Эхо

Щемящий холод. Не его собственный, а чужой, просочившийся сквозь сон, как вода сквозь трещину в стекле. Резкий, спазматический вдох — и Чимин вырывается из сна, как тонущий на поверхность. Комната погружена в непроглядный мрак, лишь слегка освещаемая слабым светом ночника на рабочем столе. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он не видел, не слышал ничего вокруг, перед глазами всё ещё стоял живой кадр, отпечатавшийся на сетчатке. Мокрый асфальт, блестящий под уличными фонарями. Силуэт мужчины — его силуэт — уже знакомый до боли, но сейчас сгорбленный, беззащитный. Резкий скрежет шин, тёмная лавина воды, обрушивающаяся с тротуара... И всепоглощающая волна унизительной, леденящей досады. Не страха. Не боли. Именно досады. Ощущения полнейшего, идиотского невезения. Чимин сгреб с прикроватной тумбочки блокнот и карандаш, пальцы дрожали, не слушались, но движение было отработано годами. Он почти не видел листа, рисуя на ощупь, выводя резкие, неровные штрихи. Он зарисовывал момент до. Момент, когда его незнакомец ещё только шёл, задумавшись, подняв воротник пиджака от промозглого ветра. Он набрасывал размытые фары приближающейся машины, отражение в громадной луже у обочины. Он пытался поймать то самое выражение лица — не испуг, а скорее усталую рассеянность, обречённо сменяющуюся раздражением, когда из-под колёс вздымается грязная волна. Карандаш с силой водил по бумаге, рвал её. Пак дышал прерывисто, как будто эта ледяная вода обрушилась на него самого. Он чувствовал на своей коже призрачную грязь, ощущал леденящий холод промокшей ткани и ком унижения в горле. Когда последний штрих был нанесён, он откинулся на подушки, выдохнув. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя привычную, вымораживающую пустоту. Он поднял рисунок перед собой, вглядываясь в знакомые, но до сих пор безымянные черты. — Опять неприятности, — прошептал он в тишину комнаты, обращаясь к призраку, который украл его покой. — Что же ты такой неуклюжий? Он положил рисунок на стопку других таких же на тумбочке. Завтра он перенесёт его на Стену. А сейчас ему нужно было снова попытаться уснуть, но потянувшись к телефону обнаружил, что на часах — 4:17. Безнадежно. Сон отступил, оставив после себя лишь вибрацию чужой эмоции, застрявшую в его нервной системе, как заноза. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Мысли, обычно упорядоченные, как слова в словаре, сейчас метались в панике: Синхронизация с японским издательством к пятнице… Черт, забыл ответить тому автору… Квартира пахнет пылью, точно, пора заказывать клининг… И земля в горшке с монстерой просела, надо досыпать… Цветы. Его тихая, зеленая отдушина. Пока одна стена в спальне была завешана летописью чужой жизни, стена в гостиной представляла собой буйную, жизнеутверждающую фреску из листьев — темно-зеленых, глянцевых, резных, тянущихся к солнцу. За ними он ухаживал с той же методичностью, с какой вел переводы, и они платили ему молчаливой, процветающей жизнью, которой так не хватало ему самому. Его взгляд упал на телефон. Мессенджер светился одним непрочитанным сообщением. Время отправки — 3:48. Отправитель — Юнги. Чимин фыркнул. Пока он разгребал последствия чужого плохого дня, его лучший друг творил. Юнги (3:48): Приветствую, затворник. Ты спишь или тоже творишь? Кстати, у меня тут небольшая творческая криза. Мой главный герой зашел в тупик. Надо, чтобы с ним случилось что-то душераздирающее, но банальное. Не эпичная битва с демоном, а что-то из жизни. Идеи есть? Чимин медленно убрал ноги с кровати, все еще чувствуя на коже призрак ледяной воды. Он вздохнул печатая ответ, его пальцы двигались быстрее, чем прояснялось сознание. Чимин (4:22): Привет, полуночный разрушитель моего покоя. Мой соулмейт, судя по всему, вчера вечером попал под ливень из грязной лужи. Я только что проснулся с чувством, будто меня самого окатили ледяной водой и вселенским позором. Достаточно душераздирающе и банально? Иногда ему самому было сложно поверить, что когда-то он был другим. Не этим затворником, прислушивающимся к эху чужих чувств, а обычным шебутным мальчишкой. Тот Чимин проводил лето у бабушки на море, загорал до шоколадного оттенка, разбивал коленки в погоне за соседскими котами и с преувеличенной серьезностью кивал на дедушкины бесконечные жизненные советы, пахнущие морем и табаком. Чимин отложил телефон, и его взгляд упал на пышную крону монстеры в гостиной. Ее огромные, резные листья напомнили ему о другом вечере, много лет назад, когда их было всего два — он и этот первый, робкий отросток в горшке. С Юнги они столкнулись на первой паре в университете, в прямом смысле, разбросав по коридору кипы учебников. Саркастичная перепалка могла бы на том и закончиться, но судьба снова и снова сталкивала их то в библиотеке, то в столовой, то на скучных студенческих вечеринках. Дружба вызревала медленно, как тот самый отросток монстеры, пробивающийся к свету. Они делились всем, кроме одной, самой главной тайны Чимина. Стены рухнули в одну душную, бессонную ночь. Юнги, с разбитым сердцем после болезненного расставания, явился на порог его квартиры с бутылкой дешевого виски. Они пили, валяясь на полу, под скудной тенью той самой монстеры, и Юнги, обычно такой ершистый, говорил тихо и с надрывом, исповедуясь в своих ошибках и боли. И тогда, в этой уязвимой атмосфере, Чимин почувствовал, что не может больше держать это в себе. - А я...— начал он, и голос его сорвался. — А я, кажется, схожу с ума. Мне снится один и тот же парень. Я вижу кусочки его жизни. И я не знаю, кто он. Он ждал насмешки, непонимания. Но Юнги, с красными от слез и алкоголя глазами, просто внимательно посмотрел на него и хрипло произнес: - Ну и? Рассказывай. С тех пор Юнги стал единственным, кто знал. И в отличие от родителей, его реакция не стала разочарованием. С родителями... всё разладилось как раз тогда. Он, воодушевленный и полный надежды, поделился с ними своим открытием — он не один, в мире есть его вторая половина, и он буквально видит кусочки его жизни! Но в ответ увидел лишь скептические усмешки и отстраненность. «Сынок, не выдумывай сказки», — сказала мать, слишком быстро переведя разговор на свои дела. «Голову надо лечить, а не снам верить», — буркнул отец. Они сделали вид,что не верят. И он сделал вид, что поверил в их неверие. Истину вскрыл всё тот же Юнги. Они сидели под листьями той же монстеры, но уже без алкоголя, лишь с чашками остывшего кофе. Говорили о чем-то отвлеченном, пока Чимин не обронил с горькой усмешкой: —До сих пор не пойму, почему для них это оказалось так сложно — просто поверить мне. Юнги отложил чашку, и его взгляд, обычно насмешливый, стал необычайно серьезным. —А ты представь на их месте, — сказал он без обычного сарказма. — Прожили всю жизнь по правилам: встреча, свадьба, дети, быт. Возможно, ссорились, мирились, терпели друг друга ради тебя. А потом их сын, вся их «нормальная» жизнь, заявляет, что получил пропуск в какую-то другую, сказочную реальность. Что где-то для него уготован идеальный человек, связь с которым — сама судьба. Разве это не обесценивает всё, через что прошли они? Он помолчал, давая словам просочиться. —Они не могут назвать это бредом, потому что ты — их сын, и в глубине души они знают, что ты не врешь. Но и принять не могут. Потому что твоя правда делает их собственную жизнь... обыденной, случайной. И да, возможно, в этом есть зависть. Самая банальная и самая горькая — зависть к собственному ребенку за то, что ему выпал шанс, которого у них никогда не было. Эта гипотеза, высказанная тихим, уверенным голосом, врезалась в сознание Чимина с пугающей ясностью. Это было не оправдание для них, а горькое объяснение. С тех пор их общение и свелось к вежливым, пустым звонкам по праздникам. Гораздо проще было притвориться, что ничего не произошло, чем признать, что его главное чудо стало причиной самой большой обиды. Он был «Видящим». Его половина дара заключалась в зрительных образах. Он не слышал ни единого звука из тех миров, что ему являлись. Он не мог отправить ответное сообщение, как бы ни пытался — кричал во сне, мысленно посылал образы, рисовал что-то специально перед сном в надежде, что это «дойдет». Ничего не работало. И видел он не всё подряд, а лишь те фрагменты жизни своего соулмейта, что были сопряжены с ярким эмоциональным всплеском — радость, ярость, стыд, восторг. Его связь была кинематографичной, но беззвучной и односторонней, как просмотр отрывков из чужого дневника, где не проставлены даты и не указаны имена. Он снова взглянул на новый рисунок — на сгорбленную фигуру под ледяным душем из грязной воды. И тихо, про себя, повторил уже ставшую привычной мантру: «Хоть бы с тобой всё было хорошо». Работа переводчика требовала абсолютной сосредоточенности, и Чимин был на удивление хорошим и ответственным работником. Пак практически в совершенстве владел английским и японским, время от времени занимаясь изучением испанского, просто потому что он давался довольно легко, пластичному к языкам мозгу Чимина. И иногда очень забавно бесить Юнги, который пытается передразнивать слова на испанском. В своей работе Пак выстраивал слова в идеальные предложения с той же кропотливостью, с какой прорисовывал тени на портретах незнакомца. Но сегодня каждая строчка давалась с трудом. После таких эмоциональных пробуждений почти никогда не удавалось нормально уснуть, и теперь весь день его челюсть буквально выворачивалась от зевоты. Он с завистью представил Юнги, который, скорее всего, вырубился в пять утра в обнимку с планшетом и теперь отсыпался, пуская слюни на скетчбук. Свободный художник, автор странных, но набирающих популярность веб-комиксов, мог себе это позволить. Закончив с последним текстом, Чимин отодвинул ноутбук и решил прогуляться. Он натянул наушники и вышел на улицу, погружаясь в вечерний город. Ноги сами несли его по знакомым маршрутам, а взгляд, против его воли, выхватывал из толпы силуэты, искал в окнах домов узнаваемые интерьеры. Это было глупо, он и сам это понимал, но глупая надежда увидеть хоть один живой «кадр» из своих снов всегда была его тихой спутницей. Он как раз размышлял о том, как прошел день у его половинки, и невольно ухмыльнулся, когда в наушниках раздался входящий вызов. Юнги. — Ну что, затворник, ожил? — раздался в ушах бодрый голос. — Откладывай свои словари, встречаемся у «Неонового кокона» через полчаса. Там сегодня живая музыка, нужно развеяться. — Прости, но время студенческих тусовок для меня безвозвратно утеряно вместе с отсутствием похмелья, — фыркнул Чимин. — А слушать громкую музыку в толпе незнакомцев, это не мой идеальный вечер. — Зануда, — беззлобно буркнул Юнги. — Тогда я приду к тебе и съем твою любимую монстеру на ужин. Соусом терияки. Чимин рассмеялся и цокнул языком, ну конечно, он эту монстеру любит не меньше Пака, а когда напивается в квартире друга, так вообще ведет задушевные беседы с горшечным жителем. Иногда складывается впечатление, что Юнги уже и имя зелёному другу дал, но пока не признаётся. —У меня есть идея лучше. Давай зайдем к госпоже Чхве и попросим у нее Чипса, она сто процентов будет не против чтоб мы снова его выгуляли. В трубке воцарилась мгновенная, оглушительная тишина. Чимин почти физически ощущал, как по другому концу линии пронеслась буря из внутреннего сопротивления и безграничной любви к тому самому псу. —...Он, наверное, уже спит, — сдавленно выдавил наконец Юнги. — Он такс. Он спит двадцать часов в сутки, а в остальные четыре — готов носиться как угорелый. Идем? — Чимин уже повернул в сторону дома уже зная ответ. —...Жди у подъезда, говнюшонок. Приеду через двадцать минут. Но если эта шерстяная колбаса снова порвет шнурки на моих кроссовках... —Купишь новые. С печеньками для Чипса в придачу. Чимин отключил звонок, и на его лице впервые за этот долгий день появилась настоящая, легкая улыбка. Мысль о том, что через несколько минут Юнги будет тщетно пытаться сохранять суровую мину, пока виляющий хвостик таксы будет побеждать все его принципы, грела лучше любого клуба. Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахнущим мокрым асфальтом. Фонари отражались в лужах, оставшихся от недавнего дождя, размываясь длинными золотыми полосами. Чимин задержал дыхание, наблюдая, как Юнги, этот циничный скептик, присел на корточки перед виляющей таксой с видом полнейшего обожания. — Ну кто у нас хороший мальчик? Кто самый грозный разрушитель шнурков в этом районе? — ворковал Юнги, позволяя Чипсу облизывать себе подбородок. — Жалкое зрелище, — беззлобно заметил Чимин, поправляя поводок. — А ты молчи, вуайерист доморощеный, — отозвался Юнги, не отрываясь от собаки. — Это единственное живое существо, которое искренне радуется мне, а не моим комиксам. Цени. Они двинулись дальше по промокшему тротуару, Чипс радостно семенил впереди, обнюхивая каждый столб. Прохлада щипала щеки, и Чимин с удовольствием вдыхал свежесть после душного дня, проведенного за экраном. — Знаешь, — начал он после недолгого молчания, глядя на убегающую в темноту спину таксы. — Я тут подумал. Раньше мне казалось, что он, ну... творческая личность. Художник, музыкант. Из-за этих всплесков эмоций. Юнги поднял бровь, явно заинтересованный. —А теперь? — А теперь я склоняюсь к тому, что он спортсмен, — Чимин сказал это с некоторым удивлением, как будто только сейчас сам дошел до этой мысли. — Эмоции слишком... физические. Не та творческая тоска, а что-то более простое и телесное. Тот случай с лужей — чистая, примитивная досада. А на днях я проснулся с таким чувством, будто пробежал марафон, — ноги гудят, в груди огонь, но при этом — эйфория. Абсолютно спортивная эйфория. Юнги свистнул. —Значит, твой призрак — это не хрупкий художник, а какой-то загнанный в угол атлет? Интересный поворот, детектив. Может, он баскетболист? Или, о ужас, пловец? Представляю, как ты, не умея плавать, будешь тонуть вместе с ним по эмпатии. — Очень смешно, — фыркнул Чимин, но мысль засела. Три года он искал, строил теории, даже пытался оставлять «метки» — специально рисовал какие-то символы перед сном, мысленно кричал «Отзовись!». Все без толку. Его связь была глухой. — Просто... если он спортсмен, это объясняет, почему он так и не нашел меня. У них же там тренировки, расписание, свои тусовки. Не до поисков призрака из сна. — Или он просто не «видящий», как ты, — прагматично заметил Юнги, оттягивая Чипса от какой-то особенно интересной щели в асфальте. — Может, он «Нюхач» и только обнюхивает во сне твои цветы. Или «Вкусовец» и чувствует, как ты ешь тот ужасный тофу, который покупаешь. Чимин рассмеялся. —Хватит тебе выдумывать. Хотя... — он замолк, снова погружаясь в мысли. Возможно, Юнги был не так уж и далек от истины. Может, его соулмейт и правда получал какие-то другие, менее очевидные сигналы, которые было невозможно расшифровать. — Ладно, хватит копаться в своей голове, — потянул его за рукав Юнги. — Чипс устал, я замерз, а ты опять витаешь в облаках. Идем уже, зануда, купим ему печенек и тебе того самого тофу. Может, твой спортсмен почует его и наконец явится. Чимин покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. С Юнги и таксой, тащущей их вперед, даже безнадежные поиски казались не такими уж одинокими. Дверь соседки закрылась, заглушив восторженный визг Чипса, получающего свою законную печенюшку. В квартире воцарилась знакомая тишина, которую не могли разогнать ни прогулка, ни болтовня с Юнги. Слова друга эхом отдавались в голове: «Может, он просто не “Слышащий”, как ты?» Чимин медленно прошел в спальню и остановился перед Стеной. Три года поисков. Три года зарисовок. Десятки быстрых скетчей на клочках бумаги, смешавшихся с несколькими полноценными картинами, над которыми он корпел ночами, пытаясь поймать не только черты, но и душу своего Снежинки — такого же хрупкого, уникального и неуловимого. И что в итоге? Стена свидетельств, которую никто не видел. Односторонняя связь. Глухое эхо. Внезапно его осенило. Что если Юнги прав? Что если его Снежинка получает другие сигналы? Не визуальные, а… тактильные? Вкусовые? Обонятельные? Волна странного, почти истерического воодушевления накатила на него. Он должен устроить сенсорный аттракцион. Целый спектакль чувств, который нельзя проигнорировать. — Ну, Снежинка, полюбуйся, что я вытворяю, — бубнил он, хватая телефон и заказывая доставку. — Видел бы это Юнги, он бы меня прибил на месте. Сначала сладенькое, потом остренькое. Надеюсь, тебе там вкусно будет, а то я, честно говоря, уже не чувствую ни вкуса, ни запаха. Он сновал по квартире, сгребая на журнальный столик все пахнущее: одеколон, травы, корицу, лист монстеры. —А это понюхай. Чувствуешь? Это моя монстера, хотя Юнги бы поспорил. А это корица. Запах как у бабушкиного пирога, помнишь, я тебе рассказывал?.. — он споткнулся о собственные слова. Он ведь ничего ему не рассказывал. Никогда. Когда приехала еда, он уплетал и сладкую выпечку, и обжигающую лапшу, стараясь громко причмокивать. —Ну как? Чувствуешь? — говорил он, с трудом сглатывая и чувствуя, как слезы выступают на глазах от перца. — Надеюсь, да. Потому что я сейчас сгорю, и это будет чертовски эпично. Потом был душ. Он переключал воду с ледяной на обжигающую, стиснув зубы. —А это чувствуешь? — крикнул он под шум воды, когда холод пронзил кожу. — Горячо? Холодно? А мне все равно, лишь бы ты хоть что-то почувствовал! Он вышел, завернувшись в полотенце. Стоял на кухне, с волос стекали капли, сердце бешено колотилось. Воодушевление схлынуло, оставив горькое послевкусие безумия. Он смотрел на разбросанную посуду, пахнущие травы и чувствовал себя полным идиотом. — И как, скажи, запах корицы должен был тебе помочь? — тихо спросил он, и голос его дрогнул. — Глупо, да? Просто я уже не знаю, что еще делать. Его взгляд упал на кухонный нож. Холодный, острый, реальный. — Ладно, — прошептал он, беря его в руку. — Последняя подсказка. Ты только не пугайся, ладно? Ты уж прости меня за это. Но ты должен... ты должен это почувствовать. Он посмотрел на собственную ладонь, на тонкие линии. —Юнги убьет меня, — горько усмехнулся он. — Но ты же этого стоишь, правда? Сон разлетелся вдребезги. Чонгук рванулся с кровати, как ошпаренный, и тут же с глухим стуком ударился бедром о тумбочку. Боль сбросила сонное оцепенение, но он почти не заметил её, потому что внутри бушевало что-то чужое, оглушительное и паническое. — Твою мать!.. — вырвалось у него, но он тут же затих, пытаясь ухватить за хвост обрывки, кружащиеся в голове. Он свесил ноги с кровати, и одеяло, будто живое, опутало его, связав. ...полюбуйся, что я вытворяю... Сердце ёкнуло. Это был не просто звук. Это был голос. Мелодичный, но с искажённой, горькой интонацией. Он нащупал на тумбочке телефон, чуть не уронив его дрожащими пальцами. Не включая свет, ослеплённый ярким экраном, он тыкался в иконки, открывая блокнот, и начал лихорадочно печатать, сбиваясь и стирая слова: 04:17. Шквал. Не как обычно. Не тихо. ГОЛОС. Мелодичный. Взволнованный, на грани. «...надеюсь, тебе вкусно...» (причмокивание? Ел что-то?) «...чувствуешь?...» (повторял много раз, отчаянно) Шум воды. Резкие перепады? Шипение, как от пара. И... боль. Острая, режущая. Чувствовал её на своей коже. «...ты только не пугайся...» «...ты этого стоишь...» Он откинулся на спинку кровати, выпуская из рук телефон. Дрожь наконец начала понемногу отступать, оставляя после себя странную, тревожную пустоту, смешанную с... ликованием? Да. Несмотря на весь этот ужас, на всю эту боль, которую он почувствовал, он был рад. Потому что обычно его «отголоски» были тихими, как далёкое радио из соседней квартиры: сдавленный смешок, вздох, обрывок мелодии. А это... это был крик. Крик души, которая, казалось, билась в стеклянной клетке по ту сторону сна, и он впервые услышал её так ясно. И этот голос... он был таким живым, таким настоящим. Он побрёл на кухню, налил стакан воды дрожащими руками и прислонился лбом к холодному стеклу окна. Огни города плыли в ночи, и ему вдруг до боли захотелось знать, в каком из этих окон сейчас тот человек, чей мелодичный голос он только что слышал. Мужчина? Девушка? Он не знал. Но тот, кто отчаялся так сильно, что его крик пробился сквозь пространство и сон. — Что же ты делаешь? — прошептал он в своё отражение. — И почему... почему я так рад, даже слушая твою боль?