Рядом

      Крепкое тело Итадори, кажется, способно раскрошиться по трещинам шрамов. Совсем не то, чего ожидаешь от атлета и спортивной звезды сендайской старшей школы. И Мегуми — сколько вот он сам себя помнит — абсолютно точно никогда не сталкивался с такой невыносимой тревогой, колотящейся в груди.       В глазах Итадори плещется такое отчаяние, которое, Мегуми видел, разве что в умных волчьих глазах поверженных гончих — когда еще неприрученный шикигами жалобно глядел в самую душу десятилетнему шаману и будто бы умолял добить. Протянуть вперед ладонь и обнадеживающе погладить по холке тогда было тоже по-волнительному страшно. Не напугать бы еще сильнее.       Итадори очень долго возится с молнией на куртке. Чтобы как можно скорее спрятать кровавое пятно на футболке. В том месте, где катана семпая точнейшим легким движением пробила сердце. Руки у Итадори непривычно дрожат. Мегуми ловит себя на том, что замечать вот это вот и так впиваться взглядом в каждое движение для него тоже непривычно. Чтобы хоть как-то бороться с ворохом штормящих мыслей Мегуми посильнее прикусывает язык во рту.       Угрюмый тип, зовущий себя старшим братом Итадори, молча следует за ними по пятам и настолько ревностно следит за каждым шагом Итадори, что Мегуми невесело усмехается сам себе: в этом у тебя появился конкурент, Фушигуро. Оккоцу-семпай пытается шутить — очень невпопад и очень по-неудачному. Глаза у семпая темные и серьезные, хоть и тянет улыбку. Оно и понятно.       Годжо Сатору объявлен преступником, а старшие борятся за жизнь под капельницами. Хорошо держишься, Оккоцу-семпай.       Ворота колледжа встречают их мрачной тишиной подстать проклятому кладбищу, а не школе. Семпай вытирает пот со лба и снова пытается улыбнуться хоть немного поубедительнее.        — Вам троим нужно привести себя в порядок. Я подожду.       Итадори отстраненно кивает. Мегуми осторожно подталкивает его между лопаток.        — Дорогу не забыл хоть?        — Порядок, — отвечает Итадори. Но перед этим делает слишком уж глубокий вдох. Мегуми впервые хочется поблагодарить Годжо за то, что тот заселил их в соседние комнаты. «Так вам будет проще подружиться. Да и Юджи будет сподручнее, если ты будешь рядом».       Верно, сенсей. Мегуми будет если даже не рядом, то в той необходимой близости и на том расстоянии, откуда можно еще собрать по кусочкам. Схватить за руку и не отпускать.       Комната Итадори, увешанная глянцевыми плакатами красоток в купальнике, ощущается куском паззла из совершенно другого мира. Мегуми под ноги попадаются дурацкие пушистые тапочки — ярко-оранжевые, эдакое кислотное пятно. Повернуть выключатель Итадори как будто бы по случайности забывает. Плюхается на кровать и снова — успех приходит не с первого раза — теребит замок на куртке. Кровь на белой футболке видно даже в потемках общажной комнаты.        — Есть хоть, во что переодеться?       Итадори трет затылок, бросая недвусмысленный взгляд на переполненную бельевую корзину.        — Что-нибудь да найдется.       Мегуми чуть ли не срывается в соседнюю комнату, хоть и отлично знает, что на широченные плечи Итадори не налезет ни один из его аскетичных пуловеров.        — Порядок, Фушигуро, — повторяет Итадори. — Я в норме.       Для человека, который «в норме» у него по-прежнему чересчур неровное дыхание, да и руки так не дрожат, когда ты ну… «в норме». Да и не каждый день тебя вытаскивают с того света, чтобы разыгрывать из себя невинное спокойствие. «Плохо притворяешься».       Итадори, как будто бы где-то уже выучившийся в такт отвечать всем его мыслям (и даже самым потаенным), пробует рассмеяться и выдает то, что должно, по его мнению, звучать обнадеживающе:        — Не дрейфь, я уже кучу раз умирал.       А звучит, конечно, как удар кулаком под дых и вышибленный из легких воздух. Пасти Итадори до душевой кабины идея вопиюще отстойная, и Мегуми просто болванчиком застывает на пороге. Между коридором и комнатой. Между тактичным «оставить» и дурацким «быть рядом».       Итадори выпутывается из окровавленной футболки и кидает ее сверху в корзину. Стирка, к которой он еще невесть когда вернется. Мегуми молча перекидывает ему в руки запасной комплект полотенец.       В душевой оказывается сыро и холодно, так, как никогда тут не бывало, с лейки душа монотонно, по-психбольничному падают на кафель крупные капли. Мегуми, наверное, звучит как маньяк-убийца, когда кое-как выдавливает из себя:        — Дай знать, если что-то понадобится. Я буду тут.        — Угу.       Сердце колотит по ребрам, и Мегуми не приходит на ум ничего лучше, кроме как, проводив Итадори до душа, просто рвануть вниз ворот гакурана, едва не отрывая с мясом латунную пуговицу, и засунуть голову в раковину под холодную струю. Не то что бы это приведет его «в порядок» по заветам Оккоцу-семпая, но хоть немного отрезвит. Выбьет всю дурь из головы, чтоб ее.       Собственное лицо в отражении зеркала над раковиной глядит еще более хмуро, чем обычно, и мокрые волосы, висящие черными холодными сосульками, этому только способствует. Мегуми изо всех сил трет шею и щеки полотенцем. Ну же, соображай, Фушигуро!       Всегдашняя уверенность Итадори тает на глазах. И Мегуми просто очень-очень хочется знать. Знать, как быть опорой. Знать, как успокоить. Знать, как найти в себе силы, чтобы взять за руки, за плечи и со всей своей строгостью попросить (не приказать!) смотреть на него. В глаза. Потому что без его силы, без него самого Мегуми тоже поломается окончательно.       На общей кухне семпай в компании картины смерти непринужденно (насколько это вообще возможно) хлебает чай. Мегуми готов поклясться, что умелый в битве Оккоцу-семпай уже несколько раз пролил кипяток из чайника мимо чашки, может, даже себе на руку. Чосо недоверчиво зыркает на Мегуми поверх своей кружки и шумно делает глоток.       Кухня это единственный уголок кампуса, где в этот вечер зажигается свет.        — О, привет, — говорит Оккоцу-семпай. — Как Итадори-кун?        — Еще в душе.       — Надеюсь, он на меня не сердится, — вздыхает старший. Мегуми думает, что если бы Итадори с его открытым нараспашку сердцем вообще был способен сердиться на кого-то вроде Оккоцу, то старший братец точно бы предпринял попытку ввязаться с ним в бой. Но плод проклятого чрева с безобидным спокойствием хлещет чай с ним на пару. За этих двоих можно не париться.        Мегуми собирает всю смелость, которая у него только есть. Все, что осталось после невероятно откровенной для самого себя мольбы: «Начни с того, чтобы спасти меня». И, неловко прокашлявшись в кулак, тихо заводит:        — Семпай…       Оккоцу тут же обращается в слух. Мегуми знает, что тот вопрос, который ему хочется задать, задан будет точно по адресу.        — Что делать… ну… если… Если у человека паническая атака. И хочешь помочь.       «И не хочешь сделать все только хуже», — добавляет он про себя. Оккоцу кивает и усердно потирает подбородок.        — Нужно помочь восстановить дыхание. Можно дышать вместе с ним. Да и вообще, знаешь, помочь обрести контроль снова.       Он обхватывает чашку обеими руками и задумчиво гладит небольшой скол возле ручки.        — В такие моменты очень важно понять, что ты не один. Что кто-то здесь, рядом с тобой и тебя не бросит.       Всю великую храбрость честно и открыто говорить такие слова, ласково глядя в глаза, уже забрала себе Цумики. Быть убаюкивающей тишиной и спокойствием, настойчиво возвращать ясность взгляду сквозь пелену слез. И неважно, в чем там проблема — снова подрался с кем-то в школе или не сумел спасти бездомного щенка. Снова сбежал из дома или снова разразился грозой, крича, срывая голос, вырываясь из рук — о том, что родители точно никогда не вернутся.       «Все хорошо. Я рядом».       У Мегуми вряд ли когда-то получится догнать в этом сестру.       Оккоцу-семпай по незнанию только подливает масла в огонь.        — Вы здорово близки с ним, — произносит он, скорее, утверждая, а не спрашивая. И Мегуми до боли хочется, чтобы это действительно было правдой. Найти наконец дорогу к нему, потому что видеть Итадори разбитым и напуганным это не то, что вписывается в допустимое.       Посвежевший после душа Итадори вваливается к ним непринужденно и почти что весело. Правда, наглухо застегнутый до самого ворота, чтобы точно ни у кого и в мыслях не было думать о шраме возле сердца. Глаза — все еще неправильные. Умоляющие.        — Ну, теперь-то все в сборе, — бодро говорит он, перекидывая руку через плечо Мегуми. В его простодушной улыбке явно не хватает какой-то необходимой детальки, вырванной с мясом из левого уголка рта.       Залатать эту улыбку хочется нажимом большого пальца. С нужными, необходимыми словами.