Мальчик с розовыми прядками

Квартира была залита золотым светом, что поступал сквозь прозрачный тюль. Пылинки, поднятые их недавней вознёй, всё ещё кружились в лучах солнца, опускавшегося за горизонт многоэтажек за окном. Воздух был насыщен запахом восковых мелков, печенья и беззаботности. В самом центре этой вселенной, на огромном, чуть потёртом ковре в гостиной, располагалось их маленькое трио: два девятиклассника — Минхо и Джисон, и пятилетняя Лиа, фактическая младшая сестра Джисона, их сегодняшняя повелительница и центр мироздания. Девочка, растрёпанная, с мелом на щеке, восседала на троне из диванных подушек, внимательно изучая шедевр, рождавшийся под её рукой. Это была не картина, а целый мир: лист бумаги был заполнен до самого края. Извилистая река из красного цвета пересекала розового единорога с тремя рогами, в небе парила зелёная корова с крыльями, а на заднем фоне, под радугой, держась за руки, стояли три кривые, но счастливые фигурки — две высокие и одна маленькая. — А это вы, — торжественно объявила она, ткнув пальчиком в одну из высоких фигурок с тёмными волосами и розовыми прядками, как у Джисона. — А это Минхо. А это я. И мы живём в замке из мороженого. Джисон, растянувшись на животе и подпирая голову руками, улыбался до ушей. Его волосы падали на лоб, а в карих глазах плескалось обожание — и к сестрёнке, и к тому, кто сидел напротив. Минхо же, более сдержанный, с внимательными глазами, старательно закрашивал небо салатовым мелком — по желаниям Лиа, небо сегодня должно было быть именно салатовым. Он был сосредоточен, но уголки его губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. Когда шедевр был завершён и занял почётное место на магните на холодильнике, настало время мультфильмов. Они втроем устроились на диване: Лиа в середине, закутанная в плед с героями Disney, Минхо слева, Джисон справа. На экране неслись в бесконечной погоне какая-то курица и хитрый койот, но ни один из парней не следил за сюжетом. Старший украдкой наблюдал за ним: за тем, как тот поправляет взъерошенные волосы, за сосредоточенной взглядом, даже когда он смотрел глупости. А он чувствовал на себе этот взгляд, и по его спине пробегали приятные мурашки. Именно в этот момент, когда девочка, завороженная действием на экране, застыла с открытым ртом, погрузившись в мир анимационного хаоса, и случилось это. Минхо, пойманный внезапной, нестерпимой волной нежности, сделал то, на что никогда не решался при посторонних. Он быстро, по-кошачьи гибко, наклонился к своему мальчишке. Его дыхание на мгновение коснулось уха "друга", а затем губы, тёплые и мягкие, прикоснулись к его щеке. Это было недолгое прикосновение, длящееся меньше вздоха, тихий секрет, украденный у времени. Им показалось, что они невидимы, что шум телевизора и полная поглощённость девочки создали для них защитный кокон. Они не видели, как уголок глаза Лиа дрогнул, как на её лице мелькнула тень удивления, тут же растворённая в детском равнодушии к странностям взрослого мира. Она не подала вида, но в её маленьком сердце что-то щёлкнуло — понимание, что её брат и его "лучший друг" связаны какой-то особой и тихой магией. После мультфильмов началась «великая битва подушками», которая, по всем законам жанра, закончилась всеобщим падением на ковёр и притворным засыпанием с громким храпом. Но энергия маленького вулкана по имени Лиа начала иссякать. Её смех стал тише, движения — медленнее, а глаза начали слипаться. — Ну что, команда, — тихо сказал Джисон, поднимаясь с пола. — Пора на дневной сон. Девочка уже не протестовала, лишь бессознательно потянулась к нему на руки. Он подхватил её, такую тёплую и обмякшую, и понёс в комнату. Минхо шёл следом, как верный оруженосец, неся её плед. В комнате было полутемно, шторы были задёрнуты, отсекая яркий мир. Он уложил Лиа на кровать, накрыл одеялом. Девочка уже почти спала, её дыхание становилось ровным и глубоким. Джисон сел на край кровати, положив руку на её спинку, и начал тихо напевать какую-то бессмысленную старую колыбельную, которую пела им в детстве мама. Его голос был негромким, чуть хрипловатым. Ли стоял в дверях, прислонившись к косяку, и сердце его сжималось от переполнявшего его чувства — острого, сладкого и беззащитного. Он видел профиль того, освещённый полоской света из-за двери, видел его длинные ресницы, опущенные вниз, и маленькую ручку девочки, сжимавшую край его футболки. В этом мирном мраке, в тишине, нарушаемой лишь шёпотом колыбельной и ровным дыханием засыпающей девочки, заключался весь этот сказочный мир. И он был его частью. Джисон допел свою песню. Лиа уже спала, утонув в подушках, её лицо было безмятежным и невинным. Он ещё минуту посидел, убедившись, что сон крепок, затем так же медленно поднялся, поправил одеяло и на цыпочках, вместе с Минхо, вышел из комнаты, прикрыв дверь, оставив за ней лишь сны, тишину и уютное детское дыхание.

***

Тишина в коридоре была густой, звенящей, внезапно обнажившей ту напряженную нежность, что висела между ними с того самого поцелуя. Они стояли секунду, слушая собственное дыхание, а затем Джисон, не говоря ни слова, взял Минхо за руку и потянул за собой в свою комнату. Она была намного строже — разбросанные книги, модель небольшого робота на последней полке над столом, серое постельное бельё. Дверь закрылась, и они остались одни в этом внезапно сгустившемся пространстве, где воздух казался таким сладким. Сначала они просто стояли, прислонившись к двери, и смеялись — тихо, сдержанно, счастливо. Смеялись над зелёной коровой Лиа, над её идеей неба салатового цвета, над тем, как Джисон фальшивил в своей колыбельной. — Представляешь, если бы твой единорог был настоящим? — прошептал Минхо. Голос прозвучал низко, вибрирующе, отчего по спине того пробежали знакомые мурашки. — Он бы съел все наши запасы печенья за раз, — ответил он, закрывая глаза, погружаясь в это ощущение близости. Их лбы соприкасались. — А мы бы с тобой спаслись на этой корове. Улетели бы. На край света. — А там что? — Там… хрустальный замок. Как в той старой сказке, помнишь? Только вместо спящей принцессы — мы. Разговор тек лениво, бессвязно, слова были лишь предлогом, чтобы слышать дыхание друг друга, чувствовать тепло кожи. Они медленно отодвинулись от двери, и кто-то из них — потом никто не мог вспомнить кто — включил музыку. Что-то классическое, негромкое, струнное, что полилось из небольшой колонки, заполняя собой каждый уголок комнаты. И тогда Минхо, с внезапной серьёзностью во взгляде, сделал формальный поклон и протянул руку: — Можно пригласить Вас на этот вальс, мой принц Хрустального замка? Джисон рассмеялся, смущенно и радостно, но положил свою руку в его. Они не умели танцевать вальс. Их движения были неуклюжими, неотработанными. Они просто кружились посреди комнаты, сбиваясь с ритма. Но в этом не было ни капли неловкости. Было только головокружительное чувство полёта. Младший запрокинул голову, смеясь, его тёмные волосы разлетелись, а Минхо смотрел на него так, как будто он зачарованный, держа его за талию так бережно и так твёрдо, словно боялся, что он вот-вот улетит, как та самая крылатая корова с рисунка. Музыка стихла, сменившись другой, более тихой и меланхоличной мелодией. Кружиться они перестали, но не расцепили рук. Замерли посреди комнаты, грудь к груди, слушая, как бьются их сердца — часто, тревожно, в унисон. И в этой внезапной тишине что-то переломилось. Взгляд Минхо из нежного стал тёмным, полным непереносимого желания. Он медленно, почти не дыша, приблизил лицо, давая Джисону время отстраниться. Но он не отстранился. Он лишь прикрыл веки, полностью отдаваясь ему. Их губы встретились не сразу. Сначала старший просто выдохнул в его губы, согревая их своим дыханием. Потом коснулся — сначала легко, почти неслышно, как тогда на диване он прикоснулся к щеке того. Но это был уже не мимолётный секрет. Это было заявление. Притворение кончилось. Поцелуй углубился, стал влажным, жарким, полным вкуса доверия и запретного плода. Джисон ответил с той же дрожащей жаждой, его пальцы вцепились в плечи того, словно ища опоры в этом уплывающем из-под ног мире. Потом всё смешалось. Какой-то неведомый импульс, всплеск неконтролируемого чувства заставил Минхо мягко, но неумолимо толкнуть того назад. Он, не сопротивляясь, попятился и упал на мягкое одеяло кровати. И прежде чем он мог что-то понять, старший был над ним, нависая тенью, блокируя собой весь остальной мир. Его руки уперлись в матрас по обе стороны от его головы, заключая его в клетку из рук и желания. И снова начались поцелуи. Но теперь они были другими — неистовыми, жадными, исследующими. Минхо оторвался от его губ и принялся целовать его шею, водить губами по той чувствительной линии, где пульс отдавался дикой дробью. Джисон издал тихий, хриплый стон, запрокинув голову, подставляя ещё больше кожи под его губы. Его пальцы впились в спину того, в ткань его футболки, сжимая и разжимаясь. — Тише, — прошептал он, его голос был глухим и густым. Но он не останавливался. Его губы скользнули по скуле, по линии челюсти, вернулись к уголку его рта, снова заставив Джисона сдавленно выдохнуть. А его руки… его руки нашли подол его футболки и скользнули под нее. Тёплые ладони прикоснулись к оголённой коже на боках, и тот вздрогнул всем телом, как от удара током. Пальцы Минхо впились в его бёдра, сжимая их сквозь ткань штан с такой силой, что обещало синяки, и от этой мысли, от этой смеси лёгкой боли и невыносимого блаженства, в горле у младшего снова вырвался тот самый тихий, хриплый, совершенно непроизвольный звук. Он был похож на стон, на мольбу и на благодарность одновременно. Он не мог говорить, не мог думать. Он мог только чувствовать. Чувствовать вес Ли на себе, жар его кожи сквозь одежду, влажный след его поцелуев на своей шее, властную хватку его рук на своих бёдрах. Его собственное тело казалось ему чужим, налитым свинцом и электричеством. Каждый нерв, каждая клетка кричали, пели и плавились в этом аду и раю, устроенном для него руками его парня. Мир сузился до тёмного света за закрытыми веками, до прерывистого дыхания над ухом, до грубоватой ткани простыни под пальцами и до всепоглощающего чувства, что здесь, сейчас, в этой комнате, под этими поцелуями, он по-настоящему жив, и это — единственное, что имеет значение.

***

Сегодня был особенный день. Негласный матч между двумя девятыми классами. Пять на пять. Без тренера, без судьи, только мяч, два рюкзака, обозначавшие ворота, и жаркая юношеская амбициозность, бьющая через край. Золотистый, расплавленный свет заката заливал школьный двор, превращая его в идеальную, хоть и неофициальную, арену. Длинные тени от деревьев, росших за забором, тянулись через всё поле, словно стрелки на гигантских часах, отсчитывающие время до конца игры. Здесь пахло скошенной травой и беззаботной свободой, которая наступила сразу после последнего звонка. Игра была уже в разгаре. Счёт 2:2. Напряжение витало в воздухе, ощутимое, как влажность перед грозой. Крики, смех, одергивания и азартные выкрики сливались в единый гул. Но для Минхо весь этот шум был просто фоном. Его мир сузился до летящего мяча, до движений соперников, до ощущения подошвы на упругом газоне. И до одного единственного места на старой покосившейся скамейке под раскидистым клёном. Там сидел он. Джисон. Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, одна нога закинута на другую, и смотрел. Не на игру, а только на Минхо. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. Улыбка, в которой читалась нежность, гордость и их тайна. В руках он перебирал листья, упавшие с дерева над ним, и его спокойствие было поразительным контрастом бушующей на этом поле битве. — Ли Минхо, пас сюда! — крикнул Хонджун, прорываясь по правому краю. Он поймал взгляд Джисона. Тот улыбнулся шире. И этого было достаточно. Парень получил мяч от Бомгю, качнул корпусом вправо, обманув Учана, противника, и рванул вперёд по центру. Его движения были отточенными и грациозными. — Держи его! — скомандовал Сонхун, командир команды параллели, пытаясь подкатом выбить мяч. Но Минхо был уже вне досягаемости. Он вел мяч к дуге штрафной. Его окружали. Сонхён и Субин из той команды перекрывали пространство. Пас отдать было некому — Хонджуна заблокировали Хару и Гехун. Оставался только один путь — бить. И тут все поняли. Все игроки, все несколько зрителей, присевших на корточках у бровки, замерли. Даже ветер, казалось, перестал дуть. Минхо был развернут под неудобным, острым углом к воротам. Для правой ноги шансов практически не было. Но все знали. Все в школе знали о его коронном ударе. Ударе с левой. Кихо в воротах противника напрягся. Он понимал, что сейчас последует удар, но куда? Минхо занёс свою знаменитую левую. На его лице не было ни капли сомнения. Мгновение — и мяч, со свистом разрезая воздух, помчался прямо к цели. Он не был просто сильным. Он был идеально поставленным. С завихрением, по восходящей траектории, в самый угол, куда дотянуться даже кончиками пальцев было невозможно для вратаря. Кихо бросился в длинном отчаянном прыжке, но мяч ввинтился в воображаемую «девятку», лишь взметнув за собой облачко пыли. Молчание, длившееся доли секунды, взорвалось восторженными криками. Ребята из класса Минхо бросились к нему, хлопая по его плечам, спине, голове. Он стоял, тяжело дыша, улыбка озарила его запылённое лицо. Его глаза инстинктивно снова метнулись к скамейке. Джисон всё так же сидел там. Его улыбка стала шире и теплее, в его взгляде читалось: «Я знал. Я всегда знал». Он не вскочил, не закричал, не побежал на поле. Он просто сидел и смотрел, излучая такую гордость, что её, казалось, можно было потрогать руками. Игра после гола Минхо продлилась ещё несколько минут, но исход был предрешён. Их класс отстоял победу. 3:2. Всеобщее ликование, смех, шутки, совместные фото на мыльницы. Кто-то уже несся в школьный буфет за бутылкой воды. Командир, окружённый одноклассниками, пытался отдышаться, его сердце всё ещё колотилось от адреналина и счастья. Он вытер лоб рукавом футболки и посмотрел на скамейку. Она была пуста. Он знал, что так и будет. Они договорились. Джисон не должен был подходить к нему после игры. Не здесь, не на виду у всех. В прочем, как и всегда. Минхо не почувствовал разочарования. Наоборот. Он постоял ещё некоторое мгновение, глядя на пустую скамейку, где ещё несколько минут назад сидел тот, чьё мнение значило для него больше всех аплодисментов. Он знал, что их встреча состоится около подъезда с яркими мелками в руках.