. На сцене, в песнях, в бутылке, в случайных бабах. Все было одно и то же. Пустота.       Парень ткнул пальцем в ее грудь, совсем не больно, а чтобы подчеркнуть.       — А ты... Ты не пустая. В тебе столько боли, что ее хватило бы сжечь десятерых, как я. Но ты держишься. И в этом дерьмовом клубе, ты смотрела на меня не как на кошелек. Ты смотрела как на врага. Равного. Мне за всю жизнь никто так в душу не срал с первого взгляда. — замолчал, давая ей понять, что это не блажь, а итог морального пути.       — Понимаешь? Я не "влюбился за ночь", как ты сейчас будешь думать... Ха! Я, наконец, проснулся. И сейчас я вижу перед собой не стриптизершу, а человека, которого хочу... нет, не спасти. Спасатели — это ублюдки, которым нужны жертвы. Я хочу быть тем, кто передаст тебе оружие. Чтобы ты сама за себя пошла на войну. А я буду прикрывать твой... тыл. Твой зад короче.       В его глазах не было романтического блеска. Был холодный, стальной огонь решимости. Та же решимость, с которой он вел свой байк на безумной скорости, с ухмылкой победителя.       — А ты — первая за долгие годы правда, которая в меня врезалась на полном ходу. И теперь я не могу и не хочу тормозить. Для таких, как мы, "потом" не бывает. Бывает только "сейчас". Или никогда.       Он снова взял ее за подбородок, но теперь его жест был не лаской, а актом воли, договором.       — Так что не спрашивай, «нахуя мне это». Мне это нужно, потому что иначе я снова превращусь в того пустого ублюдка, которым был там, и всегда, в общем то.. А я этого не хочу... — он вдруг отошёл, подальше, к стене. — Одна ночь, — горько усмехнулся, все еще не отрывая от нее взгляда. — Одна хуевая ночь, и ты... Ты вошла, как тот самый нож. Только не в тело. А в самое нутро. И теперь я не могу это вытащить. Я вообще не хотел тебя слышать... А понял...       Его руки дрожали, пока Жанна стояла, и наблюдала за тем, как сейчас вслух он изливает страх.       — Я не смогу, кажется, тебя отпустить теперь. — признался он, и это прозвучало как приговор самому себе. — Я блядь не хочу, понимаешь... Наверно даже так. Я сейчас готов на все, лишь бы ты не уходила к нему. К этому ублюдку...Это...       — Это...       — Это пиздец.       Он закрыл глаза и резко метнулся к ней, теперь уже прижав к себе, уже не как утешая, а как цепляясь за единственную соломинку в этом внезапно перевернувшемся мире. Он был ею очарован... Глупо, мгновенно, бесповоротно. И это было страшнее любой драки, любого провального концерта и любой ночи одиночества.       — Как низко было влюбляться в проститутку, которую ты и слушать не хотел. — на её личике снова покрасовалась улыбка.       — Да блять, — взвыл тотчас он. — Я же сказал, что это не "влюбился".       — Так и...       — Что и? Скажи что ты не просто съебешь под утро, как будто тебя тут и не было, как было по старому плану. — почти умоляюще вдруг начал грубить он       — Можно и помягче... Да нет... Вернее. А что мне делать? Да и... Если твои изречения это только порыв эмоций и бла бла?       — Останься, я решу всё...       — Мгм... А порыв эмоций? Кое кто вообще не хотел слушать меня до этого. Хотя оно и понятно, идиот...       — Идиотка тут ты... А я... Я не чувствовал этого дерьма ни к одной такой же как ты девке, тем более с планами на одну ночь. И нихрена не понял, пока тут ты мне плакать не начала.       Жанна оторвалась. До жути недоверчиво она смотрела на него. Сердце... Прыгало уже по всей квартире и дальше. Может, это шанс...Шанс на счастье...Так снова медленно, искусительно ласково, давая ей возможность отпрянуть, притянул ее к себе и просто обнял. Так, чтобы она почувствовала не желание, а надежность. Его подбородок уперся в макушку, а руки легли на ее спину, большими ладонями укрывая лопатки.       — Не верь словам, — прошептал он ей в волосы. — Просто... помолчи со мной. Потерпи немного этого долбаного сумасшествия.       И они стояли. Две одинокие крепости, сложившие оружие перед друг другом на рассвете. Где-то внизу пошумела и умолкла машина, крикнула пьяная компания, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием.       Жанна прижалась лбом к его ключице, слушая стук его сердца где-то отдалённо из грудки. Оно билось неровно и громко, выстукивая тот же хаотичный ритм, что и ее собственное. В этом была странная правда. Он не врал. Он так же напуган и сбит с толку, как и Она.       — Ладно, — наконец выдохнула она, и ее голос прозвучал уставше-смиренённо. — Пусть выльется. Посмотрим, что из этого выйдет. Но если это пиздешь...И если ты подставляешь меня под свою тупую игру, которую ты так любишь устроить, как я поняла...       — То ты не дашь мне жизни, ага? — закончил он за нее, и она почувствовала, как его грудь вздрогнула от беззвучного смеха. — По рукам.       Он отпустил ее, но одной рукой поймал её ладошку.       — Пойдем что ли в комнату? ***