Волчёнок должен жить

Работая в Сумеречном Дворе, ты привыкла к неожиданностям, подстерегающим тебя на каждом шагу. Это не о планировании и чёткости, это о хаосе и спонтанности. Тем не менее, работа действительно приносит тебе удовольствие, даже бюрократия и писанина, которую, порой, приходиться выписывать километрами строк. Но что в этом плохого, когда дело действительно интересное? Да, ты следователь, восхваляемый начальством, проницательный и обладающий идеальными психикой и нравом для того, чтобы копошиться в трупах, а потом, как ни в чём не бывало возвращаться в свою уютную квартирку и гладить котика на коленках, совершенно не мучаясь от ночных кошмаров. Быть может, это не совсем подходящая для молодой девушки работа, но ты ведь мечтала об этом с детства, вопреки порицаниям общества и настойчивости родителей, относительно идеи отучить тебя на лекаря или преподавателя, после чего воплотить свои матримониальные планы, удачно выдав тебя замуж. Идеи родителей относительно замужества тебе никогда не нравились, как и потенциальные женихи. В общем, они и сами не выдерживали. Ты никогда не была спокойной и милой девушкой, которую могли бы желать мужчины. Нет, безусловно, внешне ты желанна, пока не откроешь рот, поскольку твои язвительные комментарии и словесные перепалки выносит далеко не каждый. Да разве это плохо? Зачем утруждать себя притворством, когда можно просто найти достойного соперника? Однако, это было сложнее, чем казалось. Мужчины держаться не долго, понимая, что им не удаётся добиться твоего подчинения, или, хотя-бы внимания, они ретируются из игры, оставляя тебя в тоскливом одиночестве. Кто виноват? «Никто не виноват, что люди не оправдывают ожиданий друг друга, твоей вины здесь нет» Эти слова однажды сказал тебе твой коллега, судебный психолог, когда ты поддалась грусти, теперь, в очередной раз выигрывая в межличностных состязаниях на позицию доминанта, ты вспоминаешь их, успокаиваясь, не давая тоске заточить тебя в своих переживаниях. Дольше всех, за всю твою жизнь, смог продержаться лишь один человек, твой… друг? Возможно, но ты никогда не признаешься вслух, и он – тоже. Но вы знаете это, ведь за словесными перепалками прячутся тихие вечера за чашкой чая в его кабинете, редкие встречи в баре, вне рабочего времени, и даже совместные расследования, заставляющие вас сконцентрироваться на общей цели, сгруппироваться и работать сообща, даже если это сопровождается язвительными комментариями. «Ризли» Да, именно он, Герцог крепости Меропид, управляющий подводной тюрьмой, эмиссар заточённых злодеяний, стал тем, кто, пока-что, не прогнулся, и даже, к твоему удивлению и… счастью? Даёт тебе достойный отпор. Кто бы мог подумать, что такому рациональному человеку как он, придётся по душе игра в кошки-мышки? Тебя возбуждает не столь сама «вольтова дуга», как то, с кем ты проворачиваешь эту словесную дуэль раз за разом, ведь Ризли обладает не только острым языком, но и властью, статусом, что делает эту странную пикировку куда более бурной и насыщенной, нежели, если бы на его месте был кто-нибудь другой. «Выглядите так, словно вас сюда собаки пригнали» - насмешливо говоришь ты, на плановом совещании, в присутствии коллег, тогда он парирует - «неужели? А вы, словно они вас не единожды настигли». Эти словесные препирания становятся достоянием, когда вы находитесь в обществе, но за насмешками и колкостями, быть может, скрывается нечто куда более интересное и примитивное, как могло бы показаться на первый взгляд? Но вы не думаете об этом. Слишком неправильно. Слишком просто. Сегодняшний рабочий день подходит к концу, тебе необходимо посетить крепость Меропид, для получения на руки, в бумажном виде, показания одного из преступников, возможно, причастному к цепочке странных убийств, происходящих в последнее время по всему Фонтейну. Сомнений в том, что эти убийства были связаны между собой, не было ни у тебя, ни у коллег, ни у Ризли. Безусловно, получить эти бумаги можно почтой или посыльным, но что поделать, когда само твоё нутро тянет тебя ко дну? В его кабинет ты идёшь уверенно, держа осанку как настоящая аристократка, на которых ты была вынуждена ровняться в детстве и раннем юношестве, по наставлению родителей. Как бы это не звучало странно, ты любишь в себе эту женственную черту, так контрастирующую с твоей профессиональной деятельностью. Вся из себя изящная, грациозная и опасная. Колючая, но невероятно мягкая, нежная. Уверенная и робкая. Ты, как никто другой, умеешь пользоваться своей красотой, коей так щедро одарила тебя природа. Однако, этого было бы достаточно, будь ты в действительности аристократкой или благородной леди, но ты – это ты, и тебе недостаточно голодных взглядов мужчин, тебе нужна борьба, поединок, та самая «вольтова дуга». И мысль о равном противнике, или о том, что кто-то нагнёт тебя в игре, в которую ты играешь с искусным мастерством, вводит тебя в состояние восторженного вожделения. Быть может, это и есть истинная причина, по которой ты лично отправилась за кучкой бумаг глубоко под воду, несмотря на окончание рабочего дня. Костяшки твоих пальцев падают на массивную дверь с характерной тебе ритмичностью, которую Ризли давно уже выучил. Его кабинет неизменно аскетичен, поскольку рациональное мышление Ризли всецело направлено на логическое объяснение всему, что его окружает, будь то рабочие обязанности, или мебель. Он не терпит вычурности, предпочитая ей простой комфорт, не привлекающий излишнего внимания, направленный на подкрепление состояния глубокой сосредоточенности. - На улице вечер - ты говоришь это громко, словно приветствие, поднимаясь по ступенькам, это привычная колкость, направленная на то, чтобы в очередной раз напомнить Ризли, что он живёт под водой, а не на поверхности. Но в твоих словах нет злого умысла или даже проблеска реального негатива, лишь наигранная, привычная вам беспечная колкость. - Мне стоит заменить настенные часы на тебя - парирует Ризли, кивая в сторону настенных механических часов с металлической огранкой, так сочетающейся с общим стилем его кабинета. Твоя фигура возникает перед ним. Он стоит за своим массивным дубовым столом, одной рукой упирается в него, а второй держит фарфоровую чашку с наполовину выпитым чаем, пар от которого мягко обволакивал его строгие, мужественные черты лица, покрытые лёгкой щетиной. Ты замечаешь слабую дрожь в его пальцах, выдаваемую лишь взволнованно покачивающейся жидкостью в чашке, стремящейся выплеснуться. - Бумаги по делу готовы? - ты переходишь сразу к делу, пошлепываешь свою рабочую сумку для бумаг, готовясь вобрать в неё новую порцию макулатуры. Ризли немного медлит, словно заторможенный, смотрит куда-то сквозь тебя, и ты только сейчас замечаешь его влажный от пота лоб и напряжённый стан. Первой мыслью возникает простуда. Почему нет? В подводной тюрьме сыро, холодно, отличная среда для того, чтобы заболеть. Других мыслей, в общем-то нет. Герцог делает один глоток, его хватает на опустошение оставшегося содержимого чашки, он опускает её на стол, с характерным для фарфора звуком, но с неприличной для этого силой. Его рука, в черных бинтах и перчатке-гловелетте с едва заметным колебанием тянется к выдвижной полочке массивного дубового стола, доставая оттуда небольшую кипу пожелтевших бумаг, исписанных угловато-корявым почерком. Этот почерк ты узнаешь из тысячи, без сомнений принадлежащий Ризли. Он никогда не стремился быть аккуратным в своих привычных жестах, в том числе и в письме. Именно поэтому, когда писанина Ризли попадает в твой отдел, начинается настоящая головоломка, мозговой штурм всего отдела, пытающегося расшифровать эти послания из вне. Тебе, с твоим аккуратным, выдрессированным с детства каллиграфичным почерком, временами становиться дурно от этих ребусов. Разгадай ты хоть тысячу запутанных дел, ты всё равно замнёшься, читая его извещения. - Всё готово - ответ Ризли звучит сдержано, но в его спокойном голосе отчётливо слышится слабая хрипотца, диссонирующая с привычным ровным тоном. Твоя ладонь взметнулась вперёд с грацией, присущей благородной леди на балу, принимающей приглашение к танцу от кавалера, пальцы обхватывают шершавые листы, не касаясь исписанных чернилами мест. Герцог колеблется несколько мгновений, не спешит разжимать свои, едва заметно, дрожащие пальцы и всё ещё смотрит куда-то сквозь тебя. - У тебя всё в порядке? - твой саркастично-игривый тон сменяется на слегка обеспокоенный, пока ты смотришь на проступающий на его лбу пот, на его покрасневшее, явно от жара, лицо. Температура? Возможно. Ты слышишь его оборванный вздох, прерывистый выдох, глубокое дыхание. Твоё присутствие больше не является профессиональным, формальности отступили. Ризли отворачивается, облокачивается рукой, до этого державшей фарфоровую чашку, о массивный деревянный шкаф, такой же аскетичный, лишённый вычурности, как и весь его кабинет. Как и всё его естество. - Тебе пора уходить - его голос строг, в тоне, не терпящем возражений, отчетливо улавливается странная напряжённая нервозность. Он окидывает тебя беглым взглядом, острым, словно животным, но вовсе не гневным, как можно было бы подумать, исходя из интонации его речи. Ты косишься на него, удивляешься резким переменам, странным изменениям в поведении своего… друга? Еще вчера шутившего над тобой, и готового поддержать любой разговор, лишь бы не оставаться один-на-один с кучей формальностей и бесконечными должностными обязанностями несмотря на то, что Ризли, сам по себе, любитель бумажек и бюрократии, получающий странное удовольствие от заполнения бланков и прочей писанины, за которую он берётся с радостью и лёгкостью, не снившейся ни одному клерку. Его слова на мгновенье заставляют тебя застыть, врезаются в сознание, эхом разносятся где-то в голове. «Это часть игры?» - Уже? - ты наиграно надуваешь щёки, изображая разочарование, но уголки твоих губ расплываются в ухмылке, которую ты не пытаешься скрыть - Прогоняете меня, Герцог? А как же ваша гостеприимность? Но твой игривый тон вскоре сходит на нет. Ризли вновь косится на тебя. Его дыхание тяжёлое, глубокое, взгляд прожигает. - Уходи - это слово, сказанное сбитым голосом ударяет по тебе, словно плеть. Ты не привыкла к такому отношению к себе, тем более со стороны Ризли, которого, глубоко в душе считаешь своим другом. Ошиблась? Но в этом требовании не было негатива, злобы, было… отчаяние? Возможно, но почему? Ты сглатываешь подступивший к горлу ком, вызванный неприятным жжением в груди и пятишься назад, ища в его лице подтверждение, опровержение, или его прежнего, саркастичного, глубоко в душе надеешься, что он сейчас рассмеётся и скажет: «Ну у тебя и лицо - его спокойный голос сорвётся на смешок - ты бы себя видела», но этого не происходит. Твоё лицо становится бесстрастным, не желая показывать ему своего разочарования, огорчения, ты разворачиваешься, собираешься ступить вниз по ступенькам, с намерением покинуть его кабинет, но замираешь, наблюдая за дверной ручкой, настойчиво опускающейся вниз, после чего в дверном проёме возникает фигура: молодая черноволосая девушка, с гордо поднятой головой и подносом в руках, на котором стоит фарфоровая чашка со свежим чаем. Твой взгляд недоумённо переходит от неё – к Ризли, после чего обратно, и горькое осознание мелькает в твоем подсознании, смешиваясь со странным трепетом, объяснение которому ты не находишь. - Ясно - твой тихий, спокойный, отстранённый голос разрывает напряжённую тишину кабинета. Молодая секретарь уверенно поднимается по ступенькам, её гордая осанка удачно гармонирует с надменным выражением лица, но это не выглядит привлекательно, скорее… несуразно, неуместно. «Так бы и плюнула в неё» Ты сдерживаешься от язвительного комментария, когда вы разминаетесь на ступеньках, и её надменно прищуренные глаза смотрят на тебя сверху-вниз, откровенно оценивающе, презрительно. - Ваша Светлость, я принесла ваш любимый чай - голос секретаря оказывается омерзительно слащавым, фальшивым. Она намерено склоняется над столом, когда ставит поднос. Тебя воротит от этой картины. Ты в последний раз смотришь на Ризли, прежде чем оставить их наедине, на его разгорячённом лице смешалось недоумение и странное беспокойство, направленное в твою сторону. Недопонимание, возникшее между вами в его кабинете, осталось там же, когда ты его покинула. «Напыщенно-жеманная дура, и ты её выбрал?» Ты не понимаешь своих мыслей, своих чувств, этой внезапной ярости, сковавшей твоё естество, леденящее душу в горьком осознании. Осознании чего? Гнева, направленного на ту девушку. Почему? Потому-что она посмела. Что? Смотреть так на тебя. Как? Надменно, презрительно. А ещё? Осталась с ним наедине. Ты делаешь несколько шагов от двери кабинета Герцога, направляешься в сторону выхода, но замираешь, слыша громкий звук. Удар. Что-то тяжёлое упало на пол. Стул? Громкий мужской голос. Крик. «Прочь! Все прочь!» Визг. Молодая секретарь пулей вылетает из кабинета, успевает закрыть дверь, прежде чем в неё успеет прилететь очередной предмет. Звон. Треск. Стекло? Несомненно. Дрызг фарфора. На мгновенье всё замирает. Ты смотришь на испуганную девушку, прислонившуюся спиной к двери, с нескрываемой паникой смотрящую на тебя. Её фальшь сошла, оголив её настоящую: трусливую, жалкую, испуганную натуру, сейчас являющуюся дичью в своём, прежде надменном горделивом облике. Ты насмешливо фыркаешь, смотря на неё, вместе с тем сохраняешь своё спокойствие и достоинство. - М… мадемуазель - голос девушки дрожит, она по-прежнему подпирает собой дверь, крайне бесполезное занятие, учитывая то, что никто в эту дверь не ломиться. Да если бы и ломился, то как бы она могла противостоять Ризли, чей вес, как ты могла предположить, идентичен троим таких секретаршам - он ведёт себя… - девушка вздрагивает от шума из кабинета, вновь глухой звук падения, вероятно, еще одна единица мебели, её лицо становится бледным, подобием отбеленного полотна - не как обычно - ты понимаешь, что она не хочет говорить прямо, говорить как есть, что он ведёт себя странно, ненормально, неадекватно - он злой. Твои брови медленно ползут вверх, губы приоткрываются в жесте неописуемого удивления. - Да ты что, серьёзно? - обращаешься ты к секретарю, откровенно глумясь над ней, пока та скатывается вниз по двери. Ты собираешься уйти, как голос секретаря, взвинченный, панический, взволнованный, вновь доходит до тебя: - Но мадемуазель! - девушка подрывается на ноги, собираясь подойти, больше не выражая надменности или презрения, но ты останавливаешь её спокойным жестом руки - Прошу вас, сделайте что-нибудь, успокойте его… Ты не даешь ей договорить: - Ты предлагаешь мне пойти к нему? Чтобы что? - ты вздымаешь одну бровь, заставляя испуганную брюнетку задуматься о своих же словах - Чтобы следующий удар был адресован мне? Девушка пытается возразить, фыркает: - Но Герцог, он… Но ты вновь перебиваешь её, уже окончательно разворачиваясь к выходу: - Мне нет дела до твоего Герцога. Твой спокойный, отстранённый голос становится завершающей точкой в этом спектакле, ты уходишь, оставляя секретаря наедине со своим обожанием и страхом. Но ты не права. «В чём?» В своих словах. Зачем ты себе врёшь? «Мне нет дела до твоего Герцога». Кого ты пытаешься обмануть? Твои мысли становятся вязкой горечью тем больше, чем дольше ты позволяешь себе об этом думать. Твой, всегда аналитический ум, во время расследований, становится твоей каторгой в данный момент. «Я надоела ему?» В конце концов, еще не один мужчина не держался так долго, как он. Рано или поздно всем что-то надоедает, это нормально, и твоим опасениям есть право на существование. «Что я сделала не так?» Ничего. Ты была собой, а это – единственный неопровержимый факт, которым нельзя прикрыть эту странную перемену. Ты честна, всегда такой была, никогда фальшивой, всегда безупречной в своей искренней прямоте. Это хорошее качество, правильное, тебя за него хвалят, любят, но также и порицают. «Почему?» Не все готовы к прямой правде, к настоящим эмоциям там, где их нужно прикрыть фальшью. Ты никогда не находила и не находишь смысл в том, чтобы играть эмоции на публику, восторженно вздыхать, когда кто-то спрашивает о наряде, откровенно не к лицу этому кому-то, и отвечаешь также прямо, без грубости, но её вполне заменяет твоя честность. «Ты должна сказать, что наряд отличный - возмущённое фырканье направлено к тебе, ты спокойно парируешь - какой тогда смысл в вашем вопросе?». Одним вечером, в баре, выпивающие после небольшого совместного расследования, вы с Ризли говорите по душам, и он, в своей насмешливой, игривой откровенности признаётся, что ценит в тебе эту черту, прямоту, честность, порой даже восхваляется тому, как вопреки порицаниям общества, ты сохраняешь себя и свои принципы, не поддаваясь влиянию большинства. Мысли не дают уснуть, ты лежишь в постели, больше не кажущейся тебе мягким облаком, и кот, мурчащий под боком, сейчас не становится центром твоего внимания и восторженного обожания, каким он является неоспоримо всегда, как только ты приходишь домой. Твоя рука методично касается шерсти, проводя то вдоль, то против её роста. Кот мурчит. Голова забита мучительными мыслями. Так проходит ночь, под спокойное мурлыканье кота ты засыпаешь, позднее чем обычно. Позже это сказывается на твоей продуктивности. Сонливость делает тебя приторможенной, коллеги замечают эту перемену в их бесконечно энергичной напарнице, кто-то предлагает тебе кофе, чай, угощения, но твоя душа требует иного, вовсе не материального, и ты не знаешь, чего именно. Или просто боишься признать это. Его? Нет, ты не признаешься, он – хочет ли он того же? Ты отвергаешь эту мысль, отвергаешь все те долгие месяцы вашей язвительной игры, эти странные кошки-мышки, эти тихие совместные вечера. Всё разбилось одним днём, одним моментом, одним его словом: «уходи». «За что ты так со мной?» Еще одна мысль рушиться тебе на плечи, становясь невыносимым грузом, чтобы избавиться от которого, требуется небывалая смекалка и сообразительность. Это ребус гораздо сложнее его корявого подчерка. Ты не знаешь, твоя ли это «заслуга», или твоей вины здесь вовсе нет? Весь день проходит в терзаниях, воспоминаниях, что такого ты могла сделать, чтобы вмиг вызвать в нём такое отторжение к тебе. На ум ничего не приходит. «Может, чья-то клевета?» Может, но зачем? Кому это нужно? Ты не представляешь никакой угрозы и не состоишь в отношениях с Герцогом, чтобы кто-то мог провернуть подобные манипуляции. Зная Ризли, ты понимаешь, что, будь в действительности акт клеветы, он бы спросил тебя лично, правда ли это, но никаких вопросов не было. «Может, они были завуалированы?» Нет. Эта черта не присуща Ризли. Он любит интеллектуальные игры, но не такие, не те, где нужно что-то скрывать, приукрашивать или врать. Он практичен, рационален, прямолинеен и логичен в своём естестве. Эта ночь прошла легче. От недосыпа ты уснула, едва успев дойти к кровати, вновь ставшей мягким облаком, обволакивающим твоё уставшее, уже безвольное тело. Работа требовала посещения крепости Меропид с утра пораньше. Твои эмоции противоречивы, одна часть твоего сознания горячо желает встречи, но вторая подавляет её своим пессимизмом и прямым взглядом на ситуацию, и этот взгляд говорит о том, что Ризли вряд ли желает тебя видеть. Подводная тюрьма встретила тебя привычным холодом и сыростью. Ты идёшь всё так же уверенно, однако напряжение витает вокруг густым паром, отравляя пространство, твою ауру. Ты подходишь к секретарю, той самой, что тогда молила тебя о помощи Герцогу, который кинул в неё, принесённую ею же фарфоровую чашку. Она стоит ровно, её нос горделиво задирается, когда она видит тебя, осанка вновь становится неестественно прямой, жеманной. - Твой хозяин в своей норе? - ты говоришь спокойно, кивая в сторону кабинета Герцога, принижая их двоих одним махом. Зачем? Девушка приоткрывает рот от шока, когда твои слова, полные спокойного презрения врезаются в её уши. Здесь не было ни доли намёка, лишь прямое констатирование того, что она – всего лишь вещь, которой Ризли, будь у него на то желание, может распоряжаться как захочет, и она не возразит, не посмеет, в отличии от тебя. Ты показала ей разницу между вами, между её покорностью в ношении подноса с чаем, и твоим статусом в ваших взаимоотношениях. Ты показала ей, что вы не равны, и она не стоит и крохи твоего внимания, не говоря уже о соперничестве. «Соперничество?» Да. Ты осознаёшь это, непризнанное, нежеланное, но соперничество. «За что? За мужчину?» Тебе неприятно это осознавать, ещё хуже – признавать. - Он… - девушка умолкает, напряжённо кивая в сторону одного из коридоров - в лазарете. - В лазарете - ты устало выдыхаешь, направляясь в сторону лазарета, прижимая рабочую сумку для бумаг ближе к бедру. - Помогите ему, прошу - последние слова секретаря, нет, мольба, вырвавшаяся в противном фальцете, заставляют твой мозг напрячься. «Он в лазарете. Простуда» Но почему тогда так отчаянно требуют твоей помощи? «Тогда не простуда» Но что за недуг, который не могут излечить лекари, для которого требуется человек, столь далёкий от медицины, что путает обезболивающее со слабительным? «Помилуйте, Архонты, чтобы я кого-то лечила» Ты думаешь об этом всю дорогу до лазарета, в котором сталкиваешься с седовласым врачом. - Мадемуазель - спокойный, сухой голос пожилого мужчины звучит прежде, чем его голова делает приветственный кивок, профессионально краткий и лишённый любых эмоций. Он бросает взгляд на твою рабочую сумку с шевроном следственного комитета Сумеречного Двора и медленно преграждает путь в палату, наглухо закрытую металлической дверью - прошу прощения, мадемуазель, однако, Его Светлость Герцог не принимает посетителей, тем более - он кивает, глядя на сумку - по рабочим вопросам. - Почему? - твой вопрос никак не сказывается на спокойствии врача, кажется, он готов к упорному состязанию за покой своего пациента - Он не в состоянии работать. «Что ещё за бред?» - Хорошо, тогда передайте ему, что я заходила по работе - ты представляешься своим званием, именем и фамилией, и врач на мгновенье мешкаеться, но ты улавливаешь эту перемену в его прежде бесстрастном лице. Доктор зовёт тебя по имени, когда ты разворачиваешься к выходу. Ты замираешь, ожидая дальнейших действий. Голос мужчины едва заметно, но обеспокоенный, звучит гораздо тише прежнего. - Останьтесь, мадемуазель - доктор садится за стол, и жестом указывает тебе сесть на против него. Ты садишься, вопросительно смотря на него - прошу, выслушайте меня до конца - ты киваешь, соглашаясь с его просьбой, уже начинаешь нервничать от этой странной перемены в поведении доктора. «Да почему все становятся странными рядом со мной?» - Его Светлость, Герцог, не просто заболел - доктор причмокнул, потирая бороду, явно пытаясь подбирать слова - его недуг называется «синдромом эротогенной депривации» - доктор смотрит на тебя, выискивая хоть долю понимания, но ты недоумённо смотришь на него. «Что?» Тебе не нужно спрашивать, доктор и так понял, что это название тебе ни о чём не говорит. - Дело в том, что… - доктор складывает руки домиком перед собой, его старческий взор не покидают пределов твоего лица - в организм Герцога было введено вещество, предположительно, подмешанное в его чай. - Что за вещество? - ты спрашиваешь это, неожиданно для себя, взволнованно, поглядывая на дверь в его палату. Доктор одобрительно кивает, словно радуясь твоему интересу и переживанию, отсутствию безразличия. - Вещество, подмешанное в чай, является высокоселективным нейропептидным ингибитором - доктор наблюдает замешательство на твоём лице - оно не ядовито в классическом понимании, а действует как… - теперь уже доктор в замешательстве, подыскивает подходящее слово - «молекулярный ключ» - его губы расходятся в слабой ухмылке от хорошо подобранных, но совершенно непонятных тебе выражений - который намеренно нарушает работу лимбической системы и эндокринных желез. - Доктор - ты не выдерживаешь этой пытки умными медицинскими терминами - давайте как-нибудь попроще. Доктор кивает, его лицо становится серьезным, и ты напрягаешься еще больше. Из палаты доносится глухой стон, тревога подкатывает к горлу. - Конечно, попроще… - глубокий вздох, выдох - ситуация серьёзная, и от вас сейчас многое зависит. - От меня? - ты недоверчиво косишься на него, выискивая хоть толику шутки, надеясь, что это просто розыгрыш, подстроенный старым маразматиком. - Говорю прямо. Герцог стал жертвой отравления специфическим веществом – мощным афродизиаком, который перестраивает всю систему влечения человека - по мере продвижения его речи, твои брови неумолимо ползут вверх. - А я при чём? - твой голос становиться напряжённым, скептическим шёпотом. - Представьте, что в его мозгу есть некий «компас», который постоянно крутиться, указывая на тех, кто ему импонирует - доктор вертит пальцем - этот препарат сломал его «компас» - палец доктора останавливается, указывает на тебя - и насильно направил стрелку на вас. - Что? - рассеянный вопрос больше походил на странное, медленное понимание, окутанное шоком и недоверием. - Это произошло на глубинном, биологическом уровне - доктор причмокивает, довольный тем, что ты, в конечном итоге, начала понимать, о чём он говорит - теперь этот «компас» требует, чтобы вы сошлись с ним физически. Спокойная констатация лекаря вводит тебя в ещё большее состояние шока. Нет, это не шутка. «Может… проверка?» Зачем? Кому это нужно? Проверять следователя на готовность жертвовать собой? Да ещё и таким способом? Это глупо. - А если этого не произойдёт? - твой тихий, теперь уже растерянный вопрос вызывает у мужчины глубокое понимание. Конечно, то, о чём он просит, выходит далеко за рамки обычного ухода за больным. Тебя просят о чём-то глубоко личном, интимном, а для тебя это сложно. - Если этого не произойдёт - доктор выдерживает небольшую паузу - его организм начнёт разрушаться - старик не даёт тебе возможности что-либо спросить или возразить, кивает в сторону палаты, откуда вновь доноситься приглушенный звук - у него разовьётся изнурительная мышечная боль, которая приведёт его тело в состояние апатичной слабости, вместе с этим его разум помутнеет: сначала появляется тревога и раздражительность - ты нахмурилась, вспоминая в нём эти черты тогда, в кабинете - потом - навязчивые мысли о вас - доктор кивает тебе - в итоге его сознание захлестнёт одна-единственная потребность, вытеснив все остальные, и он перестанет быть собой. - То есть, вы предлагаете мне… - ты пытаешься подобрать правильные слова, но голова забита совсем другим - раздвинуть пред ним ноги? - тебе не стыдно за свою неприличную формулировку, даже после того, как доктор скрасил диагноз красивыми словами, заменив непристойные выражения, на вполне себе приличные термины. - Это не о любви и страсти, мадемуазель. Это яд, который в него насильственно влили, и вы, по воле случая, стали единственным антидотом, который может спасти его. - Вы пробовали…? Доктор перебивает тебя: - Да, прежде чем прибегнуть к окончательным методам и обратиться к вам, мы, конечно, пытались помочь ему стандартными способами. Но этот токсин… - старик выдерживает небольшую паузу, потирая бороду - он слишком специфичен. Мы боролись с симптомами: кололи мощные болеутоляющие, однако - доктор опускает взгляд вниз, на тетрадь, исписанную нитеобразным беглым почерком, более ужасными и неразборчивым, чем почерк Ризли - они лишь приглушили боль, делая её терпимой, но не убирая полностью. Фоновая ноющая боль и дискомфорт всё равно оставались - мужчина медленно кивает - организм быстро привыкает, и дозу приходится увеличивать. Постепенно ты осознаёшь весь объём происходящего, с каждым названным препаратом, с каждый озвученным симптомом. Тебе самой становится дурно, не говоря уже о том, что чувствовал Ризли. «Как он сейчас?» - Кололи транквилизаторы, чтобы унять тревогу и дать ему возможность уснуть, и миорелаксанты, ненадолго расслабляющие хронически спазмированные мышцы и приостанавливающие процесс их разрушения - доктор устало выдохнул - все эти препараты давали нам лишь немного драгоценного времени, но не решали проблему в корне. Боюсь, если так продолжится, мы будем вынуждены колоть антидепрессанты и куда более мощные препараты. - Никто не пробовал, ну…? - ты замолкаешь под отрицательное покачивание седой головы. - Пробовали, мадемуазель - твоё сердце на мгновенье замирает. Почему? Ты сама не знаешь, но что-то холодное обжигает грудь, тебя окатывает нервозная тошнота - первой вызвалась секретарь Герцога, она даже войти не успела, как была выставлена за дверь, Его Светлость был агрессивен, он не желал видеть ни её, ни любую другую девушку, пытающуюся помочь. Тебя настигает спокойное облегчение, словно слой грязи смыли тёплым напором воды, но ты не думаешь о своих чувствам, ты встревожена, напряжена всем своим станом. Доктор встаёт, убирает свою тетрадь и медленно идет к выходу, оставляет тебя, шокированную, сидеть за его столом. - Вы – противоядие, мадемуазель. Без вас его ждут страдания и медленная смерть. Решать, конечно, вам. Но других вариантов у нас… у науки нет - доктор удаляется, плотно закрывая за собой дверь. «Смерть» «Медленная смерть» Ты косишься на металлическую дверь палаты и тебя накрывает леденящий ужас от мысли, что Ризли, твой Ризли, может умереть, оставить тебя одну. Но почему? Ты не знаешь, почему тебя накрывают эти мысли, эти внезапные открытия. Открытия? Ты всегда знала, что происходит, но была слишком гордой, слишком упрямой, чтобы просто признать истину. Ты считала, что, если признаться в этом, пусть даже самой себе, то он тебя отвергнет, не будет больше совместного времяпрепровождения, будь то словесные дуэли или спокойные вечера за чашкой чая. «Чёртов чай» Кто мог подлить ему эту заразу? Логично предположить, что это сделал кто-то из заключённых. Но откуда у них это вещество? И почему именно оно? Ризли всегда справедливо и равно относился и относится как к заключённым, так и к своим подчинённым, и ты никогда не видела и не слышала, чтобы кто-то открыто, или даже намёком желал ему смерти. У постоянных обитателей крепости Меропид нет доступа к поверхности, в таком случае, логично предположить, что препарат был пронесён тем, кто имеет этот доступ. И этот кто-то пользуется лояльностью у дозорных, так как попасть в тюрьму без тщательного обыска не представляется возможным даже высокопоставленным сотрудникам, и ты это знаешь, так же знаешь, как именно проходит обыск, поскольку сталкиваешься с ним каждый раз, когда спускаешься в Меропид. Ты желаешь расследовать это дело, твой мозг уже аналитически размышляет, ищет причина-следственные связи. Глухой стон прерывает твои раздумья. Размышления об этом преступлении отходят на второй план. «Что делать?» Помочь ему. Ты не хочешь его смерти, и подавно не желаешь, чтобы он страдал. «Как?» Этот вопрос крайне глуп, ведь ты прекрасно знаешь, как ему помочь, так же знаешь, что это необходимо сделать как можно скорее, чтобы прекратить его мучения. Твоя ладонь неуверенно сжимает дверную ручку, ты медлишь, не решаясь войти. Ты боишься. Чего? Того, что можешь увидеть. Ты боишься, что слишком поздно. И чем дольше ты колеблешься, тем позднее становится. В конце концов, ты собираешь всю волю в кулак и неуверенно открываешь дверь. Смесь резких запахов ударяет в нос: лекарственный, запах трав, и телесный, сладковатый запах пота. Палата в полумраке. Ты вслушиваешься, прежде чем включить основной источник света. Тишина, только глубокое, хриплое дыхание нарушает её. - Уходите - сиплый, почти рычащий голос Ризли разрывает эту тишину. Он сидит спиной к двери, его плечи опущены, стан его слегка сжат, видно, от боли. Его плечи вздымаются от учащённого сердцебиения и сбитого дыхания. Он тихо произносит твоё имя, не поворачиваясь. Ты вздрагиваешь, не от страха, нет, от шока, от этой картины, от твоего имени, в жадной мольбе слетевшем с его уст. - Мне тоже уйти? - твой голос более не привычно спокойный, не саркастичный, но обеспокоенный, и всё же игривый. Избавится от игривости, возникающей у тебя при нахождении рядом с ним, задача не из лёгких. Ризли замирает. Он медленно, не дыша, поворачивается к тебе, пружины койки тихо скрипят под его весом. Его глаза, почти животный, дикий взгляд всецело концентрируется на тебе, лишь на тебе. Он не движется, только смотрит. Ты замечаешь нездоровый румянец на его лице, вызванный, предположительно, жаром, а также пот, обильное количество пота, стекающего по мужественным чертам и слабой щетине. Тебя накрывает странное чувство, в груди щемит, болезненно трепещет, но это не жалость, никогда жалость. Это куда более сложное чувство. Гнев? Не на него. Боль? За него. Нежная глубокая обеспокоенность? Она самая. Ты чувствуешь что-то почти материнское, не простое переживание, а навязчивую, приблизительно инстинктивную потребность защитить. Излечить. Быть рядом. Помочь. Что угодно, лишь бы облегчить его страдания. - Ты… - он тяжело дышит, прерывисто, хрипло - уходи. Ты не слушаешь его вместо того, чтобы уйти, ты снимаешь с себя рабочую сумку и аккуратно ставишь её на стул, стоящий у двери. Беглым взглядом оглядываешь палату, замечаешь на столе, стоящем неподалёку от койки, миску с чистой, холодной водой и белую марлю. Ты не думаешь, руки сами тянуться, чтобы смочить её в этой воде, пока Ризли напряжённо наблюдает за каждым твоим жестом. Ты подходишь, медленно, размеренно, наблюдаешь за каждым его вздохом, анализируешь его состояние. Ризли, с глухим звуком, дёргается назад, упирается спиной в холодную стену, но не сводит с тебя взгляд, обжигающий, жадный, животный. - Уходи… уходи пока я еще… могу тебя отпустить… - его речь тормозит прерывистое дыхание, ощутимо горячее даже на расстоянии вытянутой руки. Он пытается держать себя в руках, он не желает отпускать тебя, но даёт тебе шанс уйти, тем самым обрекая себя на мучительную гибель. Ты, в свою очередь, всё ещё удивлена, нет, шокирована, причина тому неизменна – его болезнь. Кто бы мог подумать, что существуют подобные недуги? Вопреки его просьбе, твои руки тянуться к его лицу. Одна ладонь обхватывает подбородок, приподнимая мужской лик, вторая, сомкнувшая пальцами промокшую марлю, касается влажного от пота, горячего лба Герцога. Вздох. Резкий вздох. Он замирает. Ваши взгляды смыкаются в напряжённом контакте, его ладонь, мужская, горячая, ложиться на твою руку, обхватывает грубыми пальцами твое тонкое запястье, не останавливая, а лишь констатируя. Он произносит твоё имя. Снова. В напряжённой мольбе, тоном капитуляции. - Нет… не смей… - он сильнее вжимается в стену, и тебе приходится поставить колено на койку, меж его ног, с целью иметь больше доступа к его лицу. Мокрая ткань скользит с его лба к щеке, останавливаясь у его скул, и глубокий, гортанный звук разрывает последние остатки его самообладания, которое неумолимо разрушалось от каждого твоего движения, каждого жеста, каждого взгляда. От твоего присутствия. Его тяжёлая ладонь ложиться на твоё бедро, не сжимая, но удерживая, притягивая к себе, в следствии чего, по причине неудобства, тебе приходится поставить на койку и второе колено. Ризли дышит нервно, в нём борются остатки самообладания и трезвого разума, с всепоглощающей, животной потребностью. Ты замечаешь это по его взгляду, за туманной пеленой которого выражается чувство глубокой вины и нарастающий стыд за эту ситуацию, перед тобой, перед собой. Но его рука лишь сильнее сжимает твоё бедро, неумолимо, не давая более пути назад. - Прости… - что-то в его голосе сломалось, но разбилось о влажную хрипотцу. - За что? - твоё сердце норовит выскочить из груди, грудь взволнованно вздымается, но ты уже знаешь ответ. - За то, что сейчас будет. Его руки, большие и сильные прижимают тебя ближе. Ты чувствуешь его горячее, влажное дыхание на своей шее, руки крепко сжимают бёдра, требовательно, властно. Его нос упирается в изящный изгиб ключицы. Глубокий вдох и он сдавленно стонет, почти рычит в твою кожу, вдыхая долгожданный аромат. Он раз за разом повторяет «прости», но это уже не извинения в своём обычном смысле, это мольба, это мантра, и с каждым её произношением он теряет остатки рассудка. Твоя рука мягко ложиться на его затылок, прижимая ближе. Зачем? Ты не знаешь, и не хочешь об этом думать. В конце концов, ты всегда можешь успокоить себя тем, что действовала исключительно из геройских побуждений, верно? Нет, дело не только в геройстве, и ты это знаешь. Где-то внутри, в глубине твоего естества, твоя извращённая натура жаждет этого. - Волчёнок должен жить - ты произносишь это спокойно, с лёгкой улыбкой на лице. Это слово: «волчёнок», было твоим любимым шутливым обзывательством в сторону Ризли, который ненавидел это прозвище, звучащее из уст девушки, младше его, и ниже по статусу. - Не смей… - его голос срывается на рык, сильная рука хватает тебя со спины за тонкий жилет, одетый поверх блузки, и срывает его, разрывая швы на брендовой вещи. С твоих губ слетает резкое «Ах», Ризли замирает, отбрасывая остатки дорогой ткани, он впивается губами в твоё плечо, отодвигая ткань блузки – куплю… новый… Ты не злишься на него, точно не сейчас, не когда он в таком состоянии. Грубые пальцы скользят под шёлковую ткань блузки, жадно обхватывают грудь, сжимают, заставляя тебя вздрагивать, ты сдавленно выдыхаешь, робеешь от его прикосновений, и он замечает это. Не смущение от интимного касания, а девичью робость. Он на мгновенье замирает, смотря на твоё разгорячённое лицо. - Ты… - он не говорит этого, но прекрасно понимает. Твоё имя вновь исходит с его уст, прежде чем он переворачивает вас, прижимает тебя спиной к тёплой постели, нависает сверху, не убирая рук с твоих бёдер - прости… будет больно - его пальцы задирают подол твоей юбки до талии, после чего цепляются за края нижнего белья, неумолимо стаскивают его, не полностью, оставляя трусики висеть на одной из твоих ног. Это не страсть, это – потребность, необходимость, в этом акте нет места прелюдиям и изучению тел, реакций, есть место лишь самому факту происходящего, научно точному, факту еще не наступивших дефлорации, фрикций и эякуляции. Его взгляд прикован к внутренней стороне твоих бёдер, затуманенный пеленой желания. Ты слышишь щелчок пряжки ремня, звук ширинки. Твоё сердце взволновано трепещет, от волнения становится дурно. Ризли прижимается к тебе, и ты чувствуешь его напряжённый член у своего входа. - Прости… я не смогу быть нежным - его таз смещается вперед, надавливает, и ты чувствуешь сухое трение, боль. Он отстраняется - чёрт. Ты прерывисто вздыхаешь. Твоё тело не вырабатывает нужного количества природной смазки. Стресс, шок, нервозность – эти факты напрямую влияют на твой организм, не позволяя тебе стать готовой для него. Ризли немного склоняется, плюёт себе в ладонь и смазывает член. Слюны мало, но достаточно для скольжения, перекроющего сухое трение. Ты замираешь. Влажная головка его члена проезжает по твоим половым губам, касается клитора и давит на вход. Это случайное движение заставляет твоё тело отозваться и слабо выгнуть поясницу. Было приятно, не только от спонтанной стимуляции клитора, но и от психологического фактора. Сам факт этого жеста, этого подобия ласки, исходящего от него, вызывает в тебе необъяснимую волну вожделения. Ты не удивляешься этому, нет, это даже… ожидаемо? Безусловно, такая извращённая натура, расследующая убийства, после которых спокойно пьёт чай, должна таить в себе гораздо больше тайн и неожиданностей, более глубоких и интимных. Резкая боль пронзает низ живота, после чего распространяется на весь таз. Ты вскрикиваешь, зажимаешь рот ладонью, прокусывая свою кожу. Слёзы проступают на ресницах, сквозь закрытые глаза. Ризли держится, даёт тебе немного время привыкнуть, борясь с собой, но не выдерживает, и его бёдра медленно, но неумолимо задают свой ритм. Твоя спина изгибается в болезненном спазме, тело сопротивляется, сковывая его член в горячих тисках. Ты пытаешься расслабится, избавить себя хоть от толики боли, но это не представляется возможным. Твои тонкие пальцы впиваются в плечи Ризли, когда тот нависает над тобой, он не сопротивляется, не возражает, лишь прерывисто стонет тебе в шею, прислоняясь носом к изящному изгибу. Тебя возбуждает это. Его хриплые, гортанные звуки, подобные рычанию и эти стоны, полные неминуемого облегчения и животного желания. Ты рефлекторно смыкаешь ноги, между которых расположен Ризли, его левая рука обхватывает твоё бедро и настойчиво отводит ногу в сторону, его таз ударяет в тебя с новой силой, не грубой, но интенсивной, вторая его рука скользит вверх, пальцы не больно впиваются в волосы на затылке и тянут назад, открывая твою шею, делая её полностью уязвимой. Он стонет в твою разгорячённую плоть, покусывает нежную кожу, грубо прижимается губами, в подобии поцелуя. Поцелуя. Он срывается, тянет твою голову обратно и жадно впивается в твои влажные уста в ненасытном поцелуе, в то время как его бёдра вдалбливают тебя в койку. Ты стонешь, громко, протяжно, сдавленно сквозь поцелуй, отвечаешь на него неумело, почти с детской робостью, так контрастирующей с этим актом насилия. Насилия? Разве ты против этого? Нет. Ты жаждешь его так же неистово дико, как он тебя имеет, даже сквозь боль, даже сквозь сопротивление твоего тела. Но сопротивление спадает, любая крепость падёт от осады, вопрос только в том, когда? Твоя крепость начала рассыпаться по камушкам, сменяя острую боль на неумолимое растяжение, ощущение наполненности и глубокого проникновения, всё ещё не лишённого боли, но вызывающего приятную тяжесть и покалывания. Психологический фактор, как нельзя кстати, напрямую влияет на твои ощущения, и сейчас этот фактор делает тебя влажной. Толчки становятся приятнее, член больше не трётся, он скользит, фрикции вызывают хлюпающие звуки в месте вашего соединения, и этот непристойный звук заводит не только трахающего тебя Ризли, но и тебя саму. Возможно, тебе будет стыдно, подобные мысли начинают мелькать вперемешку с похабными, откровенными, но ты отдаёшь предпочтение грязным, извращённым желаниям. Сейчас не время думать о будущем, не время думать о последствиях. Есть только ты, есть только он, и этот странный, но биологически верный акт соединения. Ты смотришь не него, дрожащего, имеющего тебя в самом откровенном смысле этого слова, его волосы взъерошены, линия спины хищно изогнута над тобой, мощная грудная клетка прижата к твоей, его мускулистая рука ложится на твоё колено, плавно скользит к лодыжке, сжимает её, не причиняет ни боли, ни дискомфорта. Ты извиваешься под ним, неприлично податливо, напрочь забываешь об обстоятельствах, о боли, отошедшей на второй план. Твои пальцы впиваются в его влажные от пота волосы, сжимают, когда толчки становятся быстрее, грубее. Он рычит, цепляется зубами за тонкую кожу твоей шеи, его, почти скулящие стоны, полные нефильтрованного удовольствия, сливаются в унисон с твоими, громкими, прерывистыми, смесью отрадного блаженства и фоновой боли. Рука Ризли смещается вверх, к бедру, грубо сжимает, болезненно впивается пальцами, окончательно теряет контроль, его таз более не соблюдает свой прежний ритм, движения хаотичные, глубокие, требовательные, нацеленные лишь на скорейшее достижение эякуляции. Его член, в очередном глубоком толчке ударяет в шейку матки, ты вскрикиваешь от неожиданного давящего ощущения, что-то внутри приятно покалывает, давит, и ты хочешь ощутить это снова. Ты жаждешь этого. Ты отдаёшь всю себя. Ты принимаешь его. жадно и абсолютно похабно, во всём своём совершенстве. Сжатый стон, приглушённый твоей кожей, разносится по палате, он на мгновенье замирает глубоко внутри, ты чувствуешь слабую пульсацию и неизвестное тебе ранее тепло, заполняющее до краёв. Он накрывает тебя, прижимает к койке всем весом, его дрожащий таз делает несколько сбитых фрикций, он не спешит выходить из тебя, не сейчас, когда он так чувствителен, когда он наслаждается твоей тесной влагой. Твоя грудь тяжело вздымается, от его веса, от адреналина, от секса. Ризли неохотно выходит, обмякает, лёжа на тебе, его дыхание всё еще сбитое, направленное в твою шею. Ты лежишь под ним, совершенно разбитая, не в худшем смысле этого слова. Твой мозг постепенно включается в работу, ты думаешь о произошедшем, с облегчением понимаешь, что он тогда прогонял тебя не со зла, и вспоминаешь, как он пил тот чай. Чай. Ты намереваешься расследовать это дело. Найти каждого причастного к этому преступлению ублюдка и разрушить их жизнь так, как только сможешь это сделать. Как? Как минимум поставить под плаху закона. Ты чувствуешь, как его мышцы расслабляются, дыхание выравнивается. Тихое сопение Ризли становится единственным звуком в этом комнате. Единственно важным. «Он спит» Ты довольна этому факту, но не знаешь, что тебе делать дальше, как вылезти и уйти. Уходить ли? Остаться? Благо, за тебя это решает сам Герцог, он смещается на бок, освобождает тебя от своего веса. Ты поспешно встаёшь, одеваешься, с грустью смотришь на испорченный жилет, переводишь взгляд на Ризли. Твои руки тянутся к одеялу, намереваясь поправить его, в глаза бросается алое пятно на простынях, неоспоримый факт твоей дефлорации, замираешь, твои гениталии пробирает слабое жжение, а на щеках проступает едва уловимый румянец. Кажется, ты только сейчас начинаешь понимать, что произошло, твой аналитически сложенный ум уже не бегло оценивает информацию, а тщательно пережёвывает её, проецируя в голове каждый момент, каждый стон, каждое движение. Голова трезва и освобождена от жадной похоти, от этого тебя пробирает жар, девичья стыдливость. Девичья? Больше нет. Ты оставляешь бумаги на столе и поспешно покидаешь палату. На выходе ты сталкиваешься с доктором. «Он всё слышал. Он был за дверью.» Старик улыбается и одобрительно кивает. Ты окончательно разбита. Смущённо отводишь взгляд и быстро ретируешься, понимая, что не хочешь, чтобы этот мужчина еще раз тебя видел, особенно после того, как обнаружит кровь на простынях. Чёрные волосы молодой девушки растрёпаны, от некогда безупречной укладки не осталось ни следа, ни намёка. Тушь стекает по её бледному лицу, зелёные глаза, полные страха и ненависти направлены на тебя. Она дрожит, её уже дважды стошнило в порыве истерики, пока ты добивалась правды. - Я… я просто хотела, чтобы он… - мерзкий фальцет пробирает тебя до дрожи, пока секретарь пищит свои жалкие оправдания - чтобы он обратил на меня внимание… на меня! Слышишь?! Ты выслушиваешь её нытьё с холодным бесстрастием на лице. Ты при должности, ты на работе, и на этой работе нет места мести, ты обязана быть безупречно объективной, до тошноты правильной в следовании рабочего регламента. Импульсивность обвиняемой тебе только на руку, это значит, что она сопротивлялась при задержании, что сама упала, пока ты вела её на допрос, а потом упала, сама, естественно, на пути к петле правосудия. Она призналась во всём, в том, что подлила в чай Герцога то злосчастное вещество, призналась, где приобрела его, а также сдала с потрохами всех причастных к этому преступлению, начиная с торговца запрещёнными веществами, заканчивая обитателями крепости Меропид, заключёнными и надзирателями. «Ещё одно завершённое дело в копилку»