Секунда – длиннее вечности.

Комната была погружена в мягкий, почти нереальный свет. То ли закатный, то ли ночной. Тот самый свет, который бывает перед концом чего-то важного. Курапика лежал на кровати, опираясь спиной на подушки, дыхание урывистое, руки непривычно слабые. Леорио сидел рядом, почти прижимаясь к нему, будто боялся создать слишком большую тень. Никто из них не говорил вслух, что происходит. Но воздух уже знал. Курапика открыл глаза устало, но спокойно. И нашёл Леорио взглядом так, будто смотрел в последний раз и хотел запомнить каждую линию его лица. — Ты снова рискуешь собой, — попытался улыбнуться он. Губы дрогнули. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким.– слабо шепчет Курута. Он не привык быть слабым. И он жалеет о том, что не мог даже доверится кому-то одному ,просто не успел, будучи поглащенным мыслями о мести. Леорио сжал его ладонь двумя руками, так крепко, будто мог удержать его здесь одной только силой пальцев. — Я должен быть здесь.— сказал он тихо. — Ты бы сделал то же самое. Курапика хотел возразить, но дыхание сорвалось, и он закрыл глаза, выравнивая его. Когда открыл ,в его взгляде не было ни страха, ни горечи. Только странное тепло. — Леорио… ты стал для меня домом. Единственным. Леорио наклонился к нему ближе, лоб к лбу, будто это был единственный способ удержать мир от распада. — Тогда не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня. Курапика поднял руку и провёл пальцами по его щеке слабым, почти невесомым прикосновением. Но оно было нежнее всего, на что он был способен. — Я бы хотел остаться. Ты знаешь, что хотел бы. Но моё время… оно давно было занято не мной. Леорио почувствовал, как внутри что-то истончается, рвётся. Он был врачом, он исцелял других сотни раз ,но именно сейчас его руки, его знания, его вера ничего не могли. — Ты сделал больше, чем кто-либо мог, — прошептал Курапика. — Ты дал мне мир, пусть и ненадолго. И этого… достаточно. Он слабо улыбнулся. Той самой мягкой, редкой улыбкой, которую Леорио видел всего несколько раз и каждый раз считал чудом. И потом его пальцы дрогнули. Задержались. И медленно… расслабились. Леорио накрыл его ладонь своей, опуская голову на грудь Курапики, где ещё секунду назад было тепло, и позволил тишине заполнить всё вокруг. Тишина не была пустой. Она была наполнена воспоминаниями: смехом, редкими улыбками, их спорами, их тёплым совместным светом. Тем, что они успели прожить и тем, что уже не успеют. И Леорио, глотая воздух, который стал внезапно слишком тяжёлым, прошептал: — Я буду жить за двоих.. Обещаю. о в той тишине отвечать было уже некому. Мир остановился. Секунда — длиннее вечности. И Леорио смотрел на него, на закрытые глаза, на лицо, которое стало удивительно спокойным, будто вся боль наконец-то отпустила. Рука Курапики лежала без движения. Леорио ещё держал её, словно надеялся, что если просто не отпустить… он вернётся. Но пальцы уже были холоднее, чем должны быть. Леорио медленно наклонился. Так медленно, будто боялся, что слишком резкий вдох разобьёт его окончательно. Будто бархатная,начинавшая остывать кожа Куруты, станет фарфором и разобьётся , стоит только надавить. Он коснулся губами лба Курапики, почти невесомо. Тепло его дыхания смешалось с холодом кожи. Это был поцелуй не любви. Любви было слишком мало для того, что он чувствовал. Это был поцелуй признания. Прощания. И обещания того, которое он уже не сможет выполнить полностью. Он задержался там дольше, чем позволял себе когда-либо. Словно хотел оставить часть себя, чтобы Курапике не было одиноко в том месте, куда он ушёл. Когда он отстранился, в горле стояла такая боль, что казалось говорить больше никогда не получится. — Ты не имел права… — прошептал он хрипло. — Не имел права уходить раньше меня. Он убрал прядь волос со лба Курапики. Ту самую, которая всегда падала ему на глаза и раздражала его самого. Сейчас она казалась священной. И Леорио понял: страдание — это не крик, не слёзы, не истерика. Страдание — это когда тишина становится пустой. Он сидел рядом, пока время не распалось на звуки часов. Руки дрожали. В груди было ощущение, будто кто-то выжёг дыру, через которую вытекало всё, что он называл собой. В какой-то момент он закрыл лицо ладонями. И вот тогда, в этой тишине, он наконец позволил себе сломаться. Не громко. Не резко. А так, как ломаются взрослые, сильные, упрямые люди. Тихо, но так, что сердце больше не собирается обратно. Он снова посмотрел на Курапику. Слишком спокойно лежащего. Слишком неподвижного. Слишком красивого, для того, кто уже мертв. Красивый , словно кукла. — Я бы отдал всё, — выдохнул Леорио. — Всё, что у меня есть. Чтобы поменяться с тобой местами. Небо за окном темнело. Город жил своей жизнью. А Леорио впервые в жизни почувствовал, что остался совершенно, болезненно, разрушающе один. И единственное, что сдерживало его от полного отчаяния, было знание того, что Курапика доверил ему последнюю, самую тяжёлую вещь жить дальше. Но в эту ночь Леорио ещё не мог. Он просто сидел рядом… и держал его руку, даже когда она окончательно остыла, когда надежды вернуть оказались напрасными, а молитвы всем богам казались мерзкими ,Леорио чувствовал себя обманутым. Богами , которые так разгневались на него ,отбирая единственное, что делало его живым. Собой , потому что он обманывал , заставляя себя подавлять то, что должно называться искренней любовью.