Дважды твоя

Сана долго лежала на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, но слёзы уже иссякли, оставив после себя лишь опустошающую, выжигающую душу сухость. Как она могла допустить такую чудовищную ошибку? Как её разум и инстинкт самосохранения позволили обмануть себя этим призрачным, глупым видением — несколькими неделями относительного спокойствия? Она сделала подарок. Простой, наивный дар, единственный, на который была способна в своём положении. Она хотела… Возможно, увидеть на лице герцогини что-то, кроме ненависти или холодного безразличия. Может, крошечную искру человеческого тепла. А получила взамен лишь новое, изощрённое унижение, которое жгло больнее, чем любая физическая боль. «Может, это я виновата? Я не должна была ей мешать. Я — вечное напоминание о её сестре. Живой укор, который всегда перед глазами. Она смотрит на меня и видит не меня, а мою мать. Моё лицо, мой голос, всё во мне — лишь эхо её потери. Наверное, я и в смерти Лили как-то виновата? Если бы не я, её мысли не были бы так заняты. Если бы не моё существование, её сердце не черствело бы с каждым днём. Она становилась жёстче, холоднее, и я видела, как моё присутствие отравляет её. Я — яд, который она была вынуждена принимать изо дня в день. А если бы меня не было… была бы она счастлива? Смогла бы она забыть? Без меня — без этого живого символа её горя — её душа, возможно, нашла бы покой. Она бы не срывалась на мне. Не смотрела бы на меня с той ненавистью, которую пытается скрыть. Я виновата. Виновата уже тем, что жива. Виновата тем, что дышу, когда её сестра лежит в земле. Виновата тем, что каждый мой вздох — это удар по её памяти. Я — ошибка. Я — проблема, которую нужно было решить. И теперь… теперь она решает её. И я понимаю её. Понимаю её боль, её гнев. И прощаю. Потому что я виновата. Виновата во всём». Сана винила себя во всем и не выходила из своих покоев несколько дней. Отказывалась от еды, от прогулок. Уговоры Сисилии разбивались о глухую стену её отчаяния и горя. — Ты попыталась, дитя, — мягко говорила экономка, сидя на краю её ложа, и её голос был полон искреннего участия. — Ты проявила доброту. Не твоя вина, что её светлость не захотела принять эту доброту. Сана лишь молча отворачивалась к стене, не в силах ответить. — Хочешь, покатаемся верхом? — предлагала Сисилия, пытаясь выманить девушку из комнаты, вернуть её к жизни. Сана лишь отрицательно качала головой, закутываясь в одеяло с головой, словно в кокон, где она могла быть защищена от мира. И лишь на третий день Сана с трудом поднялась с постели, ощущая слабость в мышцах и головокружение. — Я… я спущусь в сад, если можно, — тихо сказала она Сисилии. — Конечно, можно! — не скрывая облегчения, обрадовалась экономка. — Погода и правда чудесная. Иди, подыши воздухом. Сана вышла в сад, и яркий солнечный свет заставил её зажмуриться, ослепляя после сумрака покоев. Воздух, напоённый ароматами тысяч цветов, ударил в голову, вызвав лёгкое, звенящее головокружение. Она побрела по выложенным плиткой дорожкам, её пальцы бессознательно тянулись к лепесткам роз, касаясь их, будто пытаясь убедиться в их реальности. Она старалась сосредоточиться на их совершенстве — на бархатистой текстуре, на сложной геометрии бутонов, на тончайших переливах цвета от нежно-кремового у сердцевины и до насыщенного розового по краям. Она пыталась уйти в эти мельчайшие детали, спрятаться в них от гнетущей тяжести, давящей на грудь. Именно так, погружённая в себя, отрезанная от окружающего мира, она не сразу заметила приближающиеся шаги. Резкие, чёткие, властные шаги Элоиз. И другие — лёгкие, тихие, почти неслышные, но оттого не менее весомые, принадлежавшие её телохранительнице. Сана подняла голову и замерла, поражённая внезапностью этой встречи. Прямо на неё шли герцогиня и её верная тень — Розалин. Розалин, как всегда, была воплощением собранности и готовности к бою. Высокая, статная воительница, чьё тело казалось высеченным из камня. Её поза была безупречно прямой, а взгляд — острым и всевидящим. На ней был лёгкий, но прочный кожаный доспех, не стеснявший движений, а на поясе висел неброский, но смертоносный клинок. Она была не просто помощницей; она была продолжением воли Элоиз, её живым щитом и безжалостным орудием. Элоиз, увидев девушку, замедлила шаг. На её губах играла та самая, знакомая Сане усмешка. — Какая неожиданная встреча, — произнесла герцогиня. — Гуляешь среди роз? Они тебе нравятся? — Да, ваша светлость, — тихо ответила Сана, опускаясь в низком, почтительном поклоне. Её сердце забилось где-то в горле, предчувствуя, что это столкновение не сулит ничего хорошего. — Какие из них пришлись тебе по душе больше остальных? — продолжила Элоиз, обводя взглядом цветущие кусты. Сана невольно обернулась, её взгляд скользнул по буйству красок. Не думая, повинуясь искреннему порыву, она указала на один из кустов с крупными, махровыми цветами нежного персикового оттенка. — Вот эти… чайные, — робко улыбнулась она. Элоиз медленно подошла к указанному кусту. Её взгляд выхватил одну из самых прекрасных роз — только что распустившуюся, идеальной формы. Не говоря ни слова, она сняла с пояса небольшой изящный кинжал и аккуратным, точным движением срезала цветок. — Вот, — сказала она, протягивая розу Сане. — Возьми. Она твоя. Сана растерянно улыбнулась, в её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с зарождающейся, глупой надеждой. Она осторожно протянула руку, чтобы принять этот странный дар. В тот миг, когда её пальцы коснулись прохладного стебля, рука Элоиз сомкнулась вокруг её ладони, сжимая её с невероятной, железной силой. — Ай! — вскрикнула Сана от неожиданной и пронзительной боли, которая моментально обожгла её. Острые, как иглы, шипы розы с силой впились в её нежную кожу. Она попыталась вырваться, но хватка герцогини была неумолима и твёрда. Элоиз лишь сильнее сжала её пальцы и шипы впились ещё глубже. Сана почувствовала, как по её ладони разливается тёплая, липкая влага. Слёзы брызнули из её глаз, застилая всё вокруг пеленой отчаяния. — Наслаждайся, — прошипела Элоиз, наклоняясь к самому её уху. — Эти розы когда-то посадила моя сестра. Та самая, которую твоя мать довела до того, что она свела счёты с жизнью. Наслаждайся их красотой, дочь убийцы! Она резко разжала пальцы, словно бросая что-то ненужное. Сана раскрыла руку. Прекрасный цветок был испорчен, его лепестки были заляпаны алыми каплями, а тонкий стебель почернел от выступившей крови. Физическая боль была острой и жгучей, но она меркла перед той ледяной пустотой, что разверзлась у неё внутри после этих слов. Элоиз, не удостоив её больше ни взглядом, прошла мимо, её тёмный шлейф развевался за ней. Розалин, проходя следом, на мгновение задержала на Сане свой взгляд. И в этих холодных глазах Сана увидела искреннее... сочувствие. Сана стояла посреди сада, сжимая свою окровавленную ладонь. Роза выпала из её ослабевших пальцев и упала на плитку. Она смотрела на неё, не видя, а в ушах стоял оглушительный гул. Потом её тело дёрнулось в судорожном всхлипе, и она бросилась прочь. Её ноги сами понесли её, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места, от этого сада, от этих проклятых роз, которые пахли не только сладким ароматом, но и памятью о чужой трагедии, в которой её сделали виновной. Девушка бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, не чувствуя земли под ногами. Слёзы текли по её лицу ручьями. Она просто бежала, пока в лёгких не стало не хватать воздуха, а в висках не застучало с оглушительной силой. Очнулась она в знакомом полумраке, наткнувшись на деревянную перегородку. Тяжёлый воздух, напоённый запахом сена, кожи и лошадей, ударил ей в нос. Конюшня. Её ноги сами привели её сюда, к единственным существам в этом замке, от которых она не чувствовала угрозы и враждебности. Она подошла к стойлу своей лошади, старой доброй кобыле. Животное, услышав её, тихо зафыркало и повернуло к ней свою большую, умную голову. Сана, не в силах сдержаться, обвила руками её мощную шею, уткнулась лицом в тёплую, шелковистую гриву и разрыдалась. На этот раз слёзы хлынули с новой силой. Всё её тело сотрясалось от рыданий. — Я не виновата… — шептала она, вжимаясь в тёплый бок лошади. — Я не виновата, что так вышло… Слышишь? Я ни в чём не виновата! Её голос срывался на крик, заглушаемый густой гривой. — В чём моя вина? — всхлипывала она, и её слова тонули в мерном, спокойном дыхании животного. — Я даже не родилась тогда, когда это случилось! Я ничего не знала… мне ничего не говорили, пока я не приехала сюда… За что? За что со мной так обращаются? За что? Она плакала, изливая всю накопившуюся боль, всё отчаяние, всю несправедливость своего положения. Она достала из кармана платок и попыталась обернуть им свою израненную, кровоточащую ладонь. Белая ткань мгновенно пропиталась алым. Она сжала руку в кулак, прижимая ткань к ране, и снова зарыдала. Она стояла так, прижавшись к своей лошади, слушая, как та переступает копытами по соломе, как тихо пофыркивает. Эти простые, мирные звуки были единственным утешением в её рушащемся мире. Она чувствовала, как по её щекам текут слёзы, капая на пыльный пол. Она чувствовала пульсирующую боль в руке и глухую, ноющую — в груди. Она была одна. Совершенно одна в этом огромном, враждебном замке.