погребение

дазай совершенно не воспринимал акутагаву как кого то значительного в своей жизни. для него тот был просто еще одним персонажем на фоне, мимолетной тенью в длинной череде людей, которых он легко притягивал и так же легко отпускал. он в принципе легко раскидывался людьми, не чувствуя необходимости крепко держаться за кого бы то ни было. привязанности казались ему формой слабости, уязвимостью, которую он не мог себе позволить. он считал акутагаву слабым, и в этом была своя горькая ирония. ведь осаму и сам был таким в какой то степени. он пресмыкался перед мори, отдавая часть своей воли, и от той же самой нужды в человеческом тепле, которое так яростно отрицал, он позволял акутагаве слишком много. он позволял ему приближаться, терпел его присутствие, иногда даже отвечал на его сложные чувства, и все это против своей собственной воли, против своих же правил. он делал то, чего сам бы не хотел, лишь бы на мгновение заглушить леденящее одиночество. и вся эта внутренняя борьба, это противоречие между желанием оттолкнуть и страхом остаться в пустоте, находило выход в его импульсивности. она была неотъемлемой его частью, его способом существования. он мог резко приблизить акутагаву, чтобы в следующее мгновение оттолкнуть с жестокостью. он жил сиюминутными порывами, никогда не думая о последствиях, потому что в его мире, лишенном прочных связей, последствий попросту не существовало. были только моменты, и в них он был одновременно и тираном, и пленником своих собственных невысказанных потребностей. акутагава продолжал верить и надеяться на тепло своего наставника. он был подобен собаке, тоскующей по ласкам незнакомых рук, слепо тянувшейся к своему мучителю. его душа, изголодавшаяся по простому человеческому участию, цеплялась за малейший намек на внимание со стороны дазай. только в те редкие и мимолетные моменты физической близости рюноскэ чувствовал себя хоть на мгновение любимым, нужным и желанным. ведь другой возможности ощутить эту связь дазай ему попросту не давал. поэтому акутагава с болезненным рвением хватался за каждую песчинку мнимого признания, которую ронял осаму. он смотрел голодными глазами на его холодные и часто колкие высказывания, отчаянно пытаясь найти в них скрытый смысл, крупицу одобрения, что могла бы утешить его неизбывную боль. он читал его молчание как поэзию, а случайную улыбку воспринимал как величайшую награду, выстраивая в своем воображении целый мир, где его чувства не были безответными. он обманывал себя сознательно, лишь бы не признать горькую правду о том, что его преданность разбивалась о ледяную стену равнодушия того, кому он поклонялся. в этой мучительной динамике рюноскэ сам становился соучастником своего унижения. его вера была не просто слепой, она была отчаянной попыткой выжить в системе координат, где дазай был единственной точкой отсчета. он не просто цеплялся за песчинки признания, он собирал их в призрачный собор, в котором можно было укрыться от холода реальности. каждое случайное прикосновение осаму он мысленно превращал в ритуал, каждое нейтральное замечание переписывал как страницу из священного текста. его трагедия заключалась в том, что он понимал игру, но не мог из нее выйти. он видел холод в глазах наставника, чувствовал дистанцию, которую тот тщательно сохранял, но продолжал идти за ним, как лунатик, уверенный, что в конце этого пути его ждет солнце. его преданность была формой саморазрушения, медленным ядом, который он принимал добровольно, называя его нектаром. забыв про мысли о морали и философии их запутанных взаимоотношений, акутагава, под руку с дазаем, шагает в туалет какой то попутной забегаловки. за липкой дверью пахнет хлоркой и сыростью, но для рюноскэ это кажется святилищем. нежно и трепетно, как к единственной опоре в падающем мире, он прижимается к такому контрастно небрежному осаму, чья расслабленная поза лишь подчеркивает его собственную напряженную хрупкость. в этом тесном, грязном пространстве, под тусклым мерцающим светом, его преданность становится почти осязаемой, тихим упреком циничной отстраненности дазая. осаму снимает одеяния акутагавы, что походят на те, в которых обычно ходят на кладбища, или на похороны, темные, строгие, скрывающие очертания хрупкого тела. весь их секс это и есть похороны, медленное погребение последних крупиц достоинства рюноскэ, тихий обряд, где каждое прикосновение это горсть земли, брошенная на крышку гроба. дазай оставляет своего покорного слугу лишь в расстегнутой блузке, белой, как саван, обнажающей ключицы и часть груди, но не более. младший никогда не любил оголяться полностью, и причина была не в синяках, что, как фиолетовые цветы, оставлял на его коже осаму. эти синяки он даже любил, тайно, ибо в их призрачной боли, в их меняющих цвет узорах ему виделся бескрайний космос, бездонная карта дазаевой любви, единственное доказательство, что он был здесь, что он его. причина же крылась глубже, в безобразном теле, в той тюрьме из плоти и костей, из которой он так отчаянно мечтал сбежать, и которую осаму заставлял его стыдиться, даже не говоря ни слова. дазай целует его, почти любовно, но это лишь иллюзия, рожденная в умирающем мозгу акутагавы, мираж, тонкая пелена, что прикрывает животную похоть осаму. он наивно сводит брови и покорно закрывает глаза, поддаваясь сладкому обману, в то время как дазай высокомерно взирает на меланхоличное, истонченное страданием лицо того. рюноскэ не хотел похоти, не желал этой грубой физиологии, он жаждал лишь одного, просто чувствовать себя любимым, хоть на миг, хоть в этом обманчивом промежутке между болью и забвением. осаму больно кусает его, и без того растерзанные, в кровь губы, возвращая к действительности. и он выгибается, тонкая дуга на спинке туалета, когда старший прижимает его хлипкое, почти невесомое тело к себе вплотную, стирая последние границы, оставляя лишь смутный запах крови, пота и отчаяния. когда дазай снимает брюки, акутагава неуверенно мнется, его пальцы бесцельно скользят по его собственным тонким ногам. их секс всегда проходил без единого слова, в гробовой тишине, будто бы и вправду похороны, где каждое движение это лишь часть давно отлаженного печального ритуала. рюноскэ глазами, полными немого вопроса, молит и разрешение, и прощение, и все же, для приличия, насколько это возможно в рамках этой унизительной ситуации, тихо, почти шепотом, спрашивает приглашение.  -можно я выберу?  оба прекрасно понимают, что разговор о позе, о той последней иллюзии контроля, которую старший милостиво позволяет ему ухватить. дазай вальяжно кивает, снисходительно, как взрослый ребенку, и акутагава, почти не дыша, поворачивается, показывая свое расположение, встает, выгнув спину и оголив бледные бедра, к которым дазай, не замедлив, шлепнув, пристраивается, заполняя собой все пространство, всю реальность. -в твоих решениях, рюноскэ, меня уже совершенно ничего не удивляет  заключает он, и играя своим членом возле его бледных бедер, выбивает последние остатки сопротивления из названного. тот вздрагивает, пытаясь отдышаться, и беспорядочно прячется в своих же руках, словно ребенок, верящий, что если не видеть мира, то и мир не увидит тебя. но дазай не теряет оборотов, животно и похотливо исполняя все свои желания, его движения лишены даже намека на нежность, лишь грубая, властная потребность, от которой у рюноскэ перехватывает дух и темнеет в глазах. резкие, безжалостные фрикции поражают тело акутагавы, заставляя его стонать и скулить, будто самую послушную шлюху, он дрожит как осиновый лист, полностью отданный на милость этих грубых толчков. «как же надоела мне эта твоя страдальческая гримаса», унижает его осаму, зная, что тот даже не в силах вымолвить и слова в ответ -ты мечтаешь о любом добром слове моем, а потом так разочаровываешь. -по пунцовым, горящим щекам акутагавы и так текли слезы, но новые шлепки по его коже и цепкая, до синяков, хватка за бедра заставляют рыдать лишь сильнее, прерывисто и бесконтрольно. боль и смутное, постыдное удовольствие неразделимо смешиваются в один клубок, и акутагава, кажется, готов кончить от одного этого губительного сочетания. но дазай на секунду тормозит, ловя на себе жалкий, умоляющий взгляд младшего. на таком моменте…  -ну же, повторяй «я отвратительное грязное создание» акутагава едва ли слова связать может, губы запеклись, но ради любимого старается, выжимая из себя хриплый шепот.  -я отвратительное… ах! слова прерывает оглушительный шлепок, от которого по коже бежит жгучая волна.  -громче рюноскэ тихо всхлипывает, вобрав воздуха в легкие, и быстро, на одном дыхании, отвечает.  -я отвратительное грязное создание -«я конченный мазохист», говорит дазай с нескрываемым, ядовитым весельем.  -я к-конченный мазохист повторяет акутагава, высоко вздыхая. по тесному туалету разносятся влажные шлепки кожи, сливаясь с его прерывистым дыханием.  -«мне нравится, когда меня используют».  осаму сильно сжимает ягодицу рюноскэ, впиваясь ногтями и царапая недельной давности следы от тренировок, добавляя новую боль к старой.  -мне нра-а-а-авится, когда м-меня используют.  горло безумно саднит, сжимаясь от рыданий и стонов, при том, что младший чувствует, как через пару ловких, точных движений дазая он кончит, окончательно и бесповоротно потеряв последние следы себя. лицо красное и горит, а во рту от невыносимого желания скапливаются слюни, которые он стыдливо пытается сглотнуть. от этой сломленной, униженной фразы вожделение дазая достигает пика, и он возобновляет движения, резкие и размашистые, выбивая из него последние остатки стыда. как же ему хотелось заставить акутагаву кричать, не сдерживаясь, чтобы каждый стон отдавался эхом в этом грязном помещении. твёрдый, горячий член растягивает скользкие от смазки стенки прямого кишечника, каждый толчок грубо проводит по предстательной железе, заставляя тело рюноскэ выгибаться в немом, почти болезненном экстазе. его пальцы бессильно царапают грязную стену, пытаясь найти хоть какую то опору в этом водовороте насильственного наслаждения. он останавливается, ударившись тазом об акутагаву и войдя до конца, кончает внутрь, прикусив губы и протяжно промычав. его тело на мгновение замирает, будто пораженное разрядом, а затем тяжело обрушивается на хрупкую спину младшего. горячее семя, заполняющее его изнутри, кажется рюноскэ последним, окончательным унижением, печатью собственности, которую уже никогда не смыть. дазай тяжело дышит ему в шею, и в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами акутагавы, проступает вся уродливая правда их связи.