Железные мальчики

Васька сидел в занюханной вохровской кибитке и смотрел на плакаты с голыми телками. Телки были разные — одна даже мулатка — но при этом абсолютно похожие: длинноногие, с огромными силиконовыми сиськами и вызывающими позами. С голодухи и недосыпа и так тошнило, а от этих силиконовых сисек к горлу и вовсе подступал неприятный комок, а во рту становилось горько-противно. Васька сглотнул. Сейчас бы попить, да вот рюкзак у него забрали. Типа, отдадут уже полиции, типа, вдруг, он террорист. Ну, и Бог с ним, с рюкзаком. Телефон и документы остались при себе. Обидно до слез, правда, что попался. Причем так по-идиотски, что кому расскажешь — засмеют. Состав залетал на парк километрах на тридцати, сойти можно было, хоть и тяжело, да вот замелькали стрелки и тут уж переломать ноги как нефиг делать. Васька досидел до самого стопа по парку и слез. Вохры заспавнились абсолютно неожиданно. Вот Васька стоит, отряхивает руки и готовится лезть между составами, чтобы выбраться с парка, а вот его уже держит за плечо мужик в оливе. Точнее даже не мужик, а парень чуть постарше самого Васьки. Он было дернулся бежать, да парень оказался не промах, скрутил профессионально — будто мусор, а не вохр с занюханной станции — и повел с парка вместе с напарником — типичным таким селюком за сорок. Спасибо хоть не читал стандартных вохровских нотаций: «че ты тут делаешь, о мамке с папкой подумай хоть, тут двадцать пять тысяч вольт, одни кроссовки останутся». Ваське эти нотации были до лампочки, но вохры обычно требовали диалога, а сочинять что-то на голодный и холодный желудок — удовольствие ниже среднего. Как и кивать с раскаивающимся видом. Парень притащил его в кибитку, толкнул в комнатушку, где ничего не было кроме двух узких коек и собственно голых телок на плакатах, закрыл его на ключ снаружи и исчез. Через мутное зарешеченное окно было видно как он закурил и о чем-то начал трындеть с такими же оливовыми чуваками. Только те были жирные и в возрасте. А этот красивый. Наверное, самый красивый вохр, которого Васька видел в своей жизни. Высокий, загорелый — насколько позволяла увидеть форма — и не по-сельски загорелый красным пережженным на солнце загаром, а как-то благородно что ли: смугло-золотисто. С правильными чертами лица — будто сошел с былинных баллад про богатырей — и светлыми остриженными под милитари андеркат волосами. Про милитари андеркат Васька знал от Юджина — в просторечии Женьки — своего кента по подземным полазкам и товарным покатушкам, в миру мастера в понтовом барбершопе. А красоту вохра оценивал потому что ориентация позволяла. Выяснили они это с тем же Женькой-Юджином еще в четырнадцать, когда где-то в катакомбах надрались до зеленых чертиков, а на утро проснулись в одном спальнике. И не испытав ни смущения, ни отвращения залезли в один спальник вечером уже осознанно — не иначе приглушенный свет керосинки и стойкий запах курева на ПБЛе работали как психотроп. С Женькой было весело и прикольно — и лазить, и дрочить, и спать в обнимку. Правда, потом у Женьки появилась девушка, а Васька залип на стервозную одноклассницу и эти смешные недоотношения перешли в разряд крепкой дружбы. Впрочем, она у них и раньше была такая — Васька с ним за одной партой с первого класса сидел. Воспоминания прервал скрежет ключа в замке. Васька подобрался, стараясь прогнать противную слабость, а в комнатку вошел тот самый красавец-вохр. С дымящейся кружкой и миской. Поставил это все на противоположную койку и кивнул: — Ешь, не отравлено. Васька, которого за все его приемки ни то что не кормили, но и слова доброго не сказали, уставился на вохра как баран на новые ворота. — Че пялишься? Ешь давай, не отравлено. Или че, гордый сильно? — Та не, — Васькин желудок как раз голодно заурчал. — Чето ты добрый слишком, — он взял миску через рукав, чтобы не обжигало руки. — Полиция приедет хер знает когда, — вохр открыл окошко и чиркнул спичками, закуривая. — Еще окочуришься с голодухи. Сел на противоположную койку и с явным наслаждением затянулся. Васька только вздохнул — он завязал с куревом полгода назад. Зато борщ оказался охеренно вкусным: наваристым, горячим, с кусками мяса и картохи, а чай крепкий и сладким. То, что надо после полу бессонной ночи. Хотя райд был классный: Васька едва пришел на родной парк, как объявили отправку, в составе оказались полуваги с бетонными конструкциями: буквами «П» сложенными в штабеля. Только вот надежды приехать в Жаростень не оправдались. На развилке Поста открыли светофор на Жаровень. А у Жаровня была дурная слава на принималово. Но ехать до него на бетонках оказалось классно: Васька сидел на верхней букве «П», пил энергетос из жестяной банки и кайфовал. Рассвет встретил, видосы получились вайбовые. Только замерз как собака да жрать хотелось — забыл взять батончики и всей едой за ночь стал тот самый энергетос. Ну, и принялся, как дебил. Впрочем, такое принималово ему даже нравилось. Никто не читал нотаций, не обещал отпиздить, не орал на него, дыша перегаром. Покормили, чаю налили — пацанам скажешь и не поверят. Да и попялиться можно с кайфом, чтобы потом дома дрочить не на порнушных мужиков, которые, честно говоря, уже задрали своей ненастоящестью. А менты, а что менты? Приедут, выпишут постанову, заплатит Васька двести с гаком тугриков и поедет на тяге домой. Спасибо, что совершеннолетний, маме звонить не будут. От еды Ваську разморило, потянуло в сон, хотя спать, сидя во вражеском стане — верх идиотизма. Он потер глаза, с силой сдавил мизинец — резкая боль всегда помогала проснуться — и встряхнулся. Вохр перекатывал между пальцами окурок, внимательно за ним наблюдая. Васька нагло уставился ему в глаза, а вохр вместо того, чтобы взгляд отвести, улыбнулся. Тут уже Васька засмущался и уставился в окно. От смущения стало неприятно, даже зло — какого хрена он смущается какого-то ебаного оливового уебка, а? — Мужик, слышь, а рюкзак мой де? — Васька знал, что так говорить и нарываться не надо, но злость на этого улыбчивого вохра заставляла бычить и нарываться. — Де-де, в Караганде, — вохр больше не улыбался. — Ты тон-то попроще сделай. — А то что? — Ваську уже несло. Он знал за собой эту идиотскую привычку — вспыхнуть как спичка за секунду и гореть как напалм часами. Он учился сдерживаться всю свою жизнь, но вылезало всегда в самый неудачный момент. И вылезало почему-то именно с теми людьми, которые Ваське ничего плохого по сути не сделали. Вохр этот даже хорошее сделал, хотя не обязан был. — А то, — вохр поднялся и навис над Васькой. — Говорить по-другому будем. У нас на неделе ящик спалили, а кто спалил — не знаем пока, — он выделил слово пока. — А у тебя в рюкзачке знаешь что лежит? Зажигалочка да бутылочка какая. Экспертизу сделают, а что в бутылочке окажется? — Да ты охуел, — Васька дернулся подняться, но лапа вохра пригвоздила его к скамейке. — Не докажете, сука. Ничего не докажете. — Уверен? — вохр снова улыбался, но уже криво и насмешливо. Васька таки попытался вырваться из железной хватки, что-то сделать, но вохр держал его так крепко, что оставалось только бессильно материться и дергать ногами. Вот тебе и хорошее принималово, сука. Вохр ухватил его за волосы на загривке, потянул, заставив Ваську по-идиотски открыть шею и уставиться на вохра снизу вверх. Тот наклонился совсем близко — оказалось, что у него карие с желто-зелеными прожилками глаза, а пахнет от него дизелем: маслом, солярой и железом. Васька сглотнул. А вохр глядя ему в глаза произнес: — Ты, сука, тут никто и звать тебя никак. Я с тобой сделать могу все, что захочу. И ты это знаешь. Захочу — накормлю, захочу — отпизжу, захочу — ментам сдам. Понял? Васька молчал. Вохр дернул за волосы сильнее. — Понял? Васька молчал уже из последних сил, кожа на башке дико болела, а вохр орал так, будто еще секунда и он начнет его пиздить. — Ты че делаешь, ебана? — послышался от дверей пропитый и прокуренный голос. Вохр отпрянул, отпустил Ваську, тот мгновенно подобрался, стараясь занавесить патлами выступившие на глазах слезы. — Че ты малого прессуешь? — старший вохр, жирный мужик в черной куртке с шевроном, оглядел Ваську. — Щас менты приедут, должен быть в ажуре пацан. — Да ниче, так, поговорили. — Ты уж мне смотри. Беспредела мне не надо, Володь, — произнес старший. — Он у нас не первый раз уже, никогда проблем не было, нормальный парень, хоть и катается. Так, малой, — старший вохр окликнул его. — Бери свои манатки и на выход, — он кинул ему рюкзак. Васька подхватил, беспокойно заглянул внутрь — там все как и было: смятый кусок каремата, закрытая бутылка воды и павербанк. Никаких зажигательных смесей. Даже жиги не было. — Та в порядке твой хлам, давай, пошел отсюда, — вохр дернул Ваську за плечо. На улице уже было совсем светло и пригревало солнце. Белая ментовская машина аж сверкала. Двое молодых мусоров — оба с сельскими добродушными лицами, только один с темными волосами, а второй со светлыми — заполняли что-то в планшетах. — Вот, хлопцы, принимайте клиента. — Шо, катаешься? — спросил светлый. — Катаюсь, — ответил Васька с покаянной рожей. Запал прошел, несмотря на засевшие внутри непролитые злые и отчаянные слезы. Хотелось побыстрее домой, а для этого нужно было как можно аккуратнее разобраться с ментами. — И шо, мамку не жалко? Упадешь, поломаешься, а мамке как потом? — Я аккуратно, — шмыгнул носом Васька и вытер лицо рукавом. — Все вы аккуратно, а потом мы вас по путям собираем, — рявкнул старший вохр, который и не думал никуда уходить. Васькин же вохр тоже вышел из кибитки, уселся на лавочку и закурил, щуря глаза на солнце. Он был еще красивее чем в утреннем полумраке, только теперь пялиться на него хотелось представляя как ломается у него нос и кровь заливает куртку. — Документы давай и мамку набирай, — темный мент оторвался от планшета. — Я совершеннолетний, — отозвался Васька. — Да? Сейчас проверим. Менты попались нормальные. Проверили доки, немного порассказывали какой Васька дебил и чтобы он больше так не делал, на что Васька клятвенно заверил, что больше не будет — под недоверчивое хмыканье старшего вохра. Выписали постанову, оформили штраф и проводили на тягу. Сидя в вонючем душном вагоне, подпертый с одной стороны бабкой с клумаками, а со второй радиатором батареи и холодным окном, Васька почти засыпал, но на каждом повороте вскидывался от того, что лоб больно ударялся о стекло. Перед самым Крайовым заснул окончательно — и снился почему-то кареглазый красавец-вохр. Там, во сне, он кормил Ваську халвой, которую Васька брал у него губами с ладоней, как ручной олененок, а вохр смотрел на него и улыбался теплой нежной улыбкой, предназначенной только Ваське. А потом внезапно схватил за волосы, резко ткнул в ладонь и отшвырнул от себя так, что Васька врезался в стену. — Подъем, конечная, — сквозь сон прозвучал пронзительный женский голос. — Давай, поднимайся! Васька нервно вскинулся, мгновенно просыпаясь, огрызнулся на кондукторшу и под ее возмущенные крики выплюнулся из вагона на плату. Во рту был отвратительный привкус кислого борща и нечищенных зубов, голова кружилась от короткого сна с недосыпа. Он закинул рюкзак на плечо и потопал на маршрутку. Про приснившееся в тяге даже думать не хотелось, так было хреново. Только почему-то уже дома, когда Васька откисал под душем, в голову пришла мысль, настолько охуевшая, что Васька аж проснулся. Вохр тогда смотрел на него так, как смотрел обычно Юджин. Тот любил пялиться, обещая взглядом, лаская и раздевая. Это было совсем не обидно и не масляно, как рассказывали девчонки про всяких извращенцев, наоборот, грело душу. Так вот, вохр смотрел также, наблюдая за тем, как Васька голодно сёрбает борщ. Васька стукнулся башкой о кафель ванной, даже не замечая боли во лбу. Если он прав — а он прав — то это полный пиздец и в Жаровень ему больше нельзя. *** Васька хотел на море, хотя хотеть на море в декабре — это верх тупости. Юджин так и сказал, когда Васька, шмыгая носом, предложил ехать на ПДСах. — Нахуй тебе мерзнуть, Вась? Хуй отморозишь, чем баб ебать будешь? — учитывая, что они валялись у Васьки дома и обнимались, замечание про баб вызвало смех у обоих. Васька ткнулся Юджину носом в щеку и куснул. — Эй! Ну, не баб, ладно, меня. Все равно замерзнешь нахуй. — Не замерзну, — отозвался Васька. — Я грелок возьму, две термы надену. Хули мерзнуть? — Я не поеду. И тебе не советую. Васька даже немного обиделся — что-то слишком часто Юджин стал отказываться от совместных полазок и покатушек под разными приличными соусами: то холодно, то местяк помойка, то мамке помочь на даче надо. Пахло как-то это не очень. Но он так классно прижался губами к шее, что Васька забыл обо всем. Разошлись только под ночь. Нацеловались на прощание до одури, так, что таксист звонил Юджину с вопросами едет он или нет, а Васька только со смехом засосал его еще раз и вытолкал за дверь. Полутемная квартира еще хранила запахи их с Юджином развлечений, в комнате было парко. Васька открыл окно в ночь, вышел на балкон, чтобы воздух приятно захолодил голый торс. Но быстро стало холодно и пришлось вернуться обратно. Мама должна была вернуться завтра, так что предстояла масштабная уборка. А потом нужно будет объяснить, что он едет на море. В декабре. На ПДСах. Отмораживать жопу. Мама, конечно, всплеснет руками, запричитает, будет просить писать ей, чтобы она не так сильно переживала. Но возражать не будет — она давно уже смирилась, еще тогда, когда пиздюком Васька сбежал из дому и нашли его за пятьсот километров от дома. Мамин брат — дядя Саша — тогда Ваське очень популярно объяснил, что раз он достаточно взрослый чтобы из дома сбегать, значит, он достаточно взрослый, чтобы быть мужчиной и заботиться о своих близких. Васька, конечно, не сильно понимал тогда почему именно мужчина должен заботиться о близких и чем женщины хуже, но общий посыл понял — не довести маму до сердечного приступа в сорок лет. А вот наверное именно потому что Васька не особо различал девчонок и пацанов, ему нравились и те, и те. И с девчонками не особо получалось. Он слишком равнял их к пацанам. Ругался матом, подшучивал, не носил на руках и не относился как к принцессам. Очень тупил над намеками и не понимал полутонов. Не, он не был мудаком. Помогал с тяжестями — ну, когда кенты подворачивали ноги, их рюкзаки же распределялись между остальными, не издевался над чувствами — типа, это ж твой человек, его нужно беречь, но чего-то того, что хотели девчонки он не понимал. — Эээ, подрастешь и все будет, — сказала ему как-то подруга по покатушкам — Оса. — Типа, подростки и так не знают чего хотят, вам пацанам проще — вам с детства все эмоции заменяют агрессией, а нам, девчатам, — сложнее, нам их не запрещают, но и че с ними делать не объясняют. Так что мы себя позже понимаем. Но, — она фыркнула. — Хотя бы понимаем. Васька тогда из ее спича мало что понял. Это сейчас, в двадцать, до него что-то да дошло и встречался, да и расстался с последней девушкой по-другому. Аля была классная, Васька подрос и больше не тупил, когда ее разматывало на атомы из-за какой-то казалось бы ерунды. Потому что оказывалось, что это не ерунда, а Аля просто устала как собака или ее что-то тревожило, чему она не могла найти объяснения, но и тревожиться перестать не могла. Васька ее не понимал, но заботился и делал что-то, чтобы ей было не так страшно и плохо. Наверное, это и было взросление: знать, что другой человек — другой и делать так, как нужно другому, даже если для тебя это непонятно. Закончилось все просто: Аля честно ему сказала, что очень за него переживает со всеми его покатушками и полазками, а ей с этим слишком трудно. Васька понял, просидел полночи обнимая ее и гладя по голове, пока она плакала. Сам несколько раз прерывисто вздохнул, зарываясь лицом в ее густые вкусно пахнущие волосы. Переживали все и всегда. Девчонки, цивильные друзья, мама. Единственный и неудавшийся парень. Даже Юджин переживал, хотя и не показывал виду. А Васька не переживал. Он отдавался дороге полностью и без остатка, а она хранила его, подсовывая хорошие машины для стопа и удобные груза на железке. Даже принимался он мягко и беспроблемно. Даже в горах, где монтеры и вохры давали пизды почти каждому, он ухитрялся обойтись словесной головомойкой. Пацаны говорили, что Васька фартовый. Васька только отмахивался. Он просто всегда чувствовал что делать. Кроме тех случаев, когда чертова вспыльчивость застилала глаза. Зимний рюкзак был тяжелее летнего или осеннего. Васька брал термос, горелку, несколько пачек сублиматов — голодным всегда холоднее, клал грелки, сменные носки и дополнительный теплый слой. Для моря сунул плавки с полотенцем. Подумал и кинул пару запасных аккумов для налобника — вдруг кто объявится и можно будет в катакомбы нырнуть. Одевался тоже продумано и тепло. Нужно было чтобы одежда грела, но при этом не стесняла движений. Хотя в любом случае Васька выглядел бы как колобок. Он скинул весь подготовленный шмот на стул и уселся за компьютер изучать расписание ПДСов. Ехать одним рейсом было сродни самоубийству — девять часов на резине в мороз не перенес бы даже чемпион мира по моржеванию. Так что Васька думал разбить путь на два или три участка. Погреться в промежутках на вокзалах, пожрать, может, даже покемарить. Мама, когда узнала, предсказуемо всплеснула руками и запричитала. Васька стоически перенес ее охи-вздохи, пообещал писать, слать кружочки и не рисковать зря — будто он когда-то зря рисковал. Как вообще можно зря рисковать? Рискуешь всегда по какой-то причине. И яркие эмоции, шквал адреналина с эндорфинами — это тоже причина, причем достаточно весомая. Хотя Васька и был неучем, окончившим школу с трояками, а в универе регулярно остававшимся на пересдачи, он любил почитать что-нибудь из научно-популярного на ночь. Оттуда и про адреналин с эндорфинами знал, как и про то, что есть люди, которым эти всплески нужны также, как пища. Мама, правда, этих научных доводов не понимала. *** Выезжал в пятницу вечером, на ночном ПДСе, на котором собирался проваляться три с половиной часа до Милой, а там провтыкать на вокзале до утреннего. Все шло гладко: и забросился хорошо, и теплые стельки в ботинках грели, и сошел хорошо, и пожрал вкусно. Но для покемарить выбрал не лучшее место — прицепились менты. Пока сидел и объяснял что он вообще-то просто поезд ждет, а одет как бомж просто потому что у молодежи так модно, утренний ПДС прошел. Но после разговора менты как-то резко задобрели и даже отвели его к дежурке, чтобы та посадила его на ближайший поезд в нужном направлении. Дежурка — стандартная станционная бабка — подгона не оценила, наорала на ментов чуть ли не матом, что они привели ей очередного бродягу из тех, что стоп-краны срывают, на колии падают и нарушают ей все графики, поэтому сажать она его будет разве что на кол и пусть они все выметаются из ее диспетчерской к чертям собачьим. Менты так охренели, что вступились за Ваську как за родного и в итоге, после четверти часа переговоров на повышенных тонах, чинно подвели его к выльнику. Из выльника выглянул небритый усталый мужик, такой же недовольный ментовской добротой как и бабка, но спорить не стал, только матюкнулся несколько раз и впустил Ваську внутрь. Менты помахали ему рукой и ушли дальше наводить порядки. Машик — тот самый небритый усталый мужик — поинтересовался откуда Васька и не учится ли он часом на что-нибудь железнодорожное, на что Васька ответил, что у него двести часов наката в ZDSim и пару часиков на учебном симуляторе в ж/д колледже по блату. Машик почему-то обругал его, но подобрел, представился Михалычем и отвел в кабину. — Не положено, конечно, но до Талассы всем плевать. — А вы до Талассы? — Да. Васька скосил глаза на маршрутный лист, аккуратно прикрепленный к панельке и порадовался номеру — состав обещал быть очень скорым. Фартануло, конечно. И мерзнуть не придется, и в ЗК поедет, и сразу до Талассы, в которую ему собственно и нужно. — Чай здесь, туалет с подножки, откидуха тут. Спать можешь в проходе, конечно. Но наступим — сам виноват. Васька поблагодарил, устроился на предложенной откидухе и притулившись к теплой стенке, задремал. Кажется, крепко, потому что проснулся только тогда, когда состав затифонил к отправке. А перед этим же пробовали и машину, и компрессор, и тормоза. Михалыч тронулся под отрывистые команды по радейке — дежурка предупреждала о маневровых работах и прибывающем ПДСе. Перед Васькой сидел помога так, что он видел только его стриженный затылок. Помога коротко и тихо говорил сигналы светофора, Михалыч эхом их повторял. Наконец-то они выехали с Милой на перегон и разогнались. Васька, не раз катавший участок Милая — Клетенка на симуляторе знал, что здесь пути петляют между холмами, постоянные кривые и мужикам нужно быть сосредоточенными. Он тихонько поднялся, вышел отлить, уселся в тамбуре на рюкзак. Мерно гудела машина. Васька любил этот размеренный гул, от которого закладывало уши, любил стук колес на стыках, запах машинного масла и чего-то еще такого, поездного. Железная дорога пленяла его своим отдельным, ни на что не похожим миром. Переступая пределы парка, он будто переносился в параллельную вселенную, где все было подчинено строгому закону сигналов, стрелок и номеров. Там не было случайных людей, глупой громкой музыки и цивильных понтов. Только честное железо и усталые работящие люди, которых никто не замечал, но без которых половина яркой и веселой цивильной жизни встала бы. Потому что никто бы не возил уголь для электростанций, зерно на хлебзаводы, металл на продажу, удобрения на поля, дерево на комбинаты, бетонку на стройки — в общем, без железной дороги экономика бы застопорилась, забуксовала и разлетелась бы на маленькие кусочки. А еще на железной дороге пахло так, что Васька не мог надышаться. Маслом, топливом, разогретым металлом, горящими буксами, натертой резиной, креозотом деревянных шпал там, где они еще остались. И звучало так, что Васька половину памяти в телефоне потратил на записи. Дыхание всегда перехватывало от грохота тормозящего товарняка, волны, которая проходилась по вагонам, точно также, как от тифона выльника, заезжающего на парк, или от тарахтящего компрессора. Васька отличал на слух звуки выльников, чехов, чмух, машек и фантомасов. Каждый будоражил сознание по-своему. Выльник обещал солнечный райд в ржавом полуваге, чех — удобную резину ПДСа, чмуха — подкинуть до дома вместе с вывозкой, а машки и фантомасы — яркие адреналиновые руфрайды. Все говорили, что он чокнутый, если за почти десять лет покатушек для него романтика железки не перестала быть романтичной. Васька не спорил. Хули спорить, если он и есть чокнутый. Такая плата у любой дороги. И Васька был готов платить до самого конца. Хлопнула дверь, в тамбур вышел помога. Не глядя на Ваську, открыл дверь, уселся на ступеньки и закурил, разом нарушая штук десять пунктов ТБ. Но здесь, в степях за Милой плевать все хотели на ТБ. Это тебе не Крайов. Хотя и там плюют. Помога был высокий, широкоплечий, со светлыми волосами. Васька не видел его лица, но он почему-то ощущался знакомым. Перебрал в голове всех, кого мог вспомнить из знакомых железнодорожников, но никто не подходил. Помога покатал окурок между пальцами… Васька дернулся. Нахуй-нахуй-нахуй. Бежать было некуда, состав несся по прямой на скорости, на которой не сходят, а разбиваются. Сорвать Васька не то что не успеет, он даже прикоснуться к стопику не сможет. Васька занавесил лицо патлами и отвернулся. Помога ушел в кабину. Сердце колотилось как после запала на полазке. Руки предательски подрагивали и разозленный, он двинул кулаком по стене машинного отделения. Костяшки заныли и Васька заскулил, баюкая руку. Стало противно от самого себя. Ну, что сделает ему это вохро-помога или помого-вохр? Ментам сдаст? Так менты его сюда и посадили. Михалычу скажет, что вот, смотри, Михалыч, пиздюк катается и из-за таких как он, мы графики срываем и они вдвоем его отпиздят? Такого беспредела не бывало даже в горах. Так какого хрена он испугался как последний школьник. Васька схватил себя за волосы и потянул. Ууу, сука, соберись. Он поднялся, поотжимался прямо в тамбуре и полегчало. — Эй, малой, — Михалыч высунулся из кабины. — Ты чего там дурью маешься? Скоро Клетенка, но мы вставать не будем. Нам зеленый открыли. Так что едешь с нами до Савошной. Васька кивнул. — Жрать готовить умеешь? — Умею, — отозвался Васька. — Яйца есть, сковородка тоже, сейчас по боковым встанем на Лесной — ПДС пропускать, сделаешь яичницу. Чайник там же. Встали минут через десять и Васька занялся стряпней. Из кабины вышел помога. Васька ссутулился, наклоняясь над плитой. Помога резко дернул его за плечо, оттаскивая от шипящей сковородки — вовремя, еще чуть-чуть и ходить Ваське с обоженной мордой. — Ты дебил? — поинтересовался помога знакомым голосом. Таки не ошибся. Таки он. — Че жмешься как девка перед первой ночью? Не умеешь — хули брался? — тот явно был не в настроении. Васька попробовал ретироваться также ссутулившись, но у вохро-помоги были другие планы. — Давай, вода вон, чайник тут, с этим-то хоть справишься? — Справлюсь, — пробормотал под нос себе Васька. — Что-что? — Да справлюсь я, — рявкнул Васька неосторожно поднимая башку. — Оляля, какие люди. Ну, здравствуй, малой, — нехорошо протянул помога, переворачивая яйца на сковородке. — Опять нарушаешь? — Меня мусора к вам посадили, — отозвался невежливо Васька, наливая в чайник воду. — Не мусора, а полицейские, — наставительно отозвался помога. Васька хотел было огрызнуться, но воспоминание о позорно задранной за волосы башке остановило. Сука-сука-сука. Васька не боялся в своей жизни никого, даже деда с винтовкой на одном из Крайовских заводов. А тут… Первый раз его тронули на принималове, даже не били, а он уже поплыл. Он че, трус, выходит? Дорога не любит трусливых. Васька подобрался — дороге служил он верой и правдой, поэтому стоило стать смелым. И умным. Нехуй помогу злить. Мужик-то ничего ему не сделает, а вот испортить настроение вполне себе может. Помога забрал у него чайник, разлил кипяток на три кружки. Видимо, не настолько Васька его бесил, чтобы больше не кормить. Вспомнился почему-то вкуснющий наваристый борщ и наблюдающий взгляд, который Васька потом классифицировал как симпатизирующий — не иначе как с недосыпа. А вообще, какого хрена он тогда завелся как дебил? Из классовой ненависти? Типа, вот, он — бродяга, идущий по дороге, а вот это вот — вохр, представитель системы и враг. Хотя по всем законам, человек, накормивший тебя, тебе кто угодно, но только не враг. Ну, посмотрел как смотрел Женька. Че из-за этого заводиться-то? Мало ли кому нравятся парни вместо девчонок, это ж неплохо. Тем более, что красивый мужик. Васька идиотски хихикнул, вспоминая порнушных полицейских, которым такие же порнушные нарушители предлагали договориться за натуру. А если подумать, то увидь Васька этого вохро-помогу где-нибудь в цивильной жизни, он бы точно подкатил или хотя бы попробовал. — Че пялишься, не картинка вроде? — прервал его размышления помога, ткнув в руки миску с яичницей и кружку. — Ешь давай. Посуду за всеми помоешь, — и ушел в кабину. Почти сразу вышел в тамбур Михалыч и кивнул: — Хватит жопу морозить, иди к нам. Васька поднялся, уселся на откидуху, вытянув ноги в проход, зачавкал. К яичнице полагались соленые огурчики и маринованные помидоры, которые спаковала Михалычу жена. — Запасливая она у меня. Как чувствовала, что зайца везти будем. Ты давай ешь, малой. Не стесняйся. Ты вон будто с Освенцима. Дома не кормят что ли? — Та кормят, только когда я дома был, — отозвался Васька. — Это нехорошо, — наставительно заметил Михалыч. — Мамка небось себе все глаза выплакала. — Та она знает, я ей пишу и звоню, — спорить с добродушным, но немного нависающим машиком не хотелось. Тем более, что маме Васька не писал с момента отправки с Крайова. Надо бы исправляться, мудак он последний. Михалыч тем временем погундел о нравах современной молодежи, которая родителей ни в хуй не ставит, повздыхал о собственных детях, которые мало чем отличались от остальной современной молодежи и наконец-то отправил Ваську мыть посуду. Они постояли на Лесной еще минут двадцать, за которые скучающие машинисты успели сыграть с Васькой партейку в дурака, совсем по-пацански, на щелбаны. Васька проиграл, а выиграл помога. Щелбаны на удивление были легонькими, будто помога не хотел делать ему больно. Не то чтобы Васька был мазохистом, но память о хватке в патлах была слишком свежей, чтобы просто вот так взять и поверить в то, что помога не хочет причинять ему боль. Наконец-то тронулись. Участок был простой и машики разговорились, втягивая Ваську в разговор. Михалычу да и помоге явно надоело общество друг друга и они с радостью трепались с новым человеком. Михалыч даже перестал по-стариковски нудеть и с интересом слушал автостоповские байки. — Пусть он тебе про поезда расскажет, Михалыч, — помога что-то чирканул в своем бланке. — Сигнал зеленый, скорость восемьдесят. — Сигнал зеленый, скорость восемьдесят, — отозвался Михалыч. — А что про поезда? Он их в симуляторе только и видел. — Да вот нет, — фыркнул помога. — Он с ними гораздо ближе знаком. Правда, Васька? Васька хотел в этот момент стать тем белобрысым чуваком из Пацанов, похожим на Капитана Америку и Супермена в одном флаконе, который из глаз лазерами стрелял. Вот бы щас помогу стрельнуть. — А он что, из этих? — Михалыч щелкнул контроллером. — Из зацеперов? — Я не зацепер, — отозвался устало Васька. — Он на товарке только ездит. Типа, класс повыше, чем у зацеперов, — фыркнул помога. — Володь, ты бы тут не фыркал, — Михалыча почему-то больше встревожило непочтительное отношение Васьки к матери, чем его покатушки. — Сам чего в колледж поступил, а? Чем все детство занимался? Помога смутился. — Я ж тебя шкетом помню. Сколько раз к батьке за ухо приводили? Вон, смотри, Леонид Васильич, опять твой Володька на поезда полез. Хоть бы тихо лазил, так нет, Володьке надо и стоп-кран сорвать, и охрану послать. Помога сидел уже красный как вареный рак. Васька внутренне ликовал. — Я ж не против. Катайся, только проблем никому не создавай. Сел себе в вагон и едь. Понимаю, что красиво, — Михалычу нужно было идти в университет преподавать с такой любовью к лекциям. — Я вот был бы лет на двадцать младше — сам бы поехал. Васька снова занавесил рожу патлами, чтобы часом не спалиться, как у него губы растягиваются в улыбки и ржал про себя. Хотя и цепляло немного: помога-то мудила. Своего по факту сдал. — Михал Михалыч, — официально начал помога. — Я ж не катаю уже лет пять. И другим не советую. Сколько пацанов по путям собирали. Его вон в Жаровне ловил. — Себе жить не даешь, и другим тоже, — неодобрительно ответил машик. — Пацан нормальный, по нему сразу видно. Путешествует, мир смотрит. Ему что, как нам? За двадцать тысяч здоровье класть? Или в офисе сидеть? Не мужское это дело в офисе сидеть. Пусть мир посмотрит, жизнь повидает. Мужиком станет. Как ему в городе мужиком стать? Помога только дернул плечом и уставился в приборы. Васька еще немного посидел и ушел в тамбур — хотелось покемарить. Страх совсем ушел — осталась только обида: сам катал, а сдал, падла. И Васька спокойно уснул. Проснулся он от ветра, задувающего в тамбур — это помога снова вышел курить, только вот бычка в руках уже не было, он просто задумчиво сидел и смотрел на проносящиеся мимо поля с жухлой травой. Васька втянул морозный воздух с наслаждением — почти как в крытом, когда едешь с открытой дверью, снова посмотрел на помогу — лицо у него было мечтательное, даже нежное, но грустное. Против своей воли Васька залюбовался — красивый все-таки парень, хоть и редкостная сука. Помога обернулся на него и мечтательное выражение слетело с лица. — Чего смотришь? — Скучаешь? — спросил Васька. — Че? — Скучаешь по каткам? Помога поднялся и подошел вплотную к Ваське: — Ты мне в психологи нанялся? Васька больше не боялся пристального взгляда карих глаз с желтыми и зелеными прожилками, только дернул головой, отбрасывая волосы назад, чтобы было лучше видно. — А то чего ты меня прессовал? — Васька не ответил на вопрос, чувствуя, что его снова начинает нести. — Сам не катаешь и другим не даешь. — Ты пацанов с рельс руками собирал? А я собирал. Таких же как ты. Патлатых идиотов, — он наклонился совсем близко, упираясь руками в стенку. — И родителям на руки останки отдавал. Васька сглотнул, вспоминая, как разбился Йорик — школьник лет пятнадцати, упавший с состава под платформу. Васька тогда сидел на станции, ждал тягу, и одним из первых бросился его спасать. Турникет был с собой, не иначе как чудом. Йорик орал, как резаный, плакал, когда ему перетягивали бедро выше отрезанной колесами ноги. А нога валялась, как кусок мяса, с мокрой мешаниной оторванных мышц на колиях. Он умер в больнице через два дня — не справилось сердце с новым кругом кровообращения. Васька не ходил на похороны — ему хватило рыданий Йориковой матери, когда она хватала его за окровавленные руки и благодарила за помощь. Вместо этого проехал стопом через всю страну с востока на запад и сжег окровавленную Йорикову кепку в топке паровоза. — Собирал, — хрипло выдохнул ему в лицо Васька. — На Посте пацану ногу отрезало два года назад. Я его мотал. — Хреново мотал, — отозвался помога, не отстраняясь от Васьки. — Хорошо мотал, — Васька разозлился. — Хорошо, сука, мотал. Сердце не справилось. После ампутаций такое часто. А он еще и больной был. По помоге было видно, что ему стало стыдно, но он только сверлил Ваську глазами. — Так что, не повод не катать. Если уважаешь дорогу — она будет тебя хранить. А идиоты… Они всегда есть. Если не здесь помрет, то где-нибудь еще. Помога отвалил, лицо обдало холодом. Васька обиженно вздохнул. — Дурак ты мелкий, — с сожалением ответил помога. — Дорога хранит. Тьфу. Де ты этой дури набрался? С каждым может случиться. Несчастные случаи на то и несчастные. Да, но ты же особенный, с тобой никогда ничего не случится. Все так думают по малолетству. Повзрослеешь — поймешь. Васька ничего не ответил. Не чувствовать дорогу, не ощущать невидимого покровительства ее руки было для него чем-то странным. Вроде человека, которому одежда в холод не нужна или который воздухом не дышет. Дорога была с ним всю жизнь, иногда едва осязаемая, иногда плотная, окутывающая его со всех сторон. Но она была и хранила его. А он отдавался ей полностью. Он знал, что другие чувствуют похожее, но только не думают об этом так, как Васька. Пацаны, кто не бросал покатушки и стоп, все соглашались, что есть что-то, что бережет их и что выбираешь ты идти по трассе или ехать товаркой — один фиг ты отдаешь свою жизнь этому. Эта безумная тяга куда-то ехать, чувствовать ветер в волосах под стук колес, жить с одним рюкзаком и не знать где будешь завтра — это то, что никогда не исчезнет, то, что переделает тебя под себя, заберет у остального, цивильного мира, но даст гораздо больше, чем ты отдашь. И даже отошедшие от дел олды, уже с детьми и женами, всегда чувствовали как бьется чаще сердце при стуке колес товарного поезда. Васька помнил как по пьяни они изливали друг другу уставшие от быта души. Он тогда долго обещал себе, что не дойдет до этого, что не бросит и не предаст свою дорогу. А помога предал и бросил. Испугался. Не поверил. Ваське стало его жалко. Он коснулся рукой плеча и легонько погладил: — Извини. — За что? — И за Жаровень, и за сейчас. Помога пристально посмотрел на него. — Жалеть собрался? — он снова придвинулся к Васькиному лицу. — Или что? Жаровень вспомнить захотелось? — он дернул Ваську за прядь волос. — Чего ты ко мне привязался? Васька молчал. Познакомься они в другой раз — он бы знал чего привязался. А так… Помога поднялся и ушел в кабину. Васька улегся на рюкзак. На душе было погано. Помогу было жалко, но чего он к нему полез — сам не понимал. Он помнил как чувствовал теплую благодарность к человеку, который его накормил, как было приятно на него смотреть. А потом как смущение накрыло с головой, вызывая злость. Классовая вражда. А сейчас? Чего он полез? Чего помога перед Михалычем его подставить пытался — оно понятно. Злобный он мудак. А Ваську чего на задушевные разговоры потянуло? Башка такого перегруза не выдержала и Васька уснул. Проснулся от того, что на него наступили. Он выругался, на что его легонько пнули: — Поднимайся, Савошная. И выметайся. Отправляемся через часа два, а тут начальство ходит. Васька без базара подхватил рюкзак и выплюнулся на гравий между колеями. Перелез через составы и вышел в город. В благодарность машикам стоило купить что-нибудь. Алкашку на после смены и на смену — упаковку шоколадных палочек с кофеином, чай и сахар. Себе взял газировки, большую булочку с маком и ряженку — до Талассы хватит. Вернулся на вокзал, умылся в вонючем туалете, почитал расписание, отзвонился наконец-то маме, обрадовав ее тем, что едет в кабине, а не мерзнет на резине. И пошел к своему составу. Михалыч не обманул — пустил его снова. Васька протянул ему подгоны, на что Михалыч его вначале отчитал, а потом также искренне, как отчитывал, поблагодарил. Странный мужик, конечно. Васька обратно улегся в тамбур на рюкзак. Конечно, можно было попроситься в ЗК и с кайфом доехать в кабине, но чето не хотелось. Васька снова закемарил, потом попил ряженки, сунулся к машикам, посидел на откидухе, глядя в лобовое и вернулся спать. Несколько раз сквозь сон он слышал как хлопала дверь — видимо машики выходили то ли курить, то ли отливать. Один раз, хотя, наверное, ему показалось во сне, кто-то склонился над ним и легонько дернул за волосы, погладил по щеке. Да, наверное, все-таки сон, потому что снился Ваське помога. Совсем молодой, в каких-то заношенных шмотках, с рюкзаком. Они бежали вдвоем за составом, который стремительно набирал скорость. Помога вскочил на подножку, полез дальше, а Васька никак не мог схватиться. Он бы наверное проебал, если бы помога не протянул руку и за шкирки не втащил на состав — это точно был сон, потому что в жизни хуй бы кто такое смог сделать — они вдвоем упали в полуваг с чем-то мягким и теплым. И помога счастливо смеялся, глядя на Ваську своими невозможными глазами. Потом закурил, притянул к себе Ваську и выдохнул дым ему прямо в губы, мешая их дыхание между собой. Васька потянулся к нему в ответ, коснулся и они поцеловались уже по-настоящему, зарываясь в мягкий груз с головой. Он проснулся, когда подъезжали к Талассе. При воспоминаниях о сне заинтересованно дернулся член. Твою ж мать. Васька уронил голову на руки — нет, не хватает ему веселых и ни к чему не обязывающих отношений с Женькой, не хватает возможности найти себе где-нибудь пацана. Ну, конечно. Вот чего его так развезло и от того взгляда, и от того, как помога (точнее тогда еще вохр) за волосы держал в Жаровне, и вот чего он сейчас полез к нему. Васька вцепился в патлы обеими руками и застонал себе в колени. Открылась дверь в кабину и вышел помога, все еще говоря: — Еще часик Михалыч, сдадим состав и все. Отпуск. Отпуск. — Ты этот часик отработай вначале, — приглушенно ответил машик. Помога, не глядя на Ваську открыл двери, отлил, постоял немного, глядя в сгущающуюся темноту и редкие огоньки сёл, потом закрыл и также не глядя на Ваську ушел. Васькино глупое сердце засаднило. Он снова дернул себя за патлы, уже сильнее, зашипел от боли и отпустил. Еще час и он больше никогда его не увидит. Радоваться надо, а Васька грустит. Идиот. Может, раз уж не встретит, то хоть поцеловать на прощание? Васька хохотнул. Он никогда не целовал никого насильно. Его передернуло. Целоваться, как и все остальное, надо делать по активному согласию другой стороны. Ну, или по пьяни. Там уже плевать на все. Таласса встретила их яркими огнями, гулом машин на трассе за окном. Состав медленно снижал скорость, пока не начал ползти так, что Васька бы его пешком догнал. Встали по парку. Машики засуетились, готовя лок к отцепу. — Сиди, на стрелках выйдешь, — махнул ему рукой Михалыч. На стрелках так на стрелках. Спустя полчаса, стоя на стрелке в ожидании разрешающего сигнала, Михалыч пожал ему руку, пожелав почаще бывать дома, чтобы не огорчать мать, но при этом и не забывать путешествовать. Помога задержал на нем взгляд, а когда Михалыч ушел в кабину, подошел ближе. — Не катай в Жаровень, — сказал он. — В следующий раз так легко не будет. — Будешь меня ждать? — хотелось сказать насмешливо, а получилось как-то глупо. — Буду, — неожиданно ответил помога. Это че? Намек? Васька замер. Че делать-то? Был бы он в такой ситуации хоть раз — знал бы. А так? Это тебе не интуитивно правильную машину на стопе выбрать.Что же делать… Васька хотел бы быть сейчас и старше, и опытнее. И чтобы цивилов чаще видеть — так бы знал что делать. Он даже испугался последней мысли, но помога подошел еще ближе и наклонился совсем близко. — Буду ждать, — он дернул Ваську за волосы, скользнув ладонью по щеке. Значит, не приснилось, что кто-то во сне трогал его патлы. Может… Васька задохнулся от предположения: может вот какого хрена он держал его за патлы в Жаровне. Ну, кто еще додумается так сделать? Может, таки не ошибся Васька в выводах про тот взгляд? — А что будет если примусь? — Васька чуть-чуть задрал голову, чтобы лучше видеть помогу, тот был его почти на полголовы выше. Глаза у помоги сузились — он четко смотрел на Васькин кадык, который выпирал под тонкой кожей на шее. — С огнем играешь, — предупреждающе заметил помога. А Васька уже поймал это чувство, которым всегда руководствовался, идя по дороге. Он ощутил поток, который подхватил его и понес. Слова сами вылетали изо рта и Васька знал, что это лучшее, что он может сказать. — Люблю огонь. Он греет в самый собачий холод. — И сжигает все, на своем пути, — включился в игру помога. — Уважай огонь, знай правила — он ответит тебе взаимностью и согреет, — Васька никогда так складно и художественно не стелил, его обычно только на маты и хватало, а тут… Помога придвинулся еще ближе, вжимая его в стенку машины. — А ты знаешь правила? — Готов узнать, — тихо ответил Васька, глядя помоге прямо в глаза. Помога бы поцеловал его. Точно поцеловал, Васька зуб мог дать. Но видимо было не время. Снизу постучали и Михалыч с кем-то заругался через окно. Магия кончилась. — Так, вали в машину, — помога резко втолкнул его внутрь. — Ничего не трогай. Васька замер, чувствуя как сильно бьется сердце. Губы горели, член стоял. Глупость какая. Он попытался отвлечься, вспоминая всякую гадость, привалился лбом к холодному металлу. Полегчало. — Выходи, — дверь открылась и в машину заглянул помога. — Живее. Васька выполз в тамбур. Сейчас или никогда? Но как же правило не целовать без согласия? — Давай, тебе пора, — помога протянул ему руку. — Я приеду в Жаровень. Обязательно приеду, — ответил ему Васька. — Посмотрим, — отозвался помога, глядя на него с таким сожалением, что Васька был готов броситься к нему в ту же секунду. Но нужно было сваливать, выбираться в город, искать ночлег и идти к морю. Лок посигналил напоследок и Васька, стоял, щурясь от света прожектора, смотрел на фигуру помоги, пока наконец-то лок не отчалил обратно на парк. Подул ветер, принеся с собой мерзкую мелкую морось и холод. Разгоряченный теплым локомотивом и разговором, Васька поежился. Натянул на себя куртку, рюкзак и потопал по путям к огням станции. Комната нашлась без проблем. Не сезон все-таки. Васька не хотел тратить деньги, но подумал и решил, что хостел с людьми не стоит сэкономленных тугриков. Так что теперь он был обладателем роскошной комнаты с кроватью, чайником и душевой. Все, что нужно человеку для счастья. Васька отмылся, натянул на себя чистую терму и, с наслаждением вдыхая запах, запарил Дошик. Поел, выяснил у администраторши, что в номер можно приходить когда угодно, и свалил гулять. Вечерне-ночная Таласса была красивой, даже несмотря на яркие вывески и музыку. Ваську всегда завораживала архитектура старых районов: все эти головы, женщины, полулюди-полузвери, украшавшие дома, его впечатляли до глубины души. В остальных городах архитектура его не интересовала, но это была Таласса. Здесь даже Васька не оставался равнодушным. Он спустился по лестницам к морю, с наслаждением вдыхая кисловатый йодный запах. Так пахло только море. Воздух был насыщенным и влажным, внизу шумел прибой. Васька ускорился, сбежал по ступенькам, вылетая на набережную, освещенную тусклыми фонарями и наконец-то увидел его. Зеленое в свете фонарей, ревущее волнами — море было прекрасно. Зимние шторма уже вошли в силу и теперь волны разбивались о бетон волнорезов, достреливая иногда до самой набережной. Васька счастливо подставил рожу брызгам, смеясь как ребенок. Даже когда его окатило немного волной, он не перестал радоваться — наоборот, раскинул руки и захохотал совсем уже неприлично. Потом, правда, стало холодно ноге, на которую попала вода и Васька немного сник. Но море стоило того. Стоило даже того, чтобы заболеть и ехать домой в плацкарте. Он шел по набережной, абсолютно счастливый, думая о том, как сейчас нагуляется, поднимется наверх и найдет себе магазин с готовой едой, где можно будет взять за смешные деньги нормальный ужин, разогреть и съесть. А еще завтра, если море успокоится, то пойдет купаться и, может быть, если Воронок или Савва в городе, то пойдет на пару суток в катакомбы. Спалку, конечно, не брал, но у кого-нибудь из ребят точно найдется. У детского пляжа кто-то стоял. Прямо под фонарем. Васька хотел было просто обойти его, но железнодорожная форма привлекла внимание. Может, и ехать в Жаровень не понадобится? Васька было подошел — но, нет, это была просто его глупая фантазия, это оказался какой-то совершенно левый мужик. Очарование моря исчезло, оставив место только обиженной тоске. На кого ты обижаешься, идиот, спрашивал сам себя Васька. На судьбу? Дурак ты тогда последний. На нее нельзя обижаться. Да и всегда был Жаровень. С Крайова почти все составы туда идут. Успеет еще найти. Коль судьбой суждено. А не суждено, значит… Не суждено. Васька тряхнул головой и мокрые патлы стеганули по лицу. Впервые мысль о том, что судьба и дорога обязательно выведут его куда надо не успокаивала. Васька беспокойно шел по набережной, в каждый чеканный шаг вбивая свою тревогу. Он чувствовал себя глупым школьником, которые топает на парке ногами и требует состав вот сейчас, немедленно и на красивую направу. Но ничего не мог с собой сделать, окончательно сник и пошел домой. *** Утро встретило его солнцем, сообщением от Воронка и вкусным морским запахом из приоткрытого окна. Васька радостно отписался Воронку, что он как пионер — всегда готов, и сварганил завтрак. В катакомбы Воронок согласился ехать только на день, так что спалка Ваське не пригодилась. Погуляли они круто. Пересказали друг другу все сплети, наржались от души, нашли с десяток надписей и жменю патронов. Воронок с лицом знатока объявил, что патроны времен Второй Мировой, но Васька почему-то ему не поверил. Возвращались уже по темноте на тряской дребезжащей маршрутке. В Талассе, как и в любом, наверное, городе вокзалы железнодорожный и автобусный находились рядом. Ваську тянуло на ж/д как больного. Воронок махнул, что пойдет в магаз, а Васька пошел искать то, не знаю что. Хотя, толку себе врать-то, Васька знал, что искал — помогу. Чего ему там делать, правда. Машикам билеты домой обычно день в день дают. Но Васька все равно пошел искать. Вокзал в Талассе был красивый, как и остальной город. В другое время Васька бы попялился на лепнину и колонны, но сейчас ему было не до того. Он прошелся по платформам, высматривая знакомую светлую макушку — как раз время было для ПДСов, которые шли через Милую и Жаровень дальше на север. Но макушки не было. Ваське было тревожно, внутри зудело от того, что он что-то делает неправильно, а цель вот она, тут, близко, только руку протяни. Васька влетел внутрь вокзала, обошел по периметру все закутки и… Замер. Помога сидел на корточках у автоматической камеры хранения и вытаскивал оттуда рюкзак. Васька и не думал отмирать, хотя люди вокруг его толкали и материли. Ему было совсем не до людей. Нашел, молодец. А дальше-то что? Он заставил себя сделать шаг, потом еще один, еще и еще, пока не оказался лицом к лицу с помогой. Тот немного растерянно посмотрел на Ваську и все. Не улыбнулся даже. — Я решил не дожидаться Жаровня, — выпалил Васька, глядя на него снизу вверх. — Пиздить тебя прям здесь, что ли? — спросил помога насмешливо. Внутри что-то оборвалось и полетело вниз. Значит, придумал. Значит, дурак он, Васька. Значит… Его дернули за волосы и он поднял глаза. Помога наконец-то улыбался, так, как в самую первую их встречу, и смотрел на Ваську ласковым, обещающим взглядом. Васька не знал что сказать, так и стоял, как дебил, глядя помоге в глаза. Их толкнула какая-то женщина с тележкой. — Что встали посреди вокзала. Людям пройти надо! Никаких мозгов нету, — заворчала она, не сбавляя хода. Васька много что мог ей ответить, но помога снова дернул его за патлы. И снова все пропало кроме этого гребанного красивого парня, ради теплого взгляда которого Васька был готов хоть руфрайд под переменкой катнуть. Ладно, это наверное уж слишком глупо, но он точно был готов на многое. — У меня поезд через пару минут, мне нужно идти, — произнес помога, все еще держа в руке прядь его волос. — Запиши мой контакт. — Чего? — тупо ответил Васька, выпавший из реальности. — Номер напиши. Как ты меня в Жаровне найдешь, а? Или по-твоему это такое село, что куда не ткнешь — в меня попадешь? Ну, сказать откровенно, Васька действительно так считал. — Дубина, — пробормотал помога, отбирая у него телефон и сам вбивая в телеграммовском поиске свой ник. — Держи. Я побежал. Но бежать, походу, уже было некуда. Раздался гудок. — Твою мать, — отчаянно крикнул помога, рванувшись на выход. Васька дернулся за ним, но они оба увидели только медленно набирающую ход жопу ПДСа. — Давай, беги, цепляй, че ты встал, — заорал на помогу Васька, хватая его за руку. — Ты дебил, с платы при мусорах цеплять, — проорал в ответ, тормозя Васькин энтузиазм. — Вот теперь ты звучишь как свой, — в груди у Васьки разростался гигантский ком радости. — Не забыл еще как катать! — Такое забудешь, — пробормотал помога. — Ну, вот, теперь придется с дежурным разбираться. — Слушай, слушай, — Васька еще крепче сжимая его руку. — Забей. Поехали со мной завтра. По дороге. — Ты с дуба рухнул? Какой нахрен по дороге? — помога уставился на него. — Ты еще предложи трейнхоп. Жаровень райд принималово. Эти слова, такие привычные для Васьки, звучали от помоги как музыка. Васька смотрел на него и видел пацана из своего сна: грязного, в бомжацких шмотках, но счастливого. — Мне пофиг как, — ответил Васька. — Я хочу с тобой, — и испуганно выдернул руку. — Какой же ты дурак, — помога вздохнул, потерев лицо руками. — В плацкарте тоже со мной поедешь? — И даже деньги честно в кассе заплачу, — отозвался Васька. Он с трудом клялся даже Але и Юджину, а вот почти незнакомому помоге легко. Заплатить деньги за плацкарт чтобы поехать с ним. Ебать-копать. Раньше Васька только для Юджина мог такое учудить. А Юджина он знал с детства. Помога молчал. А потом сказал: — У тебя есть где переночевать? Я ничего не обещаю, — тут же поднял он руку. — Есть, — отозвался Васька и плевать он хотел на то, что ему ничего не обещают. Воронок ничему не удивился — такой уж он был невосприимчивый — и предложил им гараж. Все равно батя уехал и там пусто. Поели за столом во дворе — Воронок жил в частном доме. Потравили байки. Васька смотрел на помогу и не узнавал его, но таким он ему нравился еще больше. Он травил старые байки с покатушек, смеялся на Воронковыми и улыбался. Ваське ужасно нравилось что он больше не рассказывает ни про пацанов на путях, ни про то, что дорога — это зло. Появлялась надежда. В гараже было холодно — дуйчик только начал работать. Воронок выделил две скрипящие совковые раскладушки. Васька даже задумался о том, видели ли они Хрущева или только Брежнева. Спалки к счастью были достаточно современные. Самое то, чтобы перекантоваться ночь. При неверном свете одинокой лампочки под потолоком Ваське помога казался еще красивее. Хотелось и подойти, и обнять, и поцеловать, но Васька не решался. Согласие еще нужно было получить. Помога закончил возиться с обустройством, поставил телефон на зарядку и обернулся. Молчание Ваське не нравилось и он шагнул вперед. Помога ответил тем же, протянул руку, взял за волосы. Васька податливо запрокинул голову, обнажая шею. Помога рвано выдохнул. — Что ты меня дразнишь? С самого принималова, сука, дразнишь, — произнес он Ваське на ухо. — Сидел там, наглел. Мудила мелкий, — помога дернул его за волосы сильнее. — Сам же пялился. Нет бы не выебываться, — он дышал ему жарко в ухо так, что еще чуть-чуть и Васька бы растекся по полу лужицей. — Как же ты меня выбесил тогда. Красивый такой, а такой мелкий засранец, — он отстранился, Васька обиженно засопел. — Чего ты от меня хочешь, малой? — Мне двадцать, — проворчал Васька и оборвал себя: опять характер невовремя вылез. — А мне двадцать пять, малой ты, — фыркнул помога, не выпуская его патлы. — Так что ты от меня хочешь? — А ты? — Что же ты вредный такой, — это уже прозвучало с таким сожалением, что Васька испугался. — Тебя я хочу, чего еще могу хотеть. — Меня в каком смысле? — прищурился помога. — Можно же по-разному хотеть… Например, чтобы общаться, про жэдэху там или про погоду, а можно и что-нибудь еще добавить, — помога наклонился к самому его уху. — Трахнуть, например. Васька дрожал, хотя помога к нему даже не прикасался, разве что хваталку с патлов не убирал и дышал в ухо как паровоз. — Так чего ты хочешь? — повторил он свой вопрос. — Тебя. Трахаться. Катать. Стопить, — ответил Васька со всей возможной честностью. — Что ж ты, Снусмумрик-то такой. Катать и стопить, — с ласковой грустной нежностью проговорил помога. — У меня работа, малой, я прихожу со смены и спать ложусь. Устаю как собака, некогда мне катать и стопить. И отпуска мало. Не смогу я так. Ваське перехватило дыхание. Было больно до опизденения и до выступивших на глазах слез. — Ты чего, — помога обхватил ладонями Васькино лицо и погладил большими пальцами. — Не надо, — он аккуратно стер предательскую слезу. Васька ни на что не надеялся и ни о чем не мечтал. Он, сука, вообще не думал про этого помогу еще пару дней назад. Ну, был странный вохр в Жаровне, ну приснилось пару снов. Ну, двадцать лет, епт, тут от дерева встанет, не то что от красивого мужика. А сейчас он почти плакал от того, что помога не пойдет с ним по дороге. Какого мать его хрена. И стоит же сейчас, утешает. Будто это не просто один раз на потрахаться. Влюбляться хреново — Васька был в курсе уже давно. Когда влюбляешься — ты глупый и уязвимый, тобой легко пользоваться. Когда влюбляешься безответно, то еще и себя теряешь. Васька помнил одноклассницу — красавицу Вику, лютую стерву. Он почти потерял себя, пытаясь ей угодить. Работал, чтобы дарить подарки, не катал и одевался как понтовый цивил. Мама не могла нарадоваться, а Васька выл от тоски. Вика потом таки ему дала, но счастья все равно не случилось. Так Васька усвоил, что влюбляться нужно или в тех, кто дышит с тобой одним воздухом, или хотя бы в тех, у кого больше двух извилин. И вот сейчас он тоже дурак. Зовет с собой по дороге того, кому оно нахрен не надо. Просто потому что хочет видеть его рядом. А не пойдет по дороге — хреново будет обоим. Потому что она Ваську давно себе забрала, а обратно не отдаст. Разве что с куском самого Васьки. Так что, он отстранился от ласкающих его рук, еще больше сдерживая слезы и отошел к своей раскладушке. Нахрен такие мансы. — Не сможешь, значит, не сможешь, — ответил Васька дрожащим (как же, мать его, стыдно) голосом. — Я тоже не смогу сидеть дома. — Дурааак, — помога подошел ближе. — Какой же ты дурак, — он взял его за руку. — Я предупреждаю, а не отказываюсь. Не жди от меня всего. Мне уже не двадцать, надо деньги зарабатывать, — он грустно погладил Ваську по скуле. Васька молчал. Мансы мансами, да вот… — Можно я тебя поцелую? — спросил Васька, как с пирса прыгнул. — И зачем мне такой дурак, — пробормотал помога, или вернее уже Володя, приникая к его губам. Ваську унесло намертво. Он горел и плавился от простых прикосновений, прижимался к Володе так крепко, как только мог и, кажется, даже плакал, только теперь уже от облегчения. Володю, походу, тоже унесло, он крепко прижимал Ваську к себе, целовал его, сжимая в кулаке несчастные Васькины патлы. Отстранились друг от друга только для того, чтобы закрыть двери гаража на замок. Васька справедливо заметил, что Воронку до лампочки что тут между ними происходит, но Володя был другого мнения. Васька не возражал, он всегда легко возбуждался и совсем терял голову от возбуждения, думая только о том, как бы наконец-то кончить. О мелочах вроде закрытых дверей Васька не думал. Его волновал собственный стоящий хуй и хуй Володи, раскрасневшегося, с шалыми глазами. Его Володи, черт возьми. Володя, опустившись на колени, помог стянуть штаны вместе с трусами. И коснулся члена. Васька задергался, заерзал как школьница, вцепился руками в раскладушку чтобы не упасть. Володя ласкал его резкими движениями, крепко сжимая член — не до боли, а так, чтобы Васька совсем сошел с ума. И кончил. Вцепившись Володе руками в короткие волосы. Он, кажись, даже кричал. Правда, в ладонь, которую умный Володя вовремя ему подставил. А потом Володя запрокинул голову и задрожал сам, выдыхая что-то невразумительно-охуенное, от чего Васька чуть не кончил еще раз. Васька потянул Володю на себя: — Ээй, вставай — хуй отморозишь. Не сможешь меня ебать. — Почему я тебя? — раскладушка затрещала под двойным весом. — А я тебя, что ли? — удивился Васька. С Юджином таких вопросов не возникало. И с тем неудавшимся парнем тоже. — Не знаю, — Володя мотнул головой. — Надо подумать. — Ты что, ни разу ни с кем? — удивился Васька. Володя ткнул его кулаком под ребра. — Ты ни разу ни с кем, — Васька даже вскочил как был — со спущенными штанами. — Было с кем. Но без ебли, — отозвался недовольно Володя. — И вообще, хватит прыгать с голой жопой. — Нравится? — Васька крутнулся на месте. Володя оказался рядом одним плавным движением. — Смазки нет. Резинок нет. — Есть рот и руки, — засмеялся Васька. — Иди сюда, моя очередь. Васька умел и любил сосать. Ему нравилось обхватывать губами член, чувствовать, как он проникает в горло и как от специально посылаемых вибраций хозяин члена дергается, хватая его за волосы. Нравилось, когда ебали в рот, держа за патлы. Собственный хуй стоял и Васька, приноровившись к темпу Володи, дрочил себе, задыхаясь то от удовольствия, то от члена во рту. Слюни текли по роже, как у припадочного, смешиваясь со слезами и наверное соплями, Васька бы стеснялся, но Володя смотрел на него таким охуевше-возбужденным взглядом, что про стеснение и не вспоминалось. Как выяснилось, Володя был вкусным везде. Васька даже облизнулся. И кончил, ткнувшись мордой Володе в пах. Боже, как же было хорошо. Ваську трясло от облегчения и удовольствия. Сил не было совсем. Володя только нашел в себе силы подтянуть его с бетонного пола на раскладушку. Жопе без штанов, даже несмотря на старания дуйчика, было адски холодно. Васька достал из рюкзака влажные салфетки, поделился с Володей, обтерся и натянул штаны. Стало тепло и совсем кайфово. Васька, хотя и кончил, полез к Володе с лаской, рискуя, конечно, но Володя ответил, сделав Ваську самым счастливым бродягой на свете. Может, и с дорогой как-то выйдет. Может, и не придется Ваське разорваться надвое. Володя крепко прижимал его к себе, целуя за ухом и перебирал волосы. — Че ты мои патлы так нравятся? — поинтересовался Васька, не отстраняясь. — Не знаю. Борзый ты такой был, что хотелось тебя на место поставить. А потом хрен его, само как-то, — Володя погладил его крепкой ладонью по затылку. — Смешной такой. Вечно как шторой занавешиваешься. — Так удобнее, — проворчал Васька. — И тепло, кстати. Когда стриженный был, уши мерзли. — Ну, и хорошо. Не надо чтобы мерзли, — погладил его снова Володя. — Ты мне целый нужен. — Мы что, с тобой не просто так, на пару раз потрахаться? — задал он вопрос в лоб, цепенея от собственной тупости. — Ты меня в дорогу звал, — ответил Володя. — Я уж думаю как выходные с покатушами да принималовом совмещать. Васька шмыгнул носом и ткнулся ему куда-то в шею, целуя. — Дурак, кошмар, — Володя фыркнул. — Я тебя чуть в той кибитке не трахнул, в локе думал спалюсь — но поцелую. А он сомневается. — А как ты вохром-то оказался? Ты ж помога, — Васька решил не отвечать на все, что услышал просто чтобы голос в какой-то момент сорвался. — Да… Батя приболел, заменял его. — У тебя батя вохр, что ли?! И ты катал? — Ну, да. Ой, сколько он меня лупил тогда, — хохотнул Володя. — А потом так радовался, когда в колледж пошел и катать перестал. — А сам-то радовался? — Я правда собирал с путей пацанов. Двух кентов своих. И в дурке потом лежал, — ответил серьезно Володя. Васька аж отстранился. Чтобы в дурке лежать — это ж как должно было Володю размотать. — Слушай, я… Я не буду больше, ну, про катки говорить, — Васька тронул его за плечо. — Я ж не знал. — Та прошло уже. Недаром же в дурке был. Таблы уже давно не пью. Поездов не боюсь, сам иногда по парку через составы лазаю. Высталяла как-то чмуха состав — заскочил. Ну, не страшно уже. Хопперов только немного стремаюсь. Пацаны с них попадали. Прям под колеса. Бухие были. Ну, я стопик рванул. Скоряк вызвал. Да поздно приехали, — Володя вздохнул. — Я тогда еще учился. Думал, никогда за контроллер не сяду больше, вообще к поезду не подойду. Но не, хорошая штука — дурка и таблы. — Хорошо, что помогли, — тихо проговорил Васька. — Ага. Спать? Спать вдвоем на раскладушке хрен бы получилось и пришлось разойтись. Васька только спросил: — А что ты завтра делаешь? — А ты? У меня-то отпуск на неделю. — Я домой собирался. Стопом. — Ну, что ж, — Володя повернулся на бок. — До Жаровня поедем вместе? Васька все-таки вскочил и поцеловал его еще раз. Идиот, конечно, но приятно. — У тебя хоть шмотки-то есть? — Ну, сешки еще вроде не закрыли, — отозвался Володя. — Поздно выедем. Давай я куртку тебе свою дам — она все равно большая. А там по пути чет найдем. — Ну, ладно. — Нам бы если и ночевать, то уже ближе к Крайову — у меня там кенты недалеко живут. — За деньги не идейно? — хмыкнул Володя. — Именно. Васька уснул не сразу, перебирая в башке все события маленького, на самом деле, трипа. Особенно, конечно, рассматривая все, что касалось Володи. Во-ло-дя. Три маленьких слога. Таких почему-то внезапно для Васьки дорогих. На следующее утро на трассу за Талассой вышли вдвоем. Володя нес под мышкой картонку с надписью «Гурань. Крайов», Васька полный термос чая в рюкзаке. На востоке занималась заря. Они встали у кармана возле края дороги и Володя, подняв табличку, вышел на трассу. Васька счастливо смотрел на широкую спину: он снова шел по дороге, только теперь не один.