Дважды твоя

👉 Первая часть. Холодный камень часовни впитывал молитвы, но не мог впитать боль десятилетней Элоиз, которая стояла на коленях перед эффигией своей сестры, почти не различая её через пелену слёз. Внутри маленькой девочки бушевал опустошающий ураган, готовый разорвать хрупкое тело. Пальцы судорожно впивались в решётку, ограждающую погребальную скульптуру от остального пространства часовни. Над мраморным изголовьем висел портрет. Лили, улыбающаяся, восемнадцатилетняя, с сияющими сапфировыми глазами и длинными волосами медного оттенка. Художница запечатлела сестру в момент безмятежного счастья — с нераспустившимся бутоном лилии в руке, — её цветком, её символом. Элоиз помнила тот день до мельчайших деталей. Помнила, как художница просила Лили не двигаться, когда она постоянно отвлекалась, пытаясь поймать взгляд маленькой сестрёнки, притаившейся в углу мастерской, и подмигивала ей, вызывая радостный смех. Теперь этот смех умолк навсегда. Внезапной оглушительной волной нахлынуло яркое воспоминание… Три года назад Лили парила по бальному залу их поместья с таким счастливым лицом, которого Элоиз больше никогда у неё не видела. Она держалась за руку Агаты Лангрен — красивой русоволосой девушки с серьёзными серыми глазами. Элоиз, тогда ещё семилетняя, наблюдала за ними, спрятавшись за тяжёлым занавесом. Лили, солнечная и открытая, и Агата, сдержанная и спокойная, как лесное озеро, — они будто были созданы друг для друга. Девушки взволнованно шептались в тенистых аллеях сада, а их пальцы украдкой сплетались так естественно... Они мечтали о маленьком уютном домике у моря, вдали от условностей и титулов. О том, чтобы связать свои жизни не политическим договором, но искренним договором сердец. — Мы будем вместе, — прижимая к себе Элоиз, говорила Лили. От неё пахло солнечным теплом и спелыми яблоками. — Я и Агата. И ты всегда будешь с нами. Мы будем счастливы. Вот увидишь. И Элоиз верила. Вера в счастье сестры была для неё такой же незыблемой, как стены их родового замка. Но эта вера рухнула в одно мгновение. Неожиданная весть предательски ударила в спину: Агата Лангрен выходила замуж... не за Лили. За графиню Викторию Винтер, немолодую, но невероятно богатую, ради титула и состояния. Та ночь, когда всё кончилось, никогда не исчезнет из воспоминаний Элоиз. Тогда она, обеспокоенная внезапно наступившей тишиной после долгих рыданий, прокралась в спальню сестры. Лили сидела у окна, сжимая в руке тот самый засохший бутон лилии — подарок Агаты. На её лице не было слёз, только в глазах отражалась страшная, бездонная пустота... — Она сказала... что долг важнее любви... — едва слышно произнесла Лили. — Сказала... что мы были глупыми девочками... верившими в сказку. На следующее утро её нашли в той же позе. Совсем холодную. На полу, возле её ног, валялся крошечный флакон с остатками сиреневой жидкости — безвкусного и быстродействующего яда. Рядом лежала смятая записка с единственным словом: «Простите». И с того момента сердце Элоиз словно заледенело. Внутри появилось незнакомое доселе чувство. Оно росло и усиливалось, ни на минуту не позволяя забыть последнюю ночь Лили. Это была ярость. Каждый день Элоиз приходила в часовню, чтобы поговорить с сестрой, и дала себе клятву, которую не собиралась нарушать. — Я отомщу за тебя, сестра... — её детский голосок сорвался на шёпот. — Отомщу. Клянусь моей жизнью. Она решительно вытерла лицо рукавом, оставив на нём мокрые следы. Внезапно её ухо уловило какой-то звук. Это было похожее на детский плач, тихий и жалобный. Элоиз нахмурилась. Часовня была её святыней, её убежищем. Кто посмел проникнуть сюда? Она вышла в длинный тёмный коридор, освещённый лишь редкими мерцающими факелами. Здесь плач усиливался, эхом отражаясь от каменных стен и заглушая лёгкие шаги Элоиз. Она уверенно пошла на звук. У статуи нимфы стояла девочка. Совсем маленькая, не больше двух лет. Она горько рыдала, размазывая слёзы ладошками. Её крошечные плечики судорожно вздрагивали. — Ты кто? — спросила Элоиз и тут же поняла всю бессмысленность вопроса. Девочка, услышав голос, подняла заплаканное личико. Его нежно обрамляли светленькие кудряшки. Большие серые глаза были полны такого испуга и отчаяния, что что-то на мгновение дрогнуло в ледяной душе Элоиз. — Заблудилась? — уже мягче снова спросила она. В ответ ребёнок снова разрыдался. Инстинкт, более древний и сильный, чем горе, заставил Элоиз подойти ближе. Она наклонилась и подняла дитя. Девочка была лёгкой. Она тут же обхватила Элоиз за шею, прижалась к ней мокрым от слёз лицом, и её рыдания стали затихать, переходя в прерывистые всхлипы. — Не плачь, малышка, — произнесла Элоиз, удивляясь неожиданной нежности в своём голосе. Она прижала девочку к себе, ощущая исходящее от неё тепло. — Давай найдём твою маму. Элоиз понесла девочку в сторону кухни, как самому оживлённому месту в замке. От запахов готовящейся еды воздух там ощущался пряным. Грохот посуды и голоса прислуги сливались в оглушительный монотонный гул. Когда Элоиз с девочкой на руках переступила порог, шум на мгновение стих. Все замерли, удивлённо уставившись на неожиданно появившуюся здесь юную герцогиню. — Ваша светлость! Что же вы делаете? Вам не стоит тут находиться! — к ней с поклоном приблизилась одна из старших кухарок — женщина с красным от жара лицом и засученными рукавами. — Эта девочка... — начала Элоиз, пытаясь слегка приподнять свою ношу. Малышка, почувствовав новое внимание, снова начала хныкать, крепче цепляясь за шею. — Я нашла её в часовне. Чья она? Кухарка озадаченно покачала головой, скользнув взглядом по другим слугам, но в ответ увидела лишь такие же недоумённые лица. — Не знаю, ваша светлость. Сегодня никто из девушек не приводил дочерей. Вы же знаете, что нам запрещено приводить детей в замок вашей матушки. — Может, это дочь одной из прачек? — спросила Элоиз, поглаживая спину плачущего ребёнка. — Сегодня у прачек нет работы, ваша светлость. — Тогда чья это девочка? — в голосе Элоиз зазвучало нетерпение. — Может, кого-то из гостей? — сказала молодая посудомойка. — Гостей? Разве у моей матушки сегодня гости? — нахмурившись, удивилась Элоиз. Она ничего не знала о визитёрах. Её мир уже давно сузился до собственной комнаты, библиотеки и часовни. — Кто-то приехал, ваша светлость, — неуверенно ответила кухарка, понизив голос. — Моё дело — плиты и тарелки… но в Главном зале у вашей матушки посетители... может, это дитя приехало с ними? — Спасибо, — коротко бросила Элоиз и, не глядя больше на прислугу, развернулась и пошла прочь. Девочка на её руках немного успокоилась. Уткнулась носиком в шею Элоиз, и её ровное, тёплое дыхание щекотало кожу. Она что-то неразборчиво лепетала, и в этом лепете была абсолютная, безоговорочная доверчивость. Элоиз невольно прижала её чуть крепче. Это ощущение хрупкой жизни у неё в руках было новым и странным. Она подошла к тяжёлым дверям Главного зала. Стражи молча расступились, пропуская вперёд юную герцогиню. Зал был наполнен ароматом духов, а также сырым запахом холодного камня и ощущением скрытого напряжения. У камина, в котором пылали огромные поленья, стояла её мать, герцогиня Николь. Несмотря на свои годы, она была пряма и величественна. Её чёрные с проседью волосы были убраны в строгую причёску, а лицо не выражало ничего, кроме привычной властной сдержанности. Напротив неё, спиной к Элоиз, стояла другая женщина. Высокая, стройная, в тёмно-синем платье. — Матушка, — тихо произнесла Элоиз, привлекая к себе внимание. Герцогиня Николь перевела вгзляд на неё. В пронзительных голубых глазах, так похожих на глаза дочери, на мгновение отразилось удивление при виде ребёнка на руках у Элоиз. — Я нашла эту девочку в часовне, — сказала Элоиз, чувствуя, как под взглядом матери внутри всё сжимается. — Мне сказали, что, возможно, она приехала с вашими посетителями. Женщина у камина медленно обернулась. Элоиз увидела её лицо. Красивое, с высокими скулами и серыми глазами. Такими же, как у ребёнка, которого она прижимала к груди. Только во взгляде этой женщины не было ни капли детской беззащитности. В нём была усталость и скрытая тревога. — Графиня Маргарет Лангрен, сестра Агаты Лангрен, посетила наш замок для переговоров, — ледяным тоном произнесла герцогиня Николь. Лангрен. Это слово острой иглой вонзилось в сознание Элоиз, отозвавшись в голове резкой огненной болью. — Эта маленькая девочка, — продолжила герцогиня, и её губы тронула едва заметная, безжалостная улыбка, — дочь умершей графини Агаты Лангрен. Графиня Сана Мария Лангрен, дитя моё. Мир внезапно покачнулся. Элоиз показалось, что пол под её ногами запульсировал. Звуки стали приглушёнными, а фигуры в зале поплыли. Элоиз медленно перевела взгляд с холодного лица Маргарет Лангрен на девочку, которую всё ещё держала на руках. Дочь Агаты. Дочь женщины, которая разбила сердце её сестры и толкнула ту в объятия смерти. Дочь предательницы. Тёплый, доверчивый комочек, прижимавшийся к ней, внезапно стал казаться тяжёлым и отвратительным. Элоиз быстро опустила ребёнка на пол и, не сводя с него взгляда, отступила на несколько шагов назад. В её глазах больше не было ни капли сострадания, лишь чистое, обжигающее презрение. Оказавшись на полу и больше не ощущая тепла Элоиз, Сана протянула к ней свои дрожащие ручки. Её светлое личико исказилось в недоумении, послышались всхлипы. — Что они тут делают, матушка? — спросила Элоиз совершенно недетским — низким и жёстким — голосом. — Хотят заключить договор, — с насмешливой холодностью ответила герцогиня. — Просят открыть дорогу для их торговых караванов через наши земли. — И вы это сделаете, матушка? — Элоиз сделала ещё один шаг прочь от ребёнка. Но девочка пошла за ней. Маленькая ручка вцепилась в ткань платья Элоиз, но той показалось, будто дотронулась до тела и обожгла, словно раскалённое железо. — Возможно… — герцогиня ухмыльнулась, но в её улыбке не было тепла. Это была улыбка хищницы, чувствующей запах крови. — Но налог будет очень высоким. — Простите, ваша светлость, — вмешалась графиня Маргарет. Она быстрыми шагами подошла к Сане и, с силой отцепив её цепкие пальчики от платья Элоиз, подхватила на руки. — Я не знаю, куда делась её няня и почему она оставила мою племянницу без надзора. Но как только узнаю, накажу её. — Она прижала к себе девочку и повернулась к герцогине Николь. Элоиз пристально смотрела на них. На врагов. На убийц. На тех, чьё коварство и жажда власти убили её сестру. На эту надменную графиню и на это дитя с глазами её погибшей матери. Как они посмели? Как они посмели переступить порог её дома, осквернить её святыню, заставить её прикоснуться к этому отродью? Яд ненависти, копившийся в её душе, хлынул наружу. — Я надеюсь, налог будет чрезмерно высоким, ваша светлость, — зловеще произнесла Элоиз, посмотрев на мать с недетской яростью. — Не переживай, дочь моя, — с мрачным удовлетворением ответила герцогиня. — Мы помним, по чьей вине погибла моя старшая дочь и твоя сестра. Ступай в свою комнату. Элоиз сделала безупречный реверанс, а затем, подняв голову, бросила напоследок на нежеланных гостей взгляд, полный ледяной, беспощадной ненависти. После этого она резко развернулась и, выйдя из зала, побежала прочь. Ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и бросилась к умывальнику. Вода в кувшине была холодной. Элоиз вылила её на руки и принялась их тереть с такой яростью, будто хотела содрать кожу. Она скребла себя ногтями, пытаясь уничтожить само воспоминание о том прикосновении. О той доверчивой тяжести на руках. О том тёплом дыхании на своей шее. — Ненавижу… — шипела она сквозь стиснутые зубы, глядя на свои покрасневшие растёртые руки. — Ненавижу! Ненавижу! Я отомщу вам! Вам всем! В зеркале отражалось её искажённое яростью и болью лицо. Элоиз всмотрелась в него, в свои распухшие от слёз, но полные решимости глаза. — Я уничтожу тебя, Сана Лангрен, — произнесла она вдруг в полной тишине комнаты. — Я сделаю твою жизнь таким адом, что ты будешь молить о той же участи, что постигла мою сестру. Это моя клятва. А Элоиз Валлар своих клятв не нарушает.