Всё, что мной когда-то было

Воздух на вершине небоскреба был тонким и холодным, словно вымерзшим в стратосфере. Он обжигал легкие при каждом вдохе, но Дик почти не чувствовал этого. Сто пятнадцать этажей пустоты под ногами, и он стоял на самом краю, где бетонный парапет обрывался в ничто. Его пальцы в тонких перчатках сжали холодный металл ограды. Внизу Дубай пылал огненной россыпью, растянувшись на мили вдоль побережья. Огни машин струились по магистралям жидким золотом, окна башен сияли холодными бриллиантами, а где-то вдали Персидский залив растворялся в чернильной тьме, усеянной огнями кораблей. Весь город казался чужим, неестественно чистым и бездушным макетом, выставленным под звезды. Его костюм — «Ренегат» — был сшит из углеродного волокна, поглощающего свет. Он обтягивал его пятнадцатилетнее, еще не до конца сформировавшееся тело, напоминая вторую кожу, но кожу мертвую и чужеродную. Под ним проступали контуры мускулов, напряженных от долгого неподвижного стояния. Ветер, гулявший на такой высоте, свистел в ушах монотонный, печальный напев. Он не боялся высоты. Он боялся тишины внутри себя. Пустота, что поселилась в его груди, была густой и тягучей, как дорогая нефть, выливаясь во все уголки сознания и заглушая все остальные чувства. Он смотрел на огни и вспоминал другую высоту. Колокольню собора в Готэме, пропитанную смогом и вековой пылью. Камни там были шершавыми и живыми под пальцами. И Брюс. Всегда Брюс сзади. Его твердая, уверенная рука на его плече, голос, низкий и спокойный, прорезающий ночь: «Не бойся смотреть вниз, Дик. Бойся потерять фокус. Твои идеалы — это все, что отделяет тебя от падения». Фокус был потерян. Безнадежно и безвозвратно. Он рассыпался, как песок сквозь пальцы, в тот день, когда он надел этот черный костюм. — Ученик. Голос Слейда срезал воспоминание, как лезвие рассекает плоть. Ровный, глубокий, лишенный каких-либо следов усталости или эмоций. В его притворно-ласковом тоне, которым он произнес имя, всегда сквозила сталь — холодная, отполированная и безжалостная. Дик повернулся. Его движения были выверенными, отточенными до автоматизма за месяцы тренировок. Мышцы работали сами по себе, подчиняясь вбитым в подкорку командам. Он был идеальной марионеткой с перерезанными нитями, все еще способной двигаться по инерции. Слейд стоял в тени массивной антенной решетки, его бронированный костюм сливался с тьмой. Только оранжевая маска, стилизованная под мертвый череп, отсвечивала отдаленным городским огнем, словно раскаленный уголь. Он не жестикулировал, не звал. Он просто смотрел своим единственным видимым глазом, и этого было достаточно. И Дик пошел. Его ноги сами несли его по грубому бетону крыши, будто по накатанной колее. Он намеренно прокручивал в голове красивые, но безжизненные картинки. Не Готэм — эти воспоминания были слишком болезненными, они жгли изнутри. Вместо этого — открыточные виды: неоновая радуга ночного Токио, отражающаяся в мокром асфальте после дождя; романтичные огни Парижа, с Эйфелевой башней, усыпанной искусственными звездами; заснеженные Альпы в лучах заката. Абстрактная, отстраненная красота, не обремененная памятью или чувствами. Он думал, что шальная пуля, пришедшая из темноты и аккуратно вошедшая в висок, могла бы быть изящным выходом. Чистым. Клиническим. Почти безболезненным. Один лишь щелчок — и тишина. Вечная тишина, которая наконец заткнула бы этот назойливый гул тревоги в его голове и сняла бы давящую тяжесть с груди, словно каменную плиту. Он изо всех сил старался не думать о задании. О том, что должно было случиться меньше чем через полчаса. Первый раз. Рубец на душе, который уже никогда не заживет, не зашьется, будет постоянно напоминать о себе ноющей болью. Слейд тем временем бесшумно присел на корточки, его броня мягко скрипнула. Он расстегнул матово-черный тактический кофр, похожий на небольшой гроб. Его пальцы, толстые, покрытые сетью шрамов и невероятно ловкие, начали извлекать части снайперской винтовки. Затвор, приклад, ствол, сошки. Каждый кусок холодного, анодированного металла клацал, вставая на свое место с идеальным, механическим щелчком. Звук этой сборки был ритуальным, гипнотизирующим. Щелк-скр-ххх… щелк. Это был звук подступающего разрушения чьей-то судьбы, неминуемой гибели. Дик снова уплыл в себя. Его взгляд упал на знаменитый фонтан внизу, на гигантский искусственный водопад, низвергавшийся каскадами с высоты сорока этажей. Вода. Она искрилась и переливалась в свете прожекторов. Он представил, как эта ледяная жидкость заливает его легкие. Как она заполняет каждую альвеолу, вытесняя последние пузырьки воздуха, как при попытке вдоха он бы закашлялся, как закатились бы покрытые пеленой аквамариновые глаза. А она холодная, соленая, как слезы, которых он уже не мог пролить. Он машинально поднес ладонь в перчатке к собственному горлу, почувствовал под тканью ритмичную, живую пульсацию сонной артерии. Один резкий, точный толчок — и свобода. Бегство. Конец. Пальцы Слейда, тяжелые и твердые, как тиски, впились ему в трапециевидную мышцу. Боль была острой, пронзительной, до хруста в кости. Мир, сотканный из грез и воспоминаний, разлетелся на тысячи острых осколков, впившихся в сознание. — Проснись, — его голос был лишен нетерпения, лишь холодная констатация факта. Он закончил сборку. Винтовка лежала между ними на бетоне — длинная, серая, смертоносная игрушка, готовая к употреблению. — Цель — в здании на 3 часа. Расстояние около тысячи футов. Окно конференц-зала на шестидесятом этаже. Седой мужчина в синем костюме, Армани. Тот, что жестикулирует у флипчарта. Дик кивнул, его взгляд скользил по фигуре Слейда, не видя ее, упираясь в какую-то точку в пустоте за его спиной. — Для твоей практики я выбрал весьма интересный заказ — Слейд говорил методично, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Этот политик не просто обманул и подставил моего клиента на миллиарды, хотя это, безусловно, тоже. Он сломал немало судеб. Отдал приказ о «зачистке» фавелы в Рио, чтобы расчистить место под свою очередную стеклянную помойку. Там были дети, Грейсон. Дети, которые играли в мяч на его будущей парковке. Горизонт должен быть чистым для его отелей. Эстетика, понимаешь ли. Слова долетали до Дика искаженными, как сквозь толщу воды, в которой он только что мысленно тонул. «Судьбы… дети… фавела…» Они отскакивали от сознания, не задерживаясь. Он думал о ветре. О том, как он будет с воем завывать в его ушах, если шагнуть за этот узкий бетонный выступ. Сколько секунд продлится полет? Пять? Шесть? Семь? Он мысленно рассчитал траекторию, как когда-то рассчитывал траекторию полета на трапеции. Огни города превратятся в ослепительную спираль, в огненную реку, несущуюся ему навстречу. И в этот последний, растянутый миг невесомости, он снова будет летать. Не падать. Летать. Как тогда, под куполом цирка, навстрегда аплодисментам и счастливым лицам родителей. — Ложись. Возьми винтовку. — Приказ. Простой. Неоспоримый. Не требующий осмысления. Дик опустился на колено, потом на второе. Холод бетона мгновенно просочился сквозь ткань костюма, пробрался к коже. Шероховатость поверхности он почувствовал даже через перчатки, когда лег, прильнув к прицелу. Холодная металлическая оправа у глаза стала его единственной связью с реальностью. Весь мир сузился до перекрестия и ярко освещенного прямоугольника окна. Он видел мужчину. Седеющие виски, энергичные движения рук, улыбку, обращенную к аудитории. — Нашел, — голос его был плоским, лишенным каких-либо обертонов, как у старого синтезатора. — Ждешь приглашения на танец? — в голосе Слейда, наконец, зазвенела опасная сталь, предвещающая грозу. — Стреляй. Его указательный палец лег на спусковой крючок. Весь мир, вся вселенная замерла в этом микроскопическом, плавном ходе курка. А внутри него все взорвалось оглушительным, беззвучным визгом. Воспоминания, которые он так тщательно подавлял, хлынули неудержимой волной, сметая все на своем пути. Первая ночь в мантии Робина, когда он чувствовал себя героем из комиксов. Лицо Брюса, освещенное бледным светом готэмской луны, и его слова, высеченные в памяти: «Мы не убиваем, Дик. Это то, что отличает нас от них. Всегда». А следом – душистый запах опилок и сахарной ваты на арене цирка. Громкий, радостный смех. Сильная, уверенная рука отца, крепко держащая его за талию перед самым сложным броском. Он цеплялся за эти обрывки, за последние крохи того, кем он был когда-то, пытаясь найти в них опору, силу сказать «нет». — Грейсон. — Его фамилия, произнесенная Слейдом во второй раз, прозвучала как окончательный приговор. Терпение лопнуло. Игра была окончена. Дик вздрогнул всем телом, словно от удара током. Мышцы спины и плеч сжались в один тугой, болезненный комок. — Есть, — выдохнул он, и его палец, живший своей собственной, отдельной жизнью, сжался рефлекторно, без малейшего участия разума, дожав спуск до конца. Глухой, приглушенный хлопок. Краткая, резкая отдача, впитавшаяся в мышцы его плеча. В окне напротив голова седого мужчины дернулась, словно от толчка, и резко исчезла из поля зрения. Стекло, еще секунду назад идеально прозрачное, покрылось причудливой паутиной трещин, расходящихся из одной точки. В центре этой паутины, прямо на уровне, где секунду назад была голова, расплывалось небольшое, почти красивое алое пятно. Он медленно, как лунатик, поднялся с холодного бетона. Винтовка все еще была в его руках, невыносимо тяжелая, чужая, липкая. Его пальцы не хотели разжиматься. А сами руки — эти предательские конечности — вдруг заходили мелкой, неконтролируемой дрожью. Ладонь Слейда легла на его плечо снова. На этот раз не просто тяжело, а сокрушающе-твердо, сжимая мышцы и ключицу, заявляя права. В этом единственном прикосновении было все: и холодное удовлетворение дрессировщика, увидевшего результат, и нескрываемое презрение к сломленной, послушной вещи, и странное, извращенное, почти отцовское одобрение. Они стояли в гробовой тишине, нарушаемой лишь далеким воем сирен, поднимающихся с улиц, и вечным гудением города. Дик не отрывал взгляда от того окна. Он видел метельцу паники в освещенном зале, темные фигуры, мечущиеся за мутным теперь стеклом, и распластанное на столе неподвижное тело. Он нашел свою гибель. Не в элегантной пуле или в головокружительном падении с высоты, не в солёной воде, по-хозяйски заполняющей каждую частичку собственных легких. Он нашел ее здесь, на этой холодной крыше, в этом тихом, ничтожном щелчке курка, который навсегда отделил его от того наивного мальчика в красно-зеленом костюме. И он с ужасающей ясностью понял, что с этого момента он будет возвращаться к этому мгновению снова и снова. В каждом кошмаре, который разорвет его сон. В каждой случайной тишине, которая наступит днем. В каждой отраженной в витрине тени его собственного лица. Это станет его личной Голгофой, точкой отсчета, от которой будет измеряться вся его грядущая, бесконечно длинная жизнь. И этот выстрел будет звучать в его ушах до самого конца.