Kagemura

«Сатору, в последние недели я видел один и тот же сон. Город, которого нет на картах. Там всегда туманно, будто воздух не принадлежит этому миру, и я иду по улице, которую когда-то знал, но она упорно не вспоминается. Я думал, что давно перестал бояться одиночества, но в этом городе оно почти живое.

И всё равно я возвращаюсь туда — раз за разом, даже во сне. Как будто там есть что-то, что я должен увидеть, если хочу разобраться в себе. Ты бы рассмеялся и сказал, что я снова слишком много думаю. Ты всегда говорил это так легко, как будто всё на свете можно раскидать по полкам и оставить только то, что не давит на сердце.

Сатору, я не уверен, что заслужил это. Я видел, как ты смотришь на меня в последние месяцы, словно пытаешься понять, в какой момент я начал отдаляться. Я тоже не знаю. Иногда мне кажется, что я исчезаю не потому, что хочу, а потому, что иначе не могу. И всё, что я могу попросить у тебя это не искать в себе вину там, где её нет.

Если ты читаешь это письмо значит я уже ушёл. Причина не так важна, можешь думать, что я ушел на поиски себя. И я не прошу тебя идти за мной. Я не прошу помнить или прощать. Просто знай: даже если этот путь приведёт меня туда, откуда не возвращаются, каждая дорога, что вела к тебе, была правильной. Я бы выбрал её снова.

Если однажды туман окутывает и твоё утро не бойся. Это не наказание и не прощание. Это просто город, который забирает тех, кто слишком долго жил на разломе. Вопрос времени в том, когда Кагэяма охватит всю Японию, а затем и весь мир. Но я всё ещё надеюсь, что однажды ты увидишь меня там хотя бы во сне.»

Город Кагэмура стоял в горной котловине, где рассвет всегда запаздывал, зато являл собой зрелище более прекрасное, чем в окрестных землях. Туман там сползал по склонам так густо, словно сам воздух противился рассеяться. Существовал ли этот город вообще? Неизвестно, да и если существовал, то никто и никогда оттуда не возвращался.. По старинным местным поверьям, это место прозывали «ямой для теней» — не в смысле тьмы, а в том особом значении слова «тень», которым японцы иногда обозначают то, что существует рядом, но не принадлежит миру живых. Когда-то Кагэмура была тихим поселением эпохи Сёва: полуразрушенные деревянные дома, чайные лавки, скромная почтовая контора, школа, построенная в начале пятидесятых, и старая клиника, где врач принимал без выходных, потому что пациенты шли в любое время суток. Пейзаж изменился за три дня. Сначала из Кагэмуры начали поступать сбивчивые сообщения о странном тумане, который не рассеивается ни на рассвете, ни в полдень, ни к вечеру. Он казался плотнее обычного, будто пропитан мельчайшей пылью. Местные жители жаловались на першение в горле и слабость, списывая всё на сезонные перемены. Но уже к концу первого дня проявились признаки, которые нельзя было объяснить простым недомоганием: люди забывали собственные имена, путали соседей, выдавали фразы, словно заученные где-то наугад, будто чужой голос говорил их устами, а тела больше не принадлежали им. На второй день всё стало намного хуже. Ученики школы обнаружили учительницу в классе: она сидела неподвижно, глядя в никуда, и повторяла, как мантру, одну и ту же бессмысленную фразу. Ходят слухи, что в тот день она убила всех учеников, что пришли к ней. На улице мужчина, возвращавшийся из магазина, внезапно остановился на перекрёстке и закричал, что видит свою умершую сестру в школьной форме, хотя вокруг не было ни души. Вскоре в клинику привезли двоих подростков с резким скачком температуры, судорогами и потерей ориентации. Врач, единственный на весь город, попытался оказать им помощь, но вскоре и сам потерял сознание, упав прямо в коридоре, а после его нашли полусъеденным его же пациентами. К вечеру второго дня туман начал источать слабый металлический запах. Связь с городом прерывалась с перебоями, но последнее сообщение, отправленное с почтового терминала, содержало лишь одну фразу: «Люди здесь видят то, чего не может быть». На третий день Кагэмура замолчала. Когда первые группы экстренных служб попытались добраться до посёлка по северной дороге, их остановил необычайно плотный туман. Сопровождавшие их специалисты отметили в воздухе высокий уровень токсичных веществ, природу которых установить не удалось. В течение следующих часов туман сгущался, а попытки связаться с кем-либо внутри города наталкивались на тишину. Ситуация стремительно вышла за рамки обычной чрезвычайной меры. Правительство, опасаясь распространения неизвестного вируса или нейротоксина, приказало закрыть все подступы к горному району. Были введены временные блокпосты, а по периметру Кагэмуры разместили химические бригады. Специалисты утверждали, что любая попытка проникнуть в заражённую зону смертельно опасна: замеры показывали, что туман содержит частицы, влияющие на центральную нервную систему, вызывая галлюцинации, расстройства речи и разрушение кратковременной памяти. К вечеру того же дня было принято решение, о котором впоследствии не сохранилось ни одного официального подтверждения. По закрытым каналам прошёл приказ: в центре Кагэмуры необходимо провести точечный подземный взрыв, чтобы уничтожить источник распространения токсина, если он действительно имеет биологическую или химическую природу. Операция была проведена под покровом ночи. Жители окрестных деревень слышали глухой удар, после которого земля словно вздохнула, а туман медленно поднялся ввысь, но не исчез. Наутро Кагэмура перестала существовать на картах. В официальном отчёте, опубликованном позднее, утверждалось, что на город сошёл масштабный оползень, полностью уничтоживший инфраструктуру. Данные о жертвах не разглашались, а место объявили закрытым якобы в целях экологической безопасности. Все спутниковые снимки, сделанные после инцидента, были скрыты или искажены, а дорога, ведущая к посёлку, исчезла из цифровых навигаторов, словно её никогда и не было. Но ходили иные слухи. Говорили, что Кагэмура стоит и по сей день, а инфраструктура цела, словно ничего и не случилось. Говорили, что в храм до сих пор кто-то ходит. Говорили, что из белой мглы доносится детский смех, переходящий в плач. Говорили, что туман там не исчез, а стал лишь опаснее. Говорили, что некоторые жители не умерли, а остались там, в тумане. Впрочем, всё это были лишь слухи. В конце концов, никто из тех, кто решался отправиться в Кагэмуру, не возвращался. И хотя все официальные сведения были уничтожены, память о Кагэмуре жила в слухах, легендах и страхе, с которым пожилые люди обходили стороной упоминание о старой дороге, ведущей в горы. *** Перерыв у Сёко длился двадцать минут, но её можно было найти у бокового входа в морг уже через десять: она стояла под навесом, слегка сутулясь, с сигаретой в пальцах, как будто это была не дурная привычка, а единственный способ удержать себя от окончательного распада. Дым поднимался тонкой, почти прозрачной струйкой, растворяясь в холодном воздухе утра. Годжо остановился в пяти шагах от неё, не решаясь вторгнуться в пространство, которое она создавала вокруг себя. Не то чтобы мрачное, нет, скорее слишком измученное и усталое, чтобы входить туда непринуждённо. — Опоздал. — констатировала Сёко, даже не взглянув на него. — Это был стилизованный проход, — возразил Годжо с той лёгкостью, которую он включал почти автоматически. Он поднял руку, демонстрируя бумажный стаканчик с кофе. — Я принёс компенсацию за долгое ожидание, можешь не благодарить меня за моё великодушие. Сёко фыркнула. Этот звук сложно было принять за смех, но это была хоть какая-то человеческая реакция — в последнее время от неё это было редкостью. — Взятка принята, — сказала она и забрала кофе. — Особенно сегодня. — Третья сигарета? — спросил он, кивнув на пачку в её руке. — Надеюсь, что только третья, — ответила Сёко. — Считать уже перестала. Казалось, она шутила, но пальцы выдавали напряжение: движения были чуть резче обычного. — Ты тоже не в лучшем состоянии, — добавила она, глядя на него. — Сатору… со мной необязательно улыбаться и отмалчиваться. Если хочешь поговорить, просто говори. Он опустил взгляд. Внешне всё такой же расслабленный: лёгкая поза, руки в карманах, улыбка. — Я в норме. — произнёс он быстро. — Как знаешь, — спокойно ответила Сёко. — Хотя я бы так не сказала. Мне тоже тяжело, если честно, и поговорить об этом не с кем. Он не ответил — и это было самым громким ответом. Сёко сделала затяжку, выпустила дым в сторону. Её голос был ровным, не укоряющим, а наоборот, тёплым, но бесконечно усталым. — Кажется, прошла неделя, — сказала она. — Ровно неделя, да? Годжо кивнул, и оба замолчали. Между ними повисла та пауза, которая возникает только между людьми, чья боль совпадает по форме, даже если говорить о ней не хочется. — Он… — Годжо попытался подобрать слова. — Я думал, что Гето просто устал и это пройдёт. Хотя нет, правильнее, наверное, сказать, что я в принципе об этом не думал. — Я понимаю, — тихо сказала Сёко. — Всё произошло слишком странно. Она держала сигарету между пальцами так аккуратно, будто боялась обжечься. — Он стал тише. Но мы оба решили, что это не повод для тревоги. Он же Сугуру, верно? Он всегда собран. Всегда всё держал при себе. — Да, — ответил Годжо. — Всегда. Сёко кивнула, и в её словах не было обвинения — только признание собственной вины, такой же тяжёлой. — Как бы там ни было, ты не обязан был всё замечать, — она чуть отвела взгляд, словно раздумывая, уместны ли её слова вообще. — Я ведь тоже не заметила. Я тоже была рядом с ним и… Она сжала губы, словно не позволяя себе сказать что-то лишнее, затем предложила: — Я думала, что он просто переживает очередной сложный период. А потом он исчез. И всё, что нам остаётся — собирать крохи его последнего месяца. Годжо поднял на неё взгляд. В нём было то, что он обычно не показывал ни друзьям, ни коллегам — никому. Пожалуй, только вдвоём они могли говорить об этом. — Он ведь правда… мог поехать туда? — спросил он внезапно. — В Кагэмуру. Секо молча кивнула, подтверждая самый мрачный страх. — Он слишком глубоко зарылся в её историю. Последние пару недель был сам не свой. Не то чтобы "опасно", скорее… словно что-то искал. Что-то жизненно важное или кого-то. — Он действительно такой, — Годжо усмехнулся, в уголках губ затаилась печаль. — Если что-то зацепило хватал мертвой хваткой. Но что могло связать его с этим местом? — Да, — отозвалась Секо. — Поэтому… Она встретилась с его взглядом, прямо и пронзительно. — Поэтому ты, скорее всего, прав: если он исчез, то сделал это осознанно. И если он уехал туда… возможно, хотел, чтобы никто не последовал за ним. Ты ведь собираешься туда, да? Годжо на миг застыл, пораженный проницательностью Секо. Он и словом не обмолвился о своем плане, о желании найти Сугуру Гето, но она уже всё знала, словно читала насквозь. — С чего ты взяла? — попытался он отшутиться, натянув улыбку. — Неужели я настолько предсказуем? — Мы знакомы целую вечность, — напомнила она, с едва заметной грустью в голосе. — Конечно, я догадываюсь, на что ты способен. — Но я все равно пойду. — Я знаю, — ответила она. — И, честно говоря, будь на твоем месте кто-то другой — я бы отмахнулась. Сказала бы, что это безумие, что это бессмысленно. Но ты… ты действительно способен его найти. Впервые за неделю в глазах Годжо вспыхнул искренний, теплый свет. Он улыбнулся по-настоящему. — Ты права, Секо. — Послушай, — она нервно заправила прядь волос за ухо. — Если поедешь… пообещай мне вернуться. Не исчезай так же, как он. — Обещаю. Секо почти незаметно кивнула, как человек, которому это обещание необходимо больше, чем она когда-либо сможет признать. Хотя они оба наверняка понимали, что слова не стоят абсолютно ничего. — Ладно, — наконец сказала Секо и резко затушила сигарету в пепельнице. — Мне пора. Еще пять минут в курилке, и начальник решит, что я тут прописалась. Она уже повернулась, чтобы уйти, но Годжо окликнул ее: — А я думал, ты уже давно тут обитаешь. Бессменная королева задымленного уголка. Секо фыркнула, в ее глазах мелькнула искорка смеха. — И не пытайся снова меня разговорить, — предостерегающе ткнула она пальцем ему в грудь. — В следующий раз никаких глупых разговоров в перерывах от работы. — Глупых? — Годжо притворно возмутился. — То есть я тут кофе тебе ношу, пытаюсь развеять твою унылую реальность… — Мою что? — Секо скрестила руки на груди, брови ее вопросительно взметнулись вверх. — Унылую! — повторил Годжо, с вызовом глядя ей в глаза. — Ну серьезно, Секо, работа с мертвецами, конечно, круто и, возможно, даже интересно, но они же молчат. Должна же быть у тебя хоть какая-то эмоциональная подпитка в жизни. Вот я и прихожу. — Да уж, подпитка, — пробормотала она, покачав головой. — Мертвецам с тобой, наверное, было бы весело. Ты бы за всех говорил. — Ещё как! Она посмотрела на него с нескрываемым желанием сказать «ты идиот», но в уголках ее глаз снова появилась легкая мягкость. Не облегчение, а скорее благодарность за то, что он умеет перевести тему и избавить их обоих от необходимости говорить о том, что гложет душу. Напряжение, как тонкий лед, постепенно таяло. — Ладно, — сказала она, одергивая белый халат. — Мне и правда пора. Работа не ждет. — Конечно-конечно, беги к своим молчаливым друзьям, — отозвался он. — Передай им, что я скоро загляну. — Эй, хватит шутить про свою смерть! Воцарилась короткая пауза, повисшая в воздухе. — И… если что-то решишь с поездкой… знай, что я здесь. Я могла бы поехать с тобой, в конце концов Гето и мой друг тоже. — Знаю. Секо кивнула, будто это был единственный способ сдержать дрожь в голосе, и скрылась за тяжелой металлической дверью, возвращаясь на работу. Оставшись один, Годжо засунул руки в карманы, поднял голову к свинцовому небу и впервые за долгое время ощутил тишину, которая не давит, а скорее успокаивает. Решение, принятое после разговора с Секо, казалось единственно верным, словно с плеч свалился непосильный груз. Телефон в кармане завибрировал, как назло, выбрав момент, когда он позволил себе немного расслабиться. — Ну давай, — пробормотал он, доставая аппарат. — Надеюсь, это лотерея или хотя бы доставка еды. На экране высветился номер заместителя директора школы, где он работал учителем. Он скривился, понимая, что это точно может подождать, но все же ответил на вызов. — Сатору? — раздался раздраженный голос. — У нас вопрос! Ты снова берешь отпуск? Это уже— — Конечно, беру, — перебил Годжо самым беззаботным тоном, на какой только был способен. — Вы же не хотите лицезреть мое прекрасное лицо слишком часто. Ученики волнуются, конкуренты нервничают, директор исходит жгучей завистью… — Сатору! — Да-да, я в порядке, — ответил он. — Просто жизненно необходима творческая перезагрузка. Обещаю вернуться еще более незаменимым, чем был. — Ты и так незаменимый. Именно поэтому тебе нельзя— Годжо просто нажал кнопку «отбой». — Я знаю, — сказал он уже в пустоту, обращаясь к замолкшему телефону. — Есть кое-кто незаменимый для меня… именно поэтому я ухожу. Он убрал телефон в карман и глубоко вдохнул. Впервые за неделю его решение не казалось безумием, а скорее неизбежным и абсолютно верным. Сугуру ушел в Кагэмуру, а значит, шанс его найти все еще есть. Где-то в стороне от привычного мира, на границе между забытым городом и тем, что от него осталось. Существовал ли этот город вообще? Сатору никогда там не был и не знал, как искать его. Интересно, что же тогда Гето отправился туда искать? И почему ничего не сказал? Впрочем, чем больше об этом думаешь, тем сильнее запутываешься. Сатору выехал рано утром, когда город еще не успел окончательно проснуться, а улицы были наполнены серым светом и пронизывающим холодом. Он заранее подготовил машину: проверил давление в шинах, сложил в багажник всё необходимое — аптечку, фонари, карты старых префектур, старый компас, воду, термос с горячим чаем, зарядные устройства и толстую папку с распечатками той самой информации, что Гето собирал по крупицам о Кагэмуре. В конце концов Годжо даже успел увидеться напоследок с Секо и был немного удивлен, когда та сразу поняла его намерения отправиться вслед за Гето. Бумаги он перебирал почти всю ночь, и хотя взгляд давно просил отдыха, рука не закрывала папку. В этих листах была последняя нить, которую оставил ему Сугуру. Кагэмура — единственное название, которое настойчиво всплывало между строк. Город-призрак. Город, о котором не говорили вслух. Город, который исчез, будто его никогда и не существовало. Сатору завел двигатель, и низкое гудение моментально разорвало утреннюю тишину. Он всегда любил начало дороги — это чувство движения, когда всё еще впереди. Но сегодня мысли не складывались в стройный ряд. Они путались, ускользали, потом грубо возвращались назад, будто пытались уговорить его остаться. На светофоре его вдруг пронзила мысль о Мегуми. Это пришло внезапно, как неспокойная волна, которая медленно поднимается из глубины под ребрами. Мальчишка, который, возможно, прямо сейчас завтракает, ворчит на школу и думает, что Сатору снова опоздает на работу. Мальчишка, которому Сатору стал кем-то вроде старшего брата… или тем, кто должен был заменить семью, даже когда он сам этого не желал признавать. Он ведь расстроится, если Годжо просто исчезнет. Эта мысль давила тяжелым грузом. Не настолько, чтобы заглушить мотор и развернуться, но достаточно, чтобы заставить его крепче сжать руль. «Мегуми справится, — твердил Годжо себе, будто разубеждая кого-то, кто спорил в его голове. — Я всё спланировал, даже если я исчезну, он не останется один.» Он сделал всё правильно. Сожалеть было не о чем. Но от тягостного ощущения предательства внутри это не спасало. Как будто он уезжал, оставляя мальчика, который и так слишком много потерял. Светофор загорелся зеленым. Сатору надавил на педаль газа. Дорога на север уходила длинными серыми лентами между невысоких холмов, где одинокие деревья стояли скованные зимним холодом. Отдаляясь от города, он невольно ловил себя на том, что воздух здесь другой — будто чище, как и положено местам, где не живут люди, но гораздо холоднее. Легкая дымка тумана, едва заметная вдали, становилась все плотнее. Навигатор упрямо показывал только прямую дорогу, словно игнорируя все окрестности. Ни одного упоминания о Кагэмуре, как и следовало ожидать. Сатору ориентировался по старым картам и пометкам в блокноте Сугуру: место, где когда-то располагался въезд в город, отмечено тонким карандашным штрихом — неточным, будто поставленным наугад, но при этом являвшимся единственной зацепкой. — Мог бы рисовать и почетче, — пробормотал Сатору, переключая передачу. — Не думал, что мне придется осваивать профессию картографа после тебя. Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла натянутой и исчезла быстрее, чем появилась. Около полудня дорога заметно опустела. Редкие машины попадались все реже и реже, словно чем дальше он ехал, тем меньше людей вообще хотели находиться в этой глуши. Лес становился все гуще, воздух еще чище и холоднее. Казалось, сама природа предостерегала: ты уходишь из привычного тебе мира, и еще не поздно повернуть назад. К трем часам дня он добрался до места, где, согласно старым схемам, должен был находиться указатель на Кагэмуру. На трассе не было ничего — ни дорожного знака, ни развилки. Только ровная полоса асфальта, уходящая в сероватую пелену тумана. Сатору остановил машину на обочине, выключил радио, открыл карту и сверился. Точка совпадала, но дороги не было. Он вышел из машины, огляделся внимательно. — Ну и где искать? — тихо спросил он, обращаясь в пустоту. — Сугуру… куда ты свернул? Туман и вправду был очень густым, но вопреки всем мрачным слухам выглядел вполне обыденно. Однако на мгновение, в самой глубине серой пелены, едва заметно, как мираж, мелькнул силуэт дороги, словно туман просто скрывал ее очертания. Сатору замер. Это было нелогично, почти невозможно в обычном мире… Но он не собирался поворачивать назад. Он вернулся в машину, плавно развернулся, направляя ее прямо в ту сторону, где замаячила внезапно появившаяся дорога. Туман стал еще плотнее, но колеса уверенно тронулись с места. Примерно через три метра он почувствовал, что даже асфальт под колесами стал другим. Сатору ощутил легкое головокружение, которое мог бы и вовсе не заметить, но когда связь с внешним миром в телефоне пропала окончательно, он уже не мог игнорировать явные неудобства. Туман рассеивался постепенно, и в конечном итоге ехать стало проще. И лишь когда его машина выехала из последнего плотного облака, перед ним предстала узкая арка из переплетенных ветвей деревьев, а рядом с обочиной стояла металлическая табличка, потускневшая от времени, словно она была частью этого пейзажа многие десятилетия. На табличке белыми, выцветшими от времени буквами значилось — Кагэмура, и в этой будничной надписи таилось что-то чудовищно неправильное. Город, официально стёртый с лица земли, восстал из пепла, словно насмехаясь над попытками предать его забвению. Сатору заглушил двигатель, и тишина обрушилась на него. Выйдя из машины, он ощутил, как хлопок дверцы оглушительно режет эту мертвую тишину. Он сделал несколько шагов, оглядывая застывшее пространство: ровные ряды домов, безупречные фасады, целые окна, тихие улицы, уходящие в никуда, и неподвижный воздух, в котором не чувствовалось ни дуновения ветра, ни тепла, ни холода. Здесь всё было слишком нетронутым, целым для места, пережившего катастрофу. Не разрушено, не выжжено, не заброшено — скорее, мумифицировано. Кагэмура замерла в одном, навеки задержанном вдохе, который так и не перешёл в выдох. Сатору это претило. Он ненавидел эту тишину, окружающую его. В ней собственные мысли превращались в навязчивый колокольный звон. Опасность — вот что ему было понятно: врага можно увидеть, обдумать, столкнуться с ним лицом к лицу. Но эта мертвая тишина, в которой отражалось все то, что он изо всех сил пытался не произносить вслух, пугала его больше любой прямой угрозы. Здесь, на границе Кагэмуры, тишина казалась живым существом, которое давит на плечи с первых же секунд. Лёгкий озноб пробежал по спине. Он затаил дыхание, прислушиваясь, но в ответ лишь мёртвая пустота. Ни шелеста листвы, ни щебета птиц, ни отдалённого гула трассы, который обычно можно было различить даже в самой глуши. Абсолютная, могильная тишина. «Лучше бы меня встретила какая-нибудь засада, — раздражённо подумал он. — С опасностью хотя бы понятно, что делать». Но пока его ждал только город, который манил внутрь себя, как бездонная пропасть. Сатору вернулся к машине, открыл багажник и, не торопясь, методично проверил содержимое заранее собранного рюкзака. Его движения были уверенными — движения человека, который знает, что впереди его ждёт неизвестность, и что с неизвестностью лучше не заигрывать. Убедившись, что ничего не забыл, Сатору закинул рюкзак на плечо, захлопнул багажник и снова посмотрел на город. И только теперь заметил крышу храма, возвышающуюся над остальными зданиями. Храм высился в самом центре улицы, и в его доминирующем положении было что-то манящее, словно он не просто стоял в Кагэмуре, а наблюдал за ней, ждал. Сатору сразу понял, что это первое место, куда он должен пойти, не потому, что хотел, а потому что внутренний голос — безошибочное чутьё, которое его никогда не подводило — настойчиво указывал путь именно туда. Он шагнул вперёд. С каждым шагом эхо его шагов затихало быстрее, чем успевало разлететься, словно город поглощал их, стирая следы присутствия живого человека. Но Сатору продолжал двигаться ровным, уверенным шагом, не ускоряя и не замедляя темп, потому что, если Сугуру действительно здесь был, если он оставил хоть малейший след, то этот след нужно начать искать как можно скорее. И Сатору, не отпуская рюкзак и не оглядываясь, направился прямо к храму. Дорога к храму вилась меж домов, застывших в безмолвии. Чем ближе подходил Сатору, тем отчётливее ощущал: храм кажется ему знакомым, хотя в таких местах он никогда не был. Быть может, то лишь игра воображения, рождённая невесть откуда взявшимся чувством. Крыша храма была покрыта серой черепицей, потемневшей от времени, но не разрушенной. Деревянные балки почти чёрные, высушенные и треснувшие, но всё ещё прочные. Ступени перед входом были стертыми, будто их когда-то касались тысячи ног, хотя сейчас вокруг не было даже следов животных. Сатору поднялся по ступеням. Рука сама собой легла на гладкие, отполированные перила. Он замер перед тории, низкими вратами, на перекладине которых едва проступали древние, почти стёртые иероглифы. Он провёл пальцами по ним, наклоняясь, чтобы различить смысл. «Тень зовёт тень. Свет закрывает врата». Сатору вскинул бровь. — Ну, прекрасно, — пробормотал он вполголоса. — Похоже на цитату сектантов. Он шагнул за тории и тут же ощутил лёгкое сопротивление, словно некая сила мягко, но настойчиво упиралась ему в грудь, не стремясь остановить, но притормозить. Он поднял взгляд на двери храма. Закрытые. Казалось бы, обычное дерево, старые металлические петли, но в них чувствовалось нечто большее. На створках виднелись тонкие линии, словно вырезанные копьём, переплетённые в символ, который легко принять за орнамент, если не вглядываться. Но Сатору смотрел внимательно. Это была не просто вязь, а какая-то схема. Он пригляделся, шагнул ближе. На внутренней стороне дверей, едва заметно, была выгравирована вторая цитата: «Тот, кто не имеет тени, не войдёт». Сатору громко фыркнул. — Серьёзно? Неужели это и впрямь был храм сектантов? «Тень зовёт тень», «тот, кто без тени, не войдёт»… — Да что это, город должны были уничтожить, а не превратить в японскую версию квест-комнаты! Он развернулся, чтобы оценить освещение. Солнце почти не пробивалось сквозь лёгкую дымку, и оттого тень от его тела ложилась слабо, но вполне отчётливо. Тень есть. Отлично. Значит, условие выполнено, так? Он сложил руки на груди. Ну давай, Кагэмура, удиви меня ещё немного. Сатору толкнул дверь, но она не сдвинулась. Ни на миллиметр. Он снова взглянул на гравировку. «Тот, кто не имеет тени, не войдёт. Свет закрывает врата. Тень зовёт тень». Минуту он стоял, размышляя, потом понял. — Ах, вот ты о чём… — усмехнулся он, доставая из рюкзака фонарик. — «Свет закрывает врата». То есть всё наоборот, да? Типичный древний стиль: скажем прямо, чтобы никто не понял. Он включил фонарь и поднёс его к двери, направив луч света прямо на гравировку. Тонкие линии будто отреагировали на свет, проявив ещё один, скрытый слой рисунка. Те «орнаменты», что прежде казались хаотичными, внезапно сложились в круг, вписанный в квадрат, а в центре обнаружилось отверстие-ключ, напоминающее старые храмовые механизмы. В это отверстие можно было вставить… Что? Сатору задумчиво покрутил фонарик в руке. И тут вспомнил. В записях Сугуру, в последней папке, найденной на его столе, была фотография этого же символа, но в другом варианте. И рядом рисунок небольшого каменного диска. Откуда Сугуру мог знать такие подробности об этом месте? Годжо медленно сунул руку в карман рюкзака и достал маленький, гладкий каменный кругляш — амулет, который Сугуру носил будто безделушку, но почему-то положил в коробку с исследовательскими материалами. «Ты серьёзно думал, что я не замечу, да? — подумал Сатору, глядя на амулет. — Хотел, чтобы я пришёл сюда… или, наоборот, чтобы не приходил? Зачем ты оставил всё это у себя дома?» Он вставил диск в углубление. Щелчок был мягким, но отчётливым. Сатору толкнул дверь храма, и ворота легко поддались. В храме его встретила мёртвая тишина, такая же, как и снаружи, ничего удивительного. Внутри оказалось темнее, чем он ожидал. Когда Сатору переступил порог, глаза несколько секунд привыкали к полумраку, и за это время он успел уловить запах, который невозможно было спутать: сладковатый, тягучий, как если бы кровь когда-то давно пролилась здесь в большом количестве, впиталась в доски, успела высохнуть, но всё же продолжала напоминать о себе, стоило кому-то нарушить тишину своими шагами. Храм был построен в классическом стиле позднего Хэйан: высокие балки, расписанные тусклыми красками, сохранившимися лишь частично; деревянный пол, почерневший от времени; узкие полосы света, пробивающиеся сквозь щели в стенах, — казалось, храм не разрушили, а просто забыли закрыть ставни где-то в XI веке. В углу стояли подушки для молитв, выцветшие, но не сгнившие, уложенные ровно, словно кто-то до сих пор приходит сюда ежедневно, садится и складывает ладони перед сутрой. На центральном алтаре висел изображённый ёкай: огромная фигура, нечто среднее между они и фольклорным гасадокуро, но слишком абстрактная, чтобы отнести её к чёткой легенде; возможно, художник писал её в период смуты Гэмпэй, когда, согласно хроникам, люди верили, что души погибших воинов превращаются в чудовищ, бродящих возле храмов и заброшенных дорог. Рисунок был прорезан тремя длинными царапинами, словно кто-то или что-то ударило по нему когтями, а под рамой темнело старое пятно, которое могло быть чем угодно, но очень напоминало кровь. Сатору шагнул ближе, и чтобы разрядить напряжение, в голове пронеслась мысль: «Если я сейчас всё это сниму на телефон и выложу, то все поймут, что город не уничтожен. Отличный туристический аттракцион. Приезжайте посмотреть на древнюю Японию, и бонусом получите хоррор в реальном времени». Он действительно достал телефон, сделал пару фотографий — тёмные, зернистые, но достаточно чёткие, чтобы различить следы и рисунок. Свет камеры выхватил из мрака небольшой деревянный ящик, прислонённый к алтарю. Крышка была чуть приоткрыта, а поверх неё лежал сложенный вдвое листок бумаги, будто оставленный здесь совсем недавно. Он наклонился, протягивая руку к записке. Но в ту же секунду что-то рванулось сбоку быстро и резко, словно из-под пола вылетело, и Сатору успел только бросить взгляд в ту сторону, прежде чем существо ударило его в бок, заставляя сделать шаг назад. Оно было ростом примерно с человека, но скособоченное, с вывернутыми суставами, так что руки свисали почти до пола; кожа напоминала высохшую бумагу, серую и потрескавшуюся, на которой проступали бугры мышц, словно мышцы росли под кожей хаотично и болезненно. Там, где должны были быть глаза, были пустые тёмные впадины, однако он ощущал, что оно видит его — слишком уверенно оно двигалось и точно реагировало. Челюсть была раскрыта шире, чем позволяла бы анатомия человека, а вместо зубов торчали неровные, будто расплавленные костяные обломки. Монстр бросился на него снова, и Сатору, хоть и не привык к подобным встречам в реальности, сработал мгновенно — вес тела перенёс вперёд, ударил прямой вправо, целясь в голову. Удар был точный, быстрый и почти рефлекторный; существо отлетело назад, ударившись спиной о колонну, но тут же поднялось, выгнувшись так, будто позвоночник у него был крепче, чем у любого живого человека. Оно снова качнулось вперёд, и Сатору уже приготовился встретить второй бросок, но что-то мелькнуло слева, и раздался звук удара металла по кости. Монстр дёрнулся, будто его что-то вывело из строя, и рухнул на пол. Сатору вскинул голову. На расстоянии нескольких шагов стоял мужчина лет тридцати пяти, одетый в традиционную японскую одежду, чуть бледный, но не производящий впечатления человека, который живёт здесь годами. В руках он держал металлический шест, покрытый чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь. Он дышал спокойно, будто это был не первый подобный эпизод. — Не стойте так, — сказал он буднично и спокойно. — Обычно они поднимаются несколько раз, если не попасть точно в основание черепа. Словно подтверждая его слова, монстр на полу едва заметно дёрнулся. Мужчина без лишних эмоций всадил шест ему в затылок. Только после этого обернулся к Сатору и улыбнулся. — Тут есть живые люди? — удивлённо произнёс Годжо. — Как неожиданно. И давно ты здесь? Тишина, которая вернулась в храм после падения монстра, показалась Сатору даже более напряжённой, чем до нападения, и в эту тишину мягко вписался голос незнакомца — спокойный, будничный, будто они встретились не в заброшенном храме уничтоженного города, а где-нибудь на парковке у супермаркета. — Вы задаёте слишком много вопросов, — сказал он, слегка наклоняя голову, будто изучая Сатору внимательнее. — Особенно для человека, который пару секунд назад едва не погиб. Сатору хмыкнул, изображая обиду. — «Едва не погиб» — громко сказано. Я почти его убил. Ты просто вмешался, потому что хотел забрать всю славу себе. Мужчина тихо рассмеялся — почти неслышно, так, будто не смеялся по-настоящему, а просто вспомнил, как это делается. Улыбка вышла мягкой, теплее, чем следовало бы в подобной ситуации, и на мгновение показалось, что в его лице есть что-то знакомое. — Конечно, — ответил он. — Я вмешался исключительно ради славы. Он прислонил окровавленный шест к колонне и сделал шаг к Сатору. Мужчина был чуть выше среднего роста, его движения были плавными, как будто он просчитывал каждый шаг заранее. Одет был слишком опрятно для человека, который живёт в покинутой зоне. Никакой рваной одежды, никакой грязи, никакого вида человека, пережившего катастрофу. — Я здесь давно, — сказал он, будто выбирая формулировку. — С тех пор, как город перестал существовать для остальных. — Ну это не ответ, друг. Кто ты? Мужчина на секунду задумался, как будто взвешивая, что можно сказать, а что нет. — Имя здесь ничего не значит, — произнёс он наконец. — Город всё равно заберёт у вас его, если вы задержитесь. Но если от этого вам станет легче — можете звать меня Шино. Сатору не оценил эту причудливую смесь прямоты и уклончивости, но лишь кивнул, словно иного объяснения и не ждал. — Хорошо, Шино. Что ты тут делаешь? От города остались лишь воспоминания, людей тут нет: они либо спаслись, либо умерли. Ты должен был покинуть это место. Шино смотрел на изображение ёкая, вырезанное на стене, не как на чужой рисунок, а как на давнего знакомого, изучая каждую трещинку и линию. Затем медленно перевёл взгляд на Годжо. — Некоторые не уходят, — произнёс он, словно говорил сам с собой. — И не умирают. У каждого своя причина. Кто-то ищет ответы, кто-то искупление. А кто-то ищет тех, кого потерял. А что привело сюда вас? Сатору почувствовал, как что-то внутри, тщательно скрытое за маской беззаботности и показного спокойствия, дрогнуло. Он не выдал себя ни единым мускулом, но внутри промелькнуло краткое, болезненное ощущение: этот человек, стоящий перед ним, до боли напоминал Сугуру. Не внешне, нет. Но чем-то неуловимым в интонациях. В манере спокойно, почти мягко говорить о вещах, от которых у других стыла кровь в жилах. В лёгкой улыбке, в которой скрывалась не слабость, а вселенская усталость. В спокойном, отстранённом взгляде, который видел слишком много горя. Сатору не позволил себе погрузиться в эти размышления дольше секунды. Лишь пожал плечами и ответил с нарочитой лёгкостью: — Я ищу одного человека. Друг исчез примерно неделю назад, последний раз его видели здесь. Шино повернулся к нему всем корпусом. Взгляд стал острее, внимательнее, но не настороженным, скорее изучающим, словно он пытался разгадать сложную головоломку. — Это худшее место для поисков, — сказал он. — Те, кто заходят слишком далеко, редко возвращаются. Сатору усмехнулся, словно услышал забавную байку. — Мне уже говорили это. Но я всё равно здесь. Так что, Шино, раз уж ты возник из ниоткуда и размахиваешь этой штуковиной, — он кивнул на шест. — Может, подскажешь, чего мне ждать дальше? Или, может, видел тут ещё кого-нибудь живого? Мужчина едва заметно улыбнулся. — Ожидать? — переспросил он. — Здесь можно ожидать многое. Не могу предсказать, что именно случится с вами. Город не любит чужаков… впрочем, своих он тоже не жалует. И если вы почувствовали давление это лишь начало. Сатору хотел ответить, но Шино уже подхватил свой шест и двинулся к выходу, бросив через плечо: — Если хотите остаться в живых, держитесь ближе к свету и не отходите далеко от храма. Он всё ещё защищает тех, кто ещё не потерял себя окончательно. Кто знает, может, ещё встретимся. Вы напомнили мне одного моего старого друга. И растаял в тумане, словно никогда и не существовал. Сатору проводил его взглядом и впервые за всё время, проведённое здесь, почувствовал не страх и не тревогу, а странное, необъяснимое ощущение, будто за ним наблюдает не один человек, а сам город. Впрочем, ему было плевать на город и всех его обитателей. Его единственная цель — найти Сугуру. Несколько минут после ухода Шино Сатору стоял неподвижно, стараясь прислушаться к собственному дыханию и скрипу старых балок. Мужчина был прав: рядом с храмом действительно ощущалось нечто вроде защиты — не в мистическом, а скорее в психологическом смысле, — будто сама структура, её многовековые стены и запах свечной гари удерживали вокруг себя остатки хоть какой-то нормальности, медленно размываемой туманом. Если верить незнакомцу, то храм одно из немногих безопасных мест. Сатору отметил это про себя, решив, что в случае чего он сможет вернуться сюда. Хотя мысль о том, что придётся искать убежище в городе, стёртом с карт, была сама по себе абсурдна. Он обернулся к алтарю, туда, где всё ещё лежала записка, которую он так и не успел прочитать. Бумага была чистой, белой, без следов старения — слишком новой, чтобы принадлежать старому храму. Сатору поднял листок, слегка развернул. Почерк был аккуратным и ровным, будто написанным человеком, который никуда не спешил и понимал, что тот, кто найдёт записку, должен прочитать её без труда. На ней было всего несколько строк: «Путь к очищению начинается там, где заканчивается свет фонарей. Иди в сторону каменных ворот. Если услышишь шаги не оборачивайся». Сатору нахмурился. Текст выглядел как часть какой-то старой ритуальной практики, возможно, местной легенды, адаптированной под конкретное место. Каменные ворота могли означать тории, типичные для храмовых комплексов и лесных троп. Если они здесь остались, значит, где-то неподалёку есть путь, ведущий дальше, вглубь города. Он провёл взглядом по храму, пытаясь понять, где могли быть эти ворота. Слева — боковой выход, наполовину забитый досками. Справа — коридор, ведущий в небольшое святилище. Но впереди, если смотреть в ту сторону, откуда появился Шино, был проход во двор: там, сквозь слабый полумрак, действительно виднелись очертания двух каменных столбов, заросших мхом. И тут же, словно подтверждая только что сделанный вывод, в голове вспыхнула мысль: «Если Сугуру был здесь… если он тоже нашёл эту записку… он мог пойти туда же». Сатору вздохнул, пальцами сжимая листок не от эмоций, а от необходимости не упустить ни единой подсказки, какой бы странной она ни была. Никакого намёка на то, что записку оставил Гето, не было: почерк явно не его, стиль написания тоже. Но это мало что меняло. Если Гето проходил этот путь, он не мог проигнорировать столь явное указание. И значит, идти туда было логично. Он сунул записку в карман и ещё раз оглядел храм. Подушки для молитв, изображение ёкая, пятна тёмной крови, царапины на стенах… всё здесь казалось одновременно слишком живым и древним, как будто город пытался сохранить в этих стенах остатки себя, прежде чем полностью исчезнуть из карт. — Каменные ворота, — пробормотал Сатору, усилием воли возвращая себе привычное, нарочито лёгкое выражение лица, будто это было не опасное путешествие, а обычная туристическая прогулка по заброшенному историческому объекту. — Отлично. Что может пойти не так? Он дошёл до выхода, задержался на пороге на секунду, вслушиваясь, но услышал лишь завывание ветра. «Если услышишь шаги не оборачивайся». Замечательная инструкция, подумал он. Будто здесь вообще возможно услышать кого-то живого. Сатору сделал первый шаг наружу. Туман мигом встретил его, будто ждал. Впереди маячили очертания старых каменных тории и путь, который явно давно не выбирали люди. Туман, стелившийся по земле, казался не природным явлением, а чем-то живым и крайне внимательным, будто он не просто окружал Сатору, а наблюдал за каждым его шагом, оценивая, имеет ли он право идти дальше. Дорога к каменным воротам не была прямой. Она петляла между заросшими деревьями, которые давно не знали человеческой руки, и казалось, что стволы этих деревьев росли не вверх, а вовнутрь, нависая над ним, будто пытаясь сомкнуться. Чуть в стороне, среди опавших веток, в глаза бросился блеск металла. Сатору остановился, медленно наклонился и вытащил из густой листвы предмет, покрытый тонким слоем пыли. Это был старый револьвер, явно много лет пролежавший здесь: сталь потемнела от долгого времени, но механизм выглядел целым, барабан вращался свободно. На деревянной рукояти виднелась выцветшая гравировка — символ семьи Такэда, древнего самурайского рода, который, по легендам, владел оружием, «не знающим промаха». Часть легенды гласила: «Кто берёт оружие Такэда в руки, должен быть готов встретить своего демона». Сатору усмехнулся тихо, почти беззвучно. Замечательно. Именно этого мне и не хватало — фамильных проклятий к уже имеющимся проблемам. Он проверил барабан: патроны были. Немного, но он понимал, что это лучше, чем совсем ничего. Возможно, по пути удастся найти ещё. Он продолжил путь. Дорога становилась всё более извилистой, а воздух тяжелее. И когда до каменных ворот оставалось всего несколько шагов, позади раздался звук: четкий, неестественно отчётливый в тишине — шаги. Один. Потом второй. И третий уже гораздо ближе. Сатору замер. Спина мгновенно напряглась, мышцы готовы были к рывку и удару — привычка и характер. Он всегда шёл навстречу опасности, считал, что бояться нечего, когда ты быстрее, сильнее и смелее тех, кто на тебя нападает. Он почти обернулся. Тень движущегося за спиной мелькнула краем зрения. Но в ту же секунду он замер, будто кто-то резко сжал его сердце в ледяной кулак. «Если услышишь шаги не оборачивайся». Он был готов встретить опасность лицом к лицу, но только не сейчас. Не здесь. Не когда Гето мог быть где-то в этом городе. И главное — не когда Годжо ещё не знал, жив ли он. Жизнь Сатору теряла всякий смысл без Сугуру, но это не означало, что он готов был умереть прямо сейчас. Если Гето жив — он должен его найти. Если нет — он обязан узнать это первым, и только тогда уже решить, куда идти дальше. Шаги стихли так резко, будто их оборвали на полуслове. Сатору медленно выдохнул и сделал шаг вперёд. Как только он приблизился к каменным тории, они дрогнули. Тяжёлые каменные створки начали медленно, но неумолимо сходиться, и перед самым его лицом ворота захлопнулись, подняв вихрь сухой пыли. Сатору резко ухватился за створку, но та была неподвижна, как если бы её удерживала сила, не имеющая отношения к физической реальности. На поверхности ворот появилась вырезанная строчка, которую он не заметил раньше. Она вспыхнула слабым красноватым отблеском, будто туман сам подсветил её: «Лишь тот, кто знает имя того, кого боится, может пройти». Сатору отступил на шаг, всматриваясь в символы. Это была древняя формулировка, которую он слышал когда-то в одном из храмов Киото, — легенда о цукумо-гами, оживших предметах, которые питаются страхом людей. В старых текстах говорилось, что перед тории, ведущими в мир духов, путнику задавали один и тот же вопрос: «Назови то, что страшит тебя больше всего». Ответ должен был быть честным. Ошибка приводила к смерти. Истинный ответ открывал путь. И чем дольше он смотрел на ворота, тем сильнее понимал: это не абстрактная загадка и не простая ловушка. Это был механизм древний, основанный на идее, что признание страха означает принятие собственной слабости, а значит, готовность двигаться дальше. Ворота молчали, однако требование было очевидным: Назови свой страх. Скажи вслух то, чего боишься больше всего. Годжо небрежно скользнул пальцами по шершавому камню, и его губы скривились в презрительной усмешке. Этот забытый богом городишко, казалось, даже не подозревал, с кем имеет дело. Сатору Годжо, само воплощение непоколебимой уверенности, он никогда и ничего не боялся, и уж точно не собирался начинать сейчас. Он сделал шаг вперёд, ощупывая взглядом створки ворот, словно пытаясь угадать, какой тёмный секрет скрывает их древний механизм. В голове промелькнула череда дерзких планов: сломать, обойти. Но тихий, размеренный ритм шагов, донёсшийся из-за спины, заставил его замереть. Шаги были лишены малейшей спешки, словно кто-то следовал за ним неотступно, выжидая подходящий момент, чтобы заявить о себе. Годжо застыл на месте лишь на долю секунды. Чужая рекомендация, змеёй ужалившая сознание, настойчиво требовала: «Не оборачивайся!» Но самоуверенность, верная спутница, прошедшая с ним рука об руку долгие годы, взяла верх над здравым смыслом. Он резко, почти раздражённо, развернулся, и взгляд его столкнулся с воплощением кошмара, способным в одно мгновение лишить рассудка любого смертного. Перед ним застыла фигура, лишь смутно напоминающая Сугуру. Лишь грубый, уродливый каркас, жалкое подобие человека, вытянутое, сломанное. Черты лица были искажены гримасой невыразимой муки, словно кто-то безжалостно продавил кожу внутрь, пытаясь скрыть былое выражение, но оставив зловещие намёки на прежние черты: знакомые, но мёртвые глаза, длинные спутанные волосы, свисающие на плечи небрежными прядями, больше похожими на лоскуты плоти. На груди зияла чёрная дыра, в глубине которой колыхалась густая, непроницаемая мгла — не кровь, не органы, а нечто невообразимое, чуждое всякому пониманию. Руки были неестественно длинными, с вывернутыми суставами, словно кости ломали и сращивали снова и снова, создавая чудовищную конструкцию. И пальцы заканчивались не ногтями, а тонкими, острыми, как бритва, костяными клинками. Годжо застыл, словно парализованный, но это оцепенение длилось лишь мгновение. Он не принял увиденное, нет. Он просто отказался верить в эту галлюцинацию, отбросил её, словно грязный мусор. — О, отлично, — сухо процедил он, словно комментируя нелепую сцену в дешёвом фильме. — Просто великолепно. Теперь вы ещё и подделки Сугуру мне показывать решили? Серьёзно? Вы всерьёз думаете, что я поверю в этот цирк? Существо издало тихий, булькающий хрип, похожий на издевательский смех. Годжо приподнял бровь надменно, и на этом его терпение окончательно иссякло. Он шагнул вперёд, и в этом движении чувствовалась уверенность, граничащая с дерзостью, ни тени сомнения, ни капли страха. Существо, словно пробудившись от сна, кинулось навстречу с неуклюжей, дёрганой пластикой, будто каждое движение было мучительной попыткой вспомнить, как двигаются живые существа. Годжо скользнул вправо, избегая болезненного удара, и тут же нанёс резкий боковой удар в висок там, где у обычного человека находилась хрупкая беззащитная область. И, вспомнив о случайной находке, выхватил револьвер, который до этого лежал в кармане, выстрелил в упор, но с досадой понял, что этот хлипкий кусок металла оказался бесполезным против этой нежити. Придётся драться голыми руками. Удар прошёл на удивление легко, словно он ударил по упругой резине, но всё же отбросил тварь на несколько шагов назад. Существо, однако, удержалось на ногах, или на том, что когда-то было ногами, и с утроенной яростью бросилось в новую атаку. Теперь оно стало быстрее. Костлявые пальцы просвистели в воздухе всего в сантиметре от его лица, оставляя ощущение ледяного прикосновения. Годжо, отклонившись назад, с холодной ясностью отметил, что движения монстра лишены хаотичности — он учится на ходу, копирует его ритм, пытается подобрать идеальную дистанцию для смертельного удара. Сатору нанёс прямой удар в грудь, целясь в чёрную зияющую рану. Попадание вызвало омерзительный всплеск тёмной массы, словно он пробил мешок, наполненный густой нефтью. Существо пошатнулось, но не упало. Годжо, мгновенно оценив ситуацию, решил не давать ему времени на восстановление, и нанёс сокрушительный удар ногой в область шеи. Хруст костей отозвался в ночной тишине эхом. Тварь отлетела в сторону, врезалась в узловатые корни древнего священного кедра и согнулась пополам, как сломанная кукла. Но затем медленно подняла голову, и впервые в её движениях появилось что-то осмысленное. Она смотрела на него. Смотрела так, как когда-то смотрел Сугуру внимательно и спокойно. — Нет, — отрезал Годжо, словно отгоняя наваждение. — Ты не он… Ты не можешь быть им. И на этот раз он атаковал первым. Рванувшись вперёд, он нанёс удар ребром ладони по шее чудовища, не давая ему времени на ответную реакцию. Тварь попыталась схватить его за плечо, но Годжо, перехватив костлявую руку, с хрустом провернул сустав, и, не теряя ни секунды, вбил локоть в череп монстра. На мгновение всё стихло, и существо обмякло, рухнув на землю с мерзким влажным звуком. Годжо выпрямился, с отвращением стряхивая с руки тёмные брызги, и долго смотрел на неподвижное тело, прежде чем снова перевёл взгляд на неприступные ворота. — Чёрт возьми… Неужели я схожу с ума после ухода Сугуру? Ворота по-прежнему оставались неприступными, словно выжидали ответа на невысказанный вопрос. И Сатору сделал шаг вперёд, намереваясь взломать этот барьер силой. Лес вокруг снова погрузился в странную тишину, словно после ожесточённой битвы сама Кагэмура затаила дыхание, выжидая, что предпримет чужак, осмелившийся нарушить её вековой покой. Годжо ещё раз пнул носком ботинка неподвижное тело монстра, убеждаясь, что оно действительно не представляет более угрозы, и уже собирался подойти к воротам вплотную, намереваясь решить проблему грубой силой, когда справа раздалось ровное, спокойное дыхание. Сатору мгновенно развернулся, сжимая в руке найденный револьвер, готовый в любой момент нанести удар. Но вместо новой твари его взгляд наткнулся на знакомую фигуру с безупречной осанкой, без тени тревоги на лице. Шино стоял, словно всё происходящее было для него не более чем затянувшейся прогулкой в парке. — О, какие люди, — протянул Годжо, небрежно перекидывая оружие через плечо. — Давно не виделись. Минут… двадцать? В уголках губ Шино мелькнула едва заметная улыбка. — И всё же, — тихо заметил он. — Ты по-прежнему неосторожен. Тебя же предупреждали не оборачиваться, если услышишь шаги. Годжо фыркнул, выражая раздражение, но не злобу, скорее пытаясь удержать собственную нервную систему от ненужных выводов. — Это был абсолютно идиотский совет, — отрезал он. — Если бы я послушал его, эта тварь оказалась бы у меня за спиной первой. Шино пожал плечами с лёгкостью, почти небрежно, и по этому жесту было невозможно понять, согласен он с ним или нет. — Кто знает, — произнёс он. — Здесь всё работает не так, как ты привык ожидать. Годжо прикусил язык, сдерживая язвительный ответ, и снова повернулся к воротам, которые по-прежнему возвышались неприступной каменной стеной. Шино, приблизившись, на мгновение задержался рядом, изучая замысловатый рельеф камня. — Похоже, — проговорил он почти задумчиво. — Наши пути снова пересеклись. — Звучит так, словно тебе доставляет удовольствие ходить со мной. — Удовольствие здесь ни при чём, — мягко парировал Шино. — Простое совпадение, хотя и весьма любопытное. Он повернул голову к Годжо, его взгляд стал чуть более внимательным. — Ты так и не назвал своего имени. Годжо усмехнулся, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Сатору, — бросил он. — Сатору Годжо. Реакция последовала почти мгновенно. На лице Шино отразилось несильное, но едва скрытое удивление, словно он сопоставил услышанное с чем-то, что давно хранилось в его памяти. — Ах… Сатору Годжо, — повторил он уже в другом тоне, придав голосу оттенок задумчивости. — Значит, тот самый… Не думал, что встречу тебя именно здесь. Сатору слегка вскинул подбородок, словно слова Шино не имели для него никакого значения, хотя лёгкая искра самодовольства всё же блеснула в уголках его губ. Его было трудно удивить тем, что кто-то знает его имя, он привык к этому с самого детства, но подобные признания всегда приятно льстили самолюбию. — Ну, видимо, теперь встретил знаменитость, — отозвался он спокойно. — Можешь считать себя счастливчиком. Он ткнул пальцем в каменные ворота: — Так вот, раз ты такой знаток этого гиблого места, не расскажешь ли ты, как пройти через эти чёртовы ворота? Или они открываются только по расписанию? — Они откроются, — ответил Шино. — Если услышат правду. Но у каждого человека своя правда, Сатору, так что ответить придется не только мне. — Великолепно. Ещё один философ-любитель. Шино тихо рассмеялся, словно между ними проскользнуло невидимое взаимопонимание, и снова посмотрел на неприступные ворота. — Возможно, тебе стоит попробовать ещё раз, Сатору. Годжо медленно втянул в себя прохладный ночной воздух и впервые за всё это время задумался. Наступила тягучая, напряжённая тишина. Каменные створки оставались неподвижными, ни вздоха механизма, ни трещины света между плитами. Годжо стоял, упершись ладонью в холодный камень, и ждал, что ворота хоть как-то отреагируют на его присутствие, но камень оставался равнодушным, словно насмехаясь над его тщетными попытками. Шино, наблюдавший за ним с небольшого расстояния, не торопился вмешиваться. Он казался невероятно спокойным, словно всё происходящее разворачивалось по давно известному ему сценарию. В какой-то момент он медленно приблизился, остановился рядом с Годжо и произнёс: — Они не откроются, хватит тупить. Ты ведь так ничего и не сказал. Годжо раздражённо щёлкнул языком. — И что, по-твоему, я должен сделать? Излить душу древним каменным воротам? Прекрасно. Вот только есть одна небольшая проблема — я ничего не боюсь. Шино тихо хмыкнул. Звук получился коротким, сдержанным, но в нём чувствовалось глубокое понимание, словно он видел Сатору насквозь, различая даже те черты, которые тот тщательно скрывал от всего мира. — Сатору, — произнёс он. — Ты либо невероятно талантливый лжец, либо… действительно не осознаёшь собственный страх. Годжо резко повернулся к нему, прожигая взглядом: — Если ты такой умный, может, скажешь, что я должен здесь признать? Кто вообще приходит в подобные места, чтобы перечислять свои слабости? Глупая детская загадка для столь жуткого места. Шино опустил взгляд, но лишь на мгновение, затем снова посмотрел прямо в глаза Сатору. — Тебе всё равно нужно пройти через эти ворота, — предложил он. — Просто подумай и скажи, чего боишься ты. Это не сложно. Сатору фыркнул, выражая полное пренебрежение: — Спасибо, но нет. Начинай первым. Ты слишком загадочен для человека, который постоянно твердит мне, что я должен быть осторожнее. Давай, удиви меня. Шино действительно задумался, хотя на его невозмутимом лице это почти никак не отразилось. Он почти неслышно подошёл к воротам ближе, коснулся их шершавой поверхности ладонью, словно прислушиваясь к чему-то, скрытому внутри древнего камня, и долго стоял неподвижно, будто впав в транс. Годжо, несмотря на охватившее его раздражение, впервые почувствовал лёгкую напряжённость. — Ты ведь догадываешься, — тихо произнёс Шино, не оборачиваясь. — Хотя бы немного. — Да? — с вызовом отозвался Годжо. — Что я должен знать? Открой мне глаза, просвяти. Шино медленно повернул голову, и взгляд его был слишком тёплым, почти таким же, каким Сатору помнил его по совершенно другому человеку. Неожиданно острое и странное чувство кольнуло его сердце. — Значит, ты действительно идиот, — произнес он. — Или притворяешься? Зачем ты пришёл сюда, Сатору? Годжо нахмурился, не понимая, к чему клонит его собеседник. Слова Шино казались слишком странными, неуместными для их мимолётного знакомства. — Слушай, я не собираюсь играть в угадайки. Просто скажи то, что требуется сказать, и— Шино прервал его коротким взмахом руки, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Хорошо, — согласился он. — Я скажу первым. Он вновь повернулся к вратам, склонил голову, как перед исповедью, и лишь после не долгого, тягостного молчания произнёс: — Я боюсь потерять тебя, Сатору. Слова сорвались с его губ тихо, спокойно, словно не страх говорил в нём, а смирение перед неизбежностью. — Поэтому тебе стоит уйти из этого города. Холодная искра недоумения и шока пронзила Годжо не от буквального смысла сказанного, а от чего-то знакомого. Так мог говорить лишь один человек. Так смотрел лишь один человек. И в этот миг Сатору впервые позволил себе мысль: Он похож на Сугуру не только манерой. Но врата не ждали, пока разум Годжо соберётся с мыслями. С протяжным грохотом камень дрогнул, створки медленно поползли в стороны, обнажая узкий зев прохода, наполненного серым, могильным светом. Шино едва заметно усмехнулся и шагнул внутрь. — Эй! — сорвался Годжо, не успев сдержать порыв. — Подожди. Что это вообще значит? Ты куда— Но договорить он не успел. Как только Шино ступил за порог, каменные ворота захлопнулись с оглушительным ударом. И Сатору остался один перед глухой стеной камня по другую сторону. Холодный воздух сжал виски, сознание металось в лихорадочном поиске ответов, и Сатору впервые за долгое время почувствовал себя беспомощным, словно слепой котёнок, выброшенный в ледяную воду. Шино говорил так, будто знал его целую вечность. Говорил так, будто… Мысль оборвалась, не успев оформиться. — Не может быть, — прошептал Годжо, вглядываясь в гладкую, безжизненную поверхность камня. — Он и возрастом не тот, и внешне вообще… Но сердце, вопреки всякой логике, тихо, упрямо твердило одно имя. Сугуру. Годжо резко выдохнул, словно ныряя в прорубь, и провёл ладонью по волосам, отгоняя наваждение. Он отбрасывал эту догадку раз за разом — слишком абсурдно, нелепо, неправильно. Но каждое движение Шино, мимолетный взгляд и, главное, то, как он произнёс это последнее «я боюсь потерять тебя»… всё до боли напоминало его. Но времени на раздумья катастрофически не хватало. Шино ушёл куда-то вперёд, и, судя по всему, путь там безопасностью не отличался. Нужно догонять. Годжо повернулся к воротам и нахмурился, словно перед решением сложной задачи. — Значит… нужно сказать страх. Прекрасно, — пробормотал он себе под нос. — Что за идиотские условия. Но страх это не то, что Сатору Годжо признает вслух. Даже самому себе. Он молчал долго. Дольше, чем когда-либо позволял себе просто стоять без действия. В голове роились холодные логические доводы, контраргументы, отчаянные попытки найти хоть какой-то обходной путь, но всё было тщетно. Что сказать? Что действительно сказать? Годжо стиснул зубы до скрипа. Скажи что угодно. Главное пройти. — Ладно… — устало выдохнул он, закрывая глаза, словно смиряясь с неизбежным. — Пусть будет так. И, почти не разбирая собственных слов, машинально, повторил ту же фразу, которую услышал от Шино: — Я боюсь потерять Сугуру. Камень содрогнулся. Что-то тяжёлое, будто сдерживаемое веками, отозвалось гулом в глубине механизма. Сатору распахнул глаза, не веря в происходящее. — Не может быть… Створки, безупречно гладкие и неподвижные, послушно разошлись в стороны, приглашая его внутрь. Он шагнул вперёд и остановился на мгновение не из сомнений, а из внезапно нахлынувшей ясности. — Хватит думать об этом, — тихо оборвал себя Годжо. — Глупости. Я не боюсь. Он шагнул внутрь. Ворота тут же, словно ждавшие только этого, резко захлопнулись за его спиной, отрезав путь назад. Свет впереди был тусклым и обманчивым. Годжо окинул взглядом пространство, но Шино словно растворился в воздухе. «Прекрасно, — подумал он, иронично усмехнувшись. — Ты исчезаешь ровно тогда, когда начинаешь говорить вещи, за которые стоило бы тебя хорошенько встряхнуть.» Он выпрямился, глубоко вдохнул воздух и двинулся вперёд. Если здесь действительно был Сугуру… Если была хоть малейшая тень надежды, слабый намёк… Годжо собирался найти его во что бы то ни стало. Сатору продвигался вперёд по широкой, неожиданно чистой улице, и с каждым шагом его окутывало смутное чувство нереальности, вопиющего несоответствия: Кагэмура, по слухам, была выжженной зоной, проклятым местом, а заражённых стирали с лица земли вместе с домами, тротуарами и даже почвой, если это требовалось. Но здесь, спустя годы, всё выглядело почти нетронутым временем. Изъеденные ржавчиной вывески висели на своих местах, окна в большинстве домов оставались целы, а дорожная разметка, хотя и потрескавшаяся, всё ещё проступала сквозь тонкий слой пыли. Никаких трупов, никакого заунывного воя ветра в пустых проёмах, никаких следов панического бегства, лишь тишина. Сатору покачал головой, отгоняя морок, и позволил себе расслабиться, будто решил неспешно прогуляться по опустевшим окрестностям после долгого, утомительного дня. Если Шино действительно проходил здесь до него, то необъяснимое отсутствие опасностей могло иметь какое-то рациональное объяснение. Да и в любом случае, встретить его в полумёртвом городе казалось задачей простой, почти тривиальной, и потому Сатору не утруждал себя чрезмерной внимательностью. Он шёл не торопясь, глядя по сторонам с ленивой уверенностью человека, над которым здесь никто и ничто не властно. Он двигался уже несколько минут, когда взгляд зацепился за невысокий дом справа — небольшое строение с раздвижной деревянной дверью, приоткрытой ровно настолько, чтобы в тёмном нутре коридора мерцал бледный, призрачный отблеск. Сатору пригляделся: свет исходил от телефона, валявшегося на полу. Экран был потускневшим, но всё ещё слабо светился в темноте. Идея проверить связь была вполне логичной. Его собственный телефон, хоть и включённый, давно перестал ловить хоть какой-то сигнал, а здесь, в городе, где «не может быть никакой связи», всё выглядело настолько противоестественно, что допустить обратное казалось не таким уж абсурдным. Он шагнул в дом, дверь мягко скрипнула, словно жалуясь на вторжение, и воздух внутри, спертый и прогорклый, ударил в лицо тяжёлой волной. Никаких следов борьбы, никаких очевидных угроз, лишь гнетущий покой и зловещая тишина. Сатору наклонился и поднял телефон, тут же поморщившись от брезгливости. Корпус был измазан засохшей кровью, и тонкие коричневые разводы неприятно липли к кончикам пальцев. Он с отвращением отдёрнул руку, рассматривая находку так, будто она была не средством связи, а куском гнилой плоти. «Замечательно, — промелькнуло у него в голове. — Если я не найду Сугуру за сутки, я не знаю, что сделаю. Тут даже принять душ негде. Поскорее бы найти этого идиота и уйти вместе с ним подальше отсюда…» Он снова перевёл взгляд на экран. Телефон всё ещё работал. И в этот момент в глубине дома, где коридор уходил в непроглядный мрак, кто-то лёгкими, едва различимыми шагами приблизился. Старые доски пола тихо скрипнули под чьим-то весом. Сатору медленно выпрямился, но по-прежнему держал телефон в руке пусть даже он вызывал у него одно лишь отторжение. Он не спешил, но взгляд его стал внимательным и сосредоточенным. Он не боялся. Но присутствие кого-то ещё уже не казалось ему случайным совпадением. Кто это? Кто-то наблюдает за ним? Нет, сейчас не время для раздумий. Даже если это и так Сатору в любом случае сможет победить. Экран чужого телефона дрожал в его ладони слабым сероватым светом, но главное в верхнем углу мигали долгожданные полоски сигнала. Не одна, не две, а почти полный уровень. Сатору замер на секунду, словно не веря собственным глазам. В Кагэмуре, где не ловили ни спутники, ни частоты, где любой современный гаджет превращался в бесполезный кусок пластика сразу после въезда в город, наличие стабильной связи звучало как издевательская шутка. Он машинально провёл большим пальцем по сенсорному экрану, разблокировал устройство и первым делом открыл набор номера. Его собственный телефон лежал в кармане, но Сатору знал наизусть единственный номер, который сейчас имел для него хоть какое-то значение. Он набрал цифры так быстро, словно делал это сотни раз. Гудок пошёл почти сразу без задержек. Гудок в мёртвом городе, которого не должно существовать. Гудок, которого не могло быть. На третьем гудке он услышал дыхание, затем знакомый голос с характерной спокойной интонацией: — …Кто это? Слышимость была отвратительной, голос шёл с сильными помехами, словно кто-то пытался удержать связь сквозь толщу воды. Но это была Секо. — Секо, слушай, — заговорил он быстро, боясь, что драгоценная связь может вот-вот оборваться. — Это город… он реальный, и я уже здесь. Связь есть, ты представляешь? Связь! Я же говорил, что его не уничтожили до конца. Тут всё почти сохранилось. Инфраструктура целая, храмы, дома, улицы. И монстры тоже, но это уже детали, которые расскажу при встрече. Он усмехнулся, даже сейчас умудрившись прозвучать самоуверенно и так, будто зашёл в ближайший магазин за продуктами, а не в проклятый город. — Думаю, я почти нашёл Гето, — с уверенностью продолжил он. — Если не сегодня, то завтра точно. Он был здесь, Секо, я это знаю. И… Он услышал, как Секо что-то говорит в ответ, но звук оборвался на половине слова, лишь глухой треск, будто кто-то случайно прикрыл микрофон ладонью, а затем резко отдёрнул руку. — Секо? Повтори, я не слышу. — он сделал шаг ближе к двери, стараясь поймать более устойчивый сигнал, как будто это могло помочь. Слышимость восстановилась, но голос был сильно искажён и словно пропущен через фильтр: — Са…то…ру… б…е…г…и… н…а…з…а…д… в…о…з…в…ра…ща…йся… Слова были исковерканы до неузнаваемости, но он отчётливо услышал главное: беги назад, возвращайся. В голосе сквозила неприкрытая тревога, редкое состояние для хладнокровной женщины, работавшей в морге и державшей себя невозмутимее стали. — Секо, что ты… Связь оборвалась внезапно, словно кто-то хладнокровно перерезал телефонный провод. Экран мигнул, полоски сети исчезли, свет погас. Телефон, ещё секунду назад живой, превратился в инертную пластиковую оболочку, будто его существование ограничивалось одним-единственным звонком. Сатору медленно выдохнул. Он постоял так несколько секунд, неподвижно глядя на потухший экран, затем машинально убрал телефон в ближайший карман, как будто тот мог ещё когда-нибудь пригодиться. Он выпрямился и решительно вышел из дома. Нет, он не мог просто так уйти и бросить Сугуру, никогда и ни за что. Сатору шёл по улице, уже привыкнув к жуткой ровности и спокойствию, которыми жил мёртвый город Кагэмура. На углу следующей улицы он замедлил шаг. Прямо перед ним возвышались две жуткие фигуры. Два монстра. Они лишь отдалённо напоминали людей: слишком длинные руки, неестественно вытянутые из плечевых суставов, головы, уродливо склоненные набок, серая, потрескавшаяся кожа, покрытая отвратительными пятнами разложения. Двигались они неестественно плавно и почти бесшумно, то и дело покачиваясь из стороны в сторону, будто в такт странной мелодии. И что было особенно странно — оба стояли к нему боком. Сатору отчётливо видел их жуткие силуэты, но ни одна голова не повернулась в его сторону. Будто они его не замечал. — Даже так? — пробормотал он себе под нос, слегка смещаясь вправо, словно проверяя, заметят ли они хоть какое-то движение. Всё тщетно. Они не реагировали. Для обычного человека это стало бы веским поводом тихо отступить или хотя бы попытаться незаметно проскользнуть мимо. Но Сатору не был обычным. В его глазах мелькнула ленивая задумчивость. Обойти их, словно назойливых мух, или уничтожить одним махом, пока еще держит ситуацию в руках? Пальцы сами собой обвили рукоять револьвера. Решение так и не созрело, потому что в поле зрения вторглось нечто более чудовищное. Из сумрачной пасти переулка возникла фигура, затмившая собой остальное. Монстр возвышался, ростом с небольшую комнату, он тяжело переступал, и каждый его шаг сотрясал землю гулким раскатом. Каждая деталь существа кричала о аномалии: плоть, словно сшитая из лоскутов плоти, удерживалась ржавыми скобами. Спина выгнулась под невероятным углом, увенчанная цепью острых костяных наростов. Грудная клетка не была разорвана, а словно распахнута. Там, в глубине, пульсировало нечто, не в ритме сердца, а в аритмии тяжелого, хриплого дыхания. Голова… если это вообще можно было назвать головой. Лицо отсутствовало как таковое. На его месте гладкая белая плоскость, маска без глазниц, рассеченная по центру вертикальной трещиной. Из этой зловещей расселины сочился смоляной гной. И это нечто смотрело прямо на Сатору, хотя у него не было глаз, чтобы видеть. Сатору замер лишь на мгновение, судорожно сжав рукоять револьвера. Знакомая тяжесть оружия в ладони отозвалась приятным холодком. — Ладно, — прошептал он, усмехнувшись. — Хоть ты меня заметил, в отличие от этих недоразумений. Монстр двинулся, и земля задрожала. Мелкие твари дернулись, как марионетки, оживленные чем-то. Одна из них повернула голову с хрустом старых, заржавевших суставов, пытаясь уловить взгляд гиганта. Сатору вскинул револьвер и выстрелил первым. Грохот выстрела разорвал тишину Кагэмуры, эхо заметалось по безлюдным улицам, ударяясь о глухие фасады домов. Монстры вздрогнули, словно их пронзили разрядом боли. Гигант, однако, практически не отреагировал. Пуля вошла в его плоть, как капля воды в океан, не встретив сопротивления. Сатору нахмурился, ощущая неприятное предчувствие. Не очень-то приятная встреча вырисовывается. Монстр ринулся вперед, набирая скорость. Каждый шаг отдавался более резким ударом, каждый толчок сотрясал землю всё сильнее. Трещина на безликой маске расширилась, гной потек обильнее, а из глотки вырвался хрип, похожий на вой умирающего зверя. Сатору отскочил в сторону, перекатился, поднялся на ноги мгновенно. Второй выстрел пронзил бок чудовища, вонзившись в глубокую складку между слоями мерзкой плоти. Монстра повело в сторону, но он не остановился. Мелкие твари зашевелились, окружая его с разных сторон. — Ага, значит, все-таки заметили… — пробормотал Сатору, отступая, чтобы держать всех троих в поле зрения. Крупный монстр вновь бросился вперед, совершив нечто вроде прыжка. Его массивная туша обрушилась на асфальт так близко, что осколки бетона осыпали Сатору. Прикрывшись рукой, он отступил, вновь поднял револьвер, но понимал, что патроны не бесконечны. Существо было рядом. Слишком близко. И тогда Сатору улыбнулся не от бравады, а от привычки предвидеть движение, за которое тело успевало отреагировать прежде, чем осознавал разум. Точно, нет ничего, что было бы не по плечу сильнейшему. Ни в одной из параллельных вселенных, если таковые существовали, Годжо Сатору никогда не мог проиграть. Он рванул вперед, навстречу чудовищу. Монстр не ожидал такой дерзости — его неуклюжая туша была создана для того, чтобы сокрушать стены, а не улавливать быстрые, непредсказуемые цели. Сатору проскользнул под ударом огромной лапы, едва уловив тошнотворный запах гниения, исходящий от существа, и с яростью обрушил рукоять револьвера точно в трещину на маске. Удар был жестким и резким. Монстр взревел и впервые отступил, пусть всего на шаг. Но Сатору этого было достаточно, чтобы перейти в наступление. Бой только начинался. Монстр снова рванулся вперёд, и асфальт под ним треснул. Сатору увернулся, скользя под размазанной тенью массивной руки, и выстрелил ещё раз; пуля вонзилась в ту же трещину на маске. Существо вздрогнуло, но не остановилось: напротив, оно словно ожило, поняв, что перед ним цель, которую ни в коем случае нельзя упустить. Два более мелких уродца двинулись быстрее, поднимая головы, будто принюхиваясь к Сатору. Один из них уже махнул вытянутой рукой, но до Сатору долетела лишь струя воздуха, он оказался на шаг быстрее. Он поднял оружие, собираясь стрелять по крупному монстру в упор, но в этот момент сильная рука вдруг резко схватила его за плечо. — Сатору! — голос был спокойным, но заметно напряжённым. — Сейчас же отступаем. Он обернулся так же резко и увидел Шино. — О, — непроизвольно вырвалось у него. — Какие люди. Давненько не виделись. Сарказм звучал легко, будто они встретились на перекрёстке в Токио, а не среди чудовищ. И всё же в глубине его взгляда мелькнуло облегчение — наконец-то он нашёл его. Но огромный монстр напомнил о себе ревом, от которого вместе с воздухом вздрогнули старые уличные вывески. Сатору было уже не до расслабленных реплик: он снова вскинул револьвер, собираясь дать бой, когда неожиданно… По городу пронёсся звук. Реальная городская тревога, как сирена гражданской обороны, только искажённая. Она взвыла так громко, что даже монстры дёрнулись. Мелкие застыли, а крупный повернул голову на звук, трещина на его маске при этом расползлась шире, будто от напряжения. Шино крепче сжал плечо Сатору. — Сейчас! — сказал он, уже тянув его в сторону переулка. — Сюда, быстрее! Сатору чуть не выругался вслух — не от страха, а от раздражения. Он бросил последний взгляд на монстра. — Я мог бы прикончить его. — бросил он почти обиженно, когда они начали отдаляться от площади. — Уж извини, не в этот раз. — коротко ответил Шино. Их шаги отдавались эхом в пустом дворе, пока сирена продолжала гудеть, то усиливаясь, то затихая. Лишь когда они достигли укрытия заброшенного гаража с наполовину поднятой металлической дверью, Шино остановился. Сатору стряхнул его руку, перевёл дыхание, но взгляд у него был сосредоточенным. — Ладно, — сказал он. — Это всё здорово. Монстры, сирены, опасность, отступление. Но… Он шагнул ближе к Шино, всматриваясь в его лицо, словно пытаясь понять что-то. — Что ты имел в виду, когда сказал, что боишься потерять меня? Ты ведь… ты ведь знаешь, кто такой Сугуру Гето, да? Шино, всё это время молчавший, вдруг едва заметно улыбнулся. — Я был готов к тому, что ты поймёшь,— сказал он, словно заранее извиняясь за то, что вынужден был так долго скрывать. — Возможно, другая часть меня всё-таки эгоистично хотела, чтобы ты пришёл сюда. Чтобы ты нашёл меня и вытащил отсюда. Но я… я никогда не хотел этого, Сатору. Сатору будто получил удар, которого не ожидал. — Этого… — он покачал головой, внимательно всматриваясь в лицо Шино. — Не может быть. Ты не выглядишь как Гето. Ты вообще не… — он замолчал, словно не мог подобрать слова. Шино не отводил взгляда. И это было страннее всего — этот взгляд действительно напоминал Гето: спокойный, тёплый, но в глубине бездонная осторожность человека, пережившего слишком многое. — Ты прав, — сказал он спокойно. — Я не выгляжу как Сугуру. И я не могу объяснить всего. Но постараюсь настолько, насколько сам понимаю. Он слегка опёрся на стену гаража, будто необходимость формулировать всё это требовала от него сил. — Когда я очнулся в этом городе… — начал он. — Я понял только одно: я не целый. Я не весь Гето. Я, возможно, лишь часть его души, если тебе так проще. А другая часть… та, что кажется крайне жестокой, она тоже здесь, — он сделал короткую паузу. — И именно она носит настоящую внешность. Сатору стоял неподвижно, но даже его неподвижность казалась напряжённой. Выражение лица было блекло-спокойным, но в глазах мелькнуло то, что редко кому удавалось увидеть: потрясение. Шино продолжил: — Почему мне досталось это тело, почему я выгляжу иначе, почему разделение души произошло… я не знаю. Потеряв половину себя, я лишился и части памяти. Я не знаю, зачем Сугуру пришёл сюда изначально. Не знаю, что он искал, — он слегка опустил голову. — Но я знаю точно: этот город не выпускает никого, кто не цел. А чтобы уйти… я должен найти свою вторую половину и стать единым. Однако кажется, вторая половина не очень хочет возвращаться… Во всяком случае, я должен попытаться. Годжо вскинул голову, как будто хотел возразить, но слова не пришли сразу. И всё же… — Я не знаю, верить ли тебе, — наконец сказал он. — Это трудно принять. Почему… почему он похож на себя, а ты… нет? Как вышло так, что душа Гето разделилась, и ты… часть его души? Шино пожал плечами. — Возможно, потому что тьма всегда сохраняет форму лучше света. Возможно, потому что темная, озлобленная часть души Сугуру крепче, решительнее и опаснее. Она не будет рада тому, что ты здесь, Сатору. И не позволит тебе приблизиться. Годжо дернулся то ли от возмущения, то ли от прилива решимости. Шино поднял руку, будто пытаясь его остановить заранее: — Я не могу называть себя Сугуру Гето, пока не верну себе вторую половину души. Но одно я знаю точно: тот Гето, которым ты дорожил… — он на мгновение замолчал, будто сказанное резануло его самого. — Он бы не хотел, чтобы ты рисковал из-за него своей жизнью, поэтому я защищу тебя. Сатору сжал кулаки и впервые за долгое время не сразу нашёл, что ответить. — Значит, защищаешь меня? — тихо, почти насмешливо произнёс Сатору, но голос был странно ровным, будто он заранее удерживал что-то внутри. — Это, пожалуй, единственное, что нам с тобой никогда не требовалось. Ни мне, ни… — он замолк на долю секунды, будто раздумывая, как правильно сказать. — Ни ему. Мы оба всегда знали, что защита вещь условная, не для нас. Мы ведь сильнейшие, разве нет? Фраза прозвучала как шутка, но шуткой не была. Шино в ответ лишь дружелюбно улыбнулся. — Ну что ты, Сатору, — ответил он, словно успокаивая. — Я же говорил: сейчас я всего лишь часть души твоего друга. Поэтому мои слова и мои решения могут отличаться от того, что сказал бы настоящий Сугуру. И всё же нужно, чтобы ты был в безопасности. Годжо отвернулся, чтобы спрятать быстрый всплеск боли в глазах. Вина, которой он никогда не признавал и никогда не позволял себе чувствовать, поднялась вдруг такой тяжёлой волной, что на секунду показалось, что она придавит его сильнее, чем любой монстр Кагэмуры. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда Гето исчез, когда ушёл, когда молчал… а он, Годжо Сатору, тот, кто всегда мог изменить ход любой истории, промолчал в ответ. Что могло с ним случиться? Зачем Сугуру пришёл сюда? Какова была его цель, ведь Гето не из тех, кто пошёл бы просто так. Что это за место, способное разорвать душу на две половины: светлую и тёмную? И что, чёрт возьми, он должен сделать, чтобы вернуть его? Чтобы вернуть их обоих? Единственный возможный ответ был прост и ясен: идти с ним. Если Шино — часть души Сугуру, то Годжо обязан был защитить его, даже если для этого приходилось бы сражаться со всем городом. Но, как обычно, он не собирался показывать ничего из того, что действительно чувствовал. Он чуть приподнял уголок губ, будто всё происходящее было не чем иным, как очередной странной прогулкой, и небрежно махнул рукой: — Ладно, — он сделал шаг вперёд, скрывая все мысли за знакомым легкомысленным выражением. — Пойдём. Не люблю терять время. Шино кивнул, довольный ответом. Кажется, никому из них не хотелось грузить друг друга ещё больше — ситуация и так была тяжёлой. Они шли по узкой улице молча. Сатору шёл чуть впереди, но время от времени оборачивался, чтобы убедиться, что Шино всё ещё рядом, не растворился, не исчез, не рассыпался прахом, как иллюзия или сон. — Откуда ты знаешь, как выглядит тёмная часть Сугуру? — спросил он наконец, не оборачиваясь. — Ты уже встречался с ним? Шино слегка замедлил шаг. На мгновение показалось, что он что-то уронил; взгляд его стал рассеянным, как у человека, который пытается выловить из тумана чьи-то очертания. — Да, — ответил он, будто боялся вспоминать. — Мы встречались. И, к сожалению, его план способен повлиять не только на этот город, а на целый мир. Сатору остановился резко, словно наткнулся на невидимую стену. — Что за план? — спросил он. — Уничтожить мир. Вернее, позволить заражению Кагэмуры выйти за пределы города и распространиться повсюду. Он считает, что таков правильный конец для всех. Сатору отступил на шаг, будто от удара. — Ты бредишь, — произнёс он. — Сугуру… Сугуру никогда бы… Да он… Он справедливый. Добрый. Он… чересчур правильный. Он даже меня тянул вверх, заставлял думать о том, что нужно быть лучше. Он никогда не желал никому смерти. Это невозможно. Шино лишь чуть заметно пожал плечами — жест почти безвесомый, но в нём было что-то невыразимо грустное. — Поверь, Сатору, я тоже не могу найти этому объяснения, — сказал он спокойно. — Но тьма не обязана вести себя как свет. Даже если когда-то они были одним целым. Мне никогда не понять, о чем думала другая часть Гето Сугуру. Некоторое время они шли молча; лишь звук шагов и тихое потрескивание неработающих ламп на столбах сопровождали их. Потом Шино заговорил снова: — Знаешь, я ведь изначально не помнил о тебе, Сатору. Совсем. Я очнулся без памяти, просто зная, что должен вернуть часть своей души, чтобы покинуть это место. А затем… — он чуть улыбнулся. — Когда увидел тебя в храме, мне хватило одной секунды. Я сразу понял: ты тот, кого Сугуру любил. Годжо невольно замер. Он не отвёл взгляд, но в глазах его промелькнула какая-то едва заметная, быстро спрятанная тень. Не растерянности, нет, а чего-то другого. — Ты говоришь так уверенно, — сказал он. — Но ведь ты всего лишь часть его души. Ты не можешь знать всего наверняка. — Ты прав. Но когда душа рвётся надвое, что-то всё равно остаётся общим. И если бы мне пришлось определить, к кому принадлежит самое тёплое место в нём, — он посмотрел прямо на Сатору. — Оно принадлежит тебе. — Ясно, — сказал Годжо, вновь пряча истинные чувства за маской беспечной улыбки. — Тогда тем более не стоит медлить. Я ещё не встречал ту часть Сугуру, что способна обрушить мир, но уверен, знакомство меня не обрадует. — Прости, — ответил Шино. — Прости, что обременяю тебя этим. Возможно, это и вовсе излишне. Просто я чувствую какую-то странную, всепоглощающую усталость. Потерять половину собственной души, знаешь ли, это почти равносильно смерти. Последние слова прозвучали не как жалоба, а как констатация факта — простого, трагичного и, казалось, необратимого. Сатору едва заметно кивнул, не находя слов. Он вообще редко знал, как правильно реагировать на подобные признания. Сфера эмоций всегда была для него минным полем, где каждое слово могло взорваться непредсказуемым образом. Он предпочитал обходить это поле. Но сейчас он, собравшись с духом, попытался. — Понимаю, — произнёс он, хотя на самом деле не понимал и толики той боли, что терзала Шино. — Эй, да брось ты! В конце концов, с тобой сильнейший Годжо Сатору, да и Сугуру Гето, между прочим, ничуть мне не уступает. Поверь, не пройдёт и часа, как мы соединим части души и триумфально вернёмся домой. Шино бросил на него мимолётный взгляд, и Сатору показалось, что впервые за долгое время на его измученном лице промелькнула тень облегчения. И Сатору понял: не нужны были какие-то речи, фальшивые утешения или бесплотные попытки разобраться в чужой, непостижимой боли. Достаточно было просто быть здесь. Туман вокруг них тем временем сгущался, с каждым шагом становясь почти осязаемым. На небольшой площади впереди, где покосившиеся фонари отбрасывали причудливые, дрожащие тени, воздух казался плотным и раскалённым, будто над потрескавшимися камнями парила невидимая жара, хотя вокруг царил пронизывающий холод. — Чувствуешь? — тихо произнес Шино, слегка сжав рукав Годжо. — Туман здесь живой. Он реагирует на наше приближение. Вероятно, там скрывается нечто, что лучше бы нам никогда не видеть. — Реагирует? — фыркнул Сатору. — Нельзя видеть? О, тогда я просто обязан на это взглянуть! — Да ты просто безмозглый идиот, Сатору. И тем не менее, повинуясь необоримому, оба шагнули вперёд, в непроглядную пелену. И ровно в этот момент из тумана донёсся звук, от которого кровь стыла в жилах — будто кто-то великанских размеров провёл ржавым, металлическим когтем по каменной стене. Сатору мгновенно вскинул револьвер, плавно переводя прицел. Шино, напряжённо сжав оружие в руке, отступил на шаг назад, пытаясь уловить каждое колебание воздуха. Звук повторился, на этот раз гораздо ближе, прозвучав эхом прямо у них за спинами. Слева что-то неясно зашевелилось. Затем справа, раздался тяжёлый шелест, будто нечто огромное и отвратительное ползло по земле, оставляя за собой вязкий, слизистый след. — Кажется, — произнёс Сатору нарочито спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Начинается самое интересное. Что бы там ни скрывалось в этом живом тумане, оно, казалось, уже выбрало их своей целью. Туман словно вздохнул, и из его глубины начали проявляться размытые, искажённые очертания, слишком высокие и уродливые, чтобы принадлежать хотя бы одному из известных человеку созданий. В конце концов, не сговариваясь, оба решили, что в этот раз благоразумие подсказывает им не искушать судьбу и не тратить время на бессмысленное сражение. Они продолжили путь по извилистой улице, и в какой-то момент Годжо отметил про себя, что чем дальше они уходят, тем реже встречают тех самых монстров, чьё зловещее присутствие ещё час назад казалось неотъемлемой частью каждого тёмного переулка. Он уже собирался в шутку заметить вслух, что даже этот проклятый город, похоже, сжалился над ними и решил даровать им небольшую передышку, когда внезапно различил впереди странный, почти неуловимый звук, будто кто-то, цепляя нечто тяжёлое по шершавому асфальту, медленно передвигался вдоль полуразрушенной стены. Они оба остановились одновременно, застыв в напряжённом ожидании, и лишь спустя несколько томительных секунд из-за разбитого перекрёстка медленно вышла крупная, угловатая фигура. Её шаги были вязкими, неестественно медленными, а уродливое тело больше всего напоминало хаотичное скопление криво сросшихся конечностей, двигающихся вразнобой, не согласуясь друг с другом. Но самое ужасное и отвратительное заключалось в том, что на передней части этого кошмарного существа, подобно грубо вырезанным маскам, висели человеческие лица. Годжо, не раздумывая, вскинул руку, готовый без лишних церемоний разнести это уродливое создание в клочья, но заметил, что Шино, напротив, медленно наклоняется вперёд, пристально наблюдая за корчащейся в муках тварью. — Подожди, — тихо сказал он, будто боясь спугнуть существо. — Это не обычный монстр. — Да и ежу понятно, — пробурчал Годжо, не опуская руку с оружием. — Тут всё необычно. Шино едва заметно качнул головой и, сделав два неуверенных шага вперёд, объяснил: — Это сущность из старых японских преданий. Её называли као-тори, “собиратель лиц”. Она не крадёт внешность в буквальном смысле, скорее, она копирует чужой облик, запоминает черты и носит эти маски, пока отчаянно ищет человека, которому принадлежит лицо. Считается, что она появляется там, где недавно прошла сильная душа или тот, чья сущность оставила заметный след в этом мире. Годжо пригляделся, переводя взгляд с одного искажённого “лица” на другое, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое в этом кошмарном калейдоскопе. — То есть ты хочешь сказать, что эта штука носит… — он замолчал, запнувшись, всматриваясь в одно из лиц, размыто похожее на Гето, но будто пропущенное через кривое, потрескавшееся зеркало. — …его? Шино кивнул, и взгляд его стал напряжённым. — Да. Тёмная часть моей души проходила здесь. Если као-тори ищет её, то, возможно, оно знает дорогу лучше нас. Существа этого типа иногда двигаются по направлению к источнику следа. Если мы пойдём за ним, оно приведёт нас ближе к цели. Годжо медленно опустил руку, задумчиво глядя на своего спутника. — Ты как-то слишком хорошо в этом разбираешься, — заметил он, но в его тоне проскользнула не насмешка, а искреннее удивление. — Откуда у тебя вообще столько знаний? И про это место, и про все эти мифы? Я думал, твоя память… ну… не совсем полная. — Настоящий Гето, тот, у кого обе части души были единым целым, изучал всё это задолго до того, как отправился в Кагэмуру. Похоже, мне досталась именно эта часть его знаний. Я не помню, зачем ему это было нужно, но теперь понимаю, что он знал об этих сущностях, городе, о том, что здесь происходит. Годжо усмехнулся, но улыбка вышла немного грустной. — Ничего себе, какой умный. Интересно, что же эта гению понадобилось от этого места, что он решил уничтожить весь мир. Ответа, разумеется, не последовало. И времени на бесплодные размышления тоже не было, потому что као-тори уже тронулся с места, медленно волоча своё тяжёлое, изуродованное тело вдоль пустынной улицы, и каждая из его масок слегка подрагивала в такт его мерзкой поступи. Годжо бросил мимолётный взгляд на Шино и сказал: — Ладно. Раз уж это наш проводник, не будем тратить время зря. Идём. Каотори двигался до странного медленно, будто ему приходилось проталкиваться сквозь густую пелену тумана с огромным трудом. Его головы-маски то и дело дёргались в разные стороны, выискивая что-то в окружающей тьме. Годжо и Шино шли за ним, стараясь держаться на расстоянии — достаточно близко, чтобы не потерять направление, и достаточно далеко, чтобы это кошмарное чудовище не решило обратить свой взор на них. Некоторое время они шли молча, нарушая тишину лишь тихим шуршанием шагов да редкими металлическими звуками, доносящимися со стороны сущности. Но вскоре Шино прервал молчание, заговорив тоном спокойным и бесстрастным, будто обсуждал нечто совершенно обыденное. — Сатору, — начал он, не поворачиваясь к Годжо. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что будет после? Когда мы найдём ту часть моей души, и я снова стану цельным? Что тогда? Годжо фыркнул, нарушая тягостную тишину: — Конечно, задумывался. Я же не настолько тупой, чтобы не думать о таком. Шино усмехнулся, словно собираясь съязвить в ответ, но всё же воздержался, вместо этого осторожно произнёс: — А ты задумывался ли ты о том, что, возможно… — он замедлил шаг, будто подбирая наиболее точные слова, способные выразить его смутные опасения. — Даже став полностью целым, Гето может не захотеть пойти с тобой? Что он может остаться верен своим убеждениям, довести всё до конца. Завершить то, что начал. Годжо не сразу ответил. Он поднял взгляд на каотори — тот по-прежнему волочился впереди, не обращая ни малейшего внимания на их разговор, но всё равно казался угрожающим. Через несколько долгих секунд Годжо всё-таки ответил: — Нет, — произнёс он это твёрдо, решительно, не оставляя ни единой тени сомнения в голосе. — Он пойдёт со мной. Иначе и быть не может. — Ты действительно так думаешь? — с интересом спросил Шино. — Думаешь, человек, который зашёл настолько далеко, просто откажется от своей цели, потому что ты позвал его вернуться домой? — А ты забываешь, — на лице Годжо расцвела широкая, почти вызывающая улыбка. — Что нас с Сугуру связывает нечто большее, чем просто дружба. Нас очень многое связывает. И если я пришёл сюда за ним, то это не просто мимолётная прихоть. Он всё поймёт. Шино на секунду опустил взгляд, словно взвешивая каждое сказанное слово. — Но даже ты, Сатору, должен понимать, — продолжил он. — Что человек, который решил уничтожить целый мир, не меняет своего решения так просто. Годжо резко повернул голову к нему, пронзая его испытующим взглядом. — Может быть, ты и прав. Но есть вещи, которые он никогда не поставит выше… — он замолчал на полуслове, будто проглотил остаток фразы, не желая произносить её вслух. — Ну, ты понял, о чём я. Короче, завязывай со своим пессимизмом, и без него тошно. Шино не стал допытываться, понимая, что Годжо не захочет говорить об этом. Вместо этого Сатору внезапно задал вопрос, который сам не заметил, как вырвался из его уст: — Да и в конце концов, если ты так уверен, что, вернув вторую часть твоей души, всё может повториться, что Гето всё равно выберет этот проклятый план, то какой смысл во всём этом, что ты делаешь? Зачем идти вперёд, если всё заранее обречено? Шино внезапно остановился, впервые за всё время их долгого и опасного пути. Каотори продолжал движение по инерции, но Шино, казалось, на мгновение перестал интересоваться направлением. Он слабо улыбнулся — это была не та тёплая улыбка настоящего Гето, но всё равно до боли похожая, печальная и обречённая. — Возможно, — сказал он, словно обращался не к Годжо, а к самому себе. — Я тоже хочу верить в то, что он откажется от своей безумной цели. Что он, став снова цельным, вспомнит, кто он есть на самом деле, и сделает выбор не в пользу разрушения. Годжо смотрел на него долго и пристально, вглядываясь в чужие черты, которые не принадлежали Гето, но в которых всё равно угадывалось что-то знакомое и родное. — Тогда, — сказал он наконец, решительно выпрямляясь. — У нас обоих одинаковое упрямство. Это хорошо. Значит, наши суммарные шансы на успех увеличиваются. Никакого пессимизма, в нашей ситуации он смертельно опасен. Шино кивнул в знак согласия А впереди, словно почувствовав, что за ним вновь наблюдают, каотори чуть повернул одно из своих маскоподобных лиц назад, будто насмехаясь над их надеждами и планами. Годжо невольно поморщился, скривившись, как от зубной боли. — Пошли. А то этот ходячий морг ещё решит проверить, насколько ему нравится моя физиономия. И они снова двинулись вперёд, неотступно следуя за своим мерзким проводником. Каотори, продолжавший до этого двигаться уверенно и целеустремлённо, будто шёл по заранее проложенному пути, вдруг резко замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, застыв на месте. Он стоял всего в нескольких метрах от старого, полуразрушенного храма — не того, где они когда-то впервые встретили друг друга, а другого, более крупного и величественного, с широкой, изъеденной временем лестницей, уходящей вверх к массивным, покосившимся деревянным вратам. Храм казался древнее предыдущего, его обшарпанные стены заросли мхом и лишайником. Существо вдруг нерешительно потянулось вперёд, одна из его масок вытянулась и замерла, словно уткнувшись в невидимую стену. Затем другая, третья… После нескольких мучительных секунд бесплодных попыток каотори чуть дрогнул, отступил назад и замер, теперь уже совершенно неподвижно, будто превратившись в безжизненную, каменную статую. Шино нахмурился, поражённый странным поведением твари. — Кажется… — медленно протянул он. — Он не может войти. Я подозревал, но теперь уверен. Существа Кагэмуры не смеют осквернить священные земли. Храмы, синтоистские святилища, всё, что пропитано древними ритуалами, для них словно незримая стена. — Да, припоминаю. Ты говорил… — Годжо бросил взгляд на каотори, который теперь казался не воплощением угрозы, а скорее бессилия. — Но раз эта тварь привела нас сюда и замерла, значит, часть души Гето вполне может томиться внутри. Шино скупо кивнул, подтверждая вывод, но тень сомнения скользнула в глубине его глаз. — Быть может. Или… — он на секунду погрузился в раздумья. — Или не так давно она здесь побывала. Он перевёл взгляд, задержав его на тёмном силуэте храма, и глухо добавил: — Здесь некогда процветала секта. Кажется, что-то связанное с обожествлением человеческой души… Лицо Годжо исказила гримаса отвращения. — Прекрасно. Секта. Просто замечательно. Ненавижу всё это: ритуалы, веру, слепое поклонение. Люди готовы выдумать себе тысячи богов, лишь бы только не встретиться лицом к лицу с правдой. Шино лишь хмыкнул в ответ, явно не желая вступать в бессмысленный спор. — Сугуру… — протянул Годжо, медленно поднимая взгляд к массивным, почерневшим от времени воротам храма. — Никогда бы не подумал, что его заинтересует подобная чушь. Хотя… — он на мгновение замолчал. — После всего, что случилось, мне пора перестать удивляться. И всё же… секты и уничтожение мира? Это уже перебор. Шино, не возражая, лишь окинул Годжо взглядом, полным понимания и горечи, соглашаясь с каждым словом, но вынужденный смириться с чудовищной реальностью. — Нам нужно войти, — наконец произнёс он, нарушая тягостное молчание. — Если тёмная часть его души действительно здесь, нам стоит быть предельно осторожными. Она будет агрессивна, возможно, уже близка к завершению своего безумного плана. Если она нашла способ распространить проклятие Кагэмуры за пределы города… Годжо удивлённо вскинул брови. — То мы опоздали? — Если будем медлить — да, — твёрдо отрезал Шино. — Поэтому нельзя терять ни секунды. Годжо первым шагнул вперёд. Доски пола под его ногами глухо скрипнули, вторя гулкой тишине храма, а воздух внутри обдал леденящим холодом. Шино последовал за ним, ступая осторожнее, в то время как каотори оставался неподвижной тенью за чертой священной земли, повернув к ним свои безликие маски. — Ладно, — произнёс Годжо, оглядываясь по сторонам. — Посмотрим, кто окажется прав на этот раз: твоя осторожность или моя блистательная интуиция. — Надеюсь, нам не понадобится ни то, ни другое, — ответил Шино, захлопывая за собой массивные двери храма. — Но внутри лучше быть готовыми ко всему. Тишина, словно саван, окутывала храм. Под потолком тускло мерцали лампы, свет их дрожал, то вспыхивая, то угасая. В моменты этих кратких затмений Годжо чувствовал, как виски сдавливает тисками неясной тревоги. Шино остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Годжо шагнул рядом, и только тогда его взгляд уловил чье-то явное присутствие. Посреди зала, в самом центре неровного каменного круга, стоял человек. Не просто человек, а тот, кого Годжо искал. Тёмные волосы, собранные в хвост, знакомая осанка, лёгкая полуулыбка, в которой всегда таилось что-то между иронией и усталостью. Гето Сугуру. Именно таким он и должен был быть. …но это был не тот Гето. Темная часть его души. Сатору почувствовал, как дыхание перехватило, словно сердце на миг забыло, как биться. Он замер, прикованный взглядом к человека, которого знал лучше, чем самого себя, и одновременно не знал вовсе. Шино осторожно шагнул рядом, почти неуловимо положив ладонь рядом, будто готовый подхватить Годжо, если тот вдруг сорвётся с цепи. — Осторожно, Сатору, — произнес он, не отрывая взгляда от фигуры в центре зала. — Не дай помутнению рассудка овладеть тобой. Это лишь часть того Гето, которого ты знал. Гето слегка склонил голову, будто только сейчас заметил их, и вдруг расцвёл широкой, искренней улыбкой, в которой сквозила весёлая беззаботность — Какие люди, — произнёс он лёгким тоном. — Сатору Годжо собственной персоной. Не думал, что ты почтишь меня своим визитом. Решил лично наблюдать за рождением нового мира из пепла старого? Годжо резко выдохнул, губы дрогнули в той самой усмешке, за которой он всегда прятал смятение. — Ну, знаешь… я решил сам взглянуть, кто породил этот цирк, — начал он лениво. — И убедиться, что ты окончательно не распрощался с остатками разума. Хотя, видимо, уже поздно. Тёмный Гето разразился смехом. — Всё такой же, — сказал он. — Радует, что хоть ты не изменился. Сатору нахмурился. Бесполезно злиться. Бессмысленно обижаться. Перед ним не целая личность, а лишь часть души. Шино сделал полшага вперёд. Тёмная часть даже не удостоила его взглядом, словно заранее предвидела этот шаг. — Не переживай, Сатору, — неожиданно мягко произнёс тёмный Гето, обращаясь только к нему. — Скоро я верну себе свою вторую половину. И вновь стану твоим старым, добрым другом Сугуру Гето. В груди Годжо всё похолодело. Он медленно моргнул, впитывая каждое слово, хотя многие из них звучали как изощрённая издевка. Тёмная часть слегка наклонилась вперёд. — В конце концов, — продолжил он. — Для завершения плана мне необходимо воссоединиться с самим собой. И Шино… — взгляд скользнул к нему. — …ты ведь тоже пришёл ради этого? Шино напрягся. — Я пришёл, чтобы остановить тебя, — наконец произнёс он. — И чтобы вернуть Гето, а не ту мерзость, которой ты являешься. — Чувства, мораль, сомнения… ты истинно моя светлая половина, — он криво усмехнулся. — Как же это скучно. Он снова повернулся к Годжо, словно тот был главным действующим лицом в этом спектакле. — И что ты собираешься предпринять, Сатору? — спросил он, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Попытаешься убить меня? Или склонять к милосердию? Этому миру всё равно суждено погибнуть. Почему ты не ликуешь? Ведь именно ты всегда презирал его больше всех. Неужели забыл? — Я бы предпочёл решить всё грубой силой, — честно ответил Годжо. — Но боюсь, это не сработает против части души. Тёмная часть хмыкнула. — Неожиданно умно для тебя. Годжо уже открыл рот, чтобы ответить колкостью, но осекся. Действительно, нет смысла тянуть время праздной болтовнёй. — О, да, — подтвердил тёмный Гето, чуть склонив голову. — Я прекрасно понимаю, о чём ты думаешь. Ты всё ещё надеешься, что он жаждет вернуться. Годжо резко напрягся. — Он хочет этого, — произнёс он с уверенностью. — Я знаю это. — Знаешь? Или тешишь себя иллюзиями? Сатору уже рванулся вперёд, чтобы сократить дистанцию, но почувствовал, как Шино бесшумно перехватил его за локоть. Едва заметный жест, но исполненный твёрдой решимости. — Он не может покинуть этот храм, — тихо сказал Шино, обращаясь к Годжо, но не сводя взгляда с тёмной части. — Эта часть души привязана к этому месту ритуалом. Он не выйдет наружу. Чтобы завершить свой план, ему необходимо вернуть вторую часть души. Тёмная часть расплылась в улыбке, излучая дьявольское спокойствие. — Именно. Поэтому вы оба пожаловали ко мне сами. Как предусмотрительно, не правда ли? Он развёл руками, словно приветствуя их. — Ну что ж… раз все пазлы собрались воедино, приступим? В воздухе дрогнула энергия мощная и беспокойная. Тёмная душа, казалось, была уверена на все сто процентов: после воссоединения Гето выберет путь разрушения, завершив свой безумный план. Годжо вскинул голову. У него не было причин мешать воссоединению двух половин пока у них общая цель, но что будет потом? Он чувствовал: сейчас начнётся не бой, а то, что определит, каким Гето станет после воссоединения своих двух частей души. И каким станет мир. Сатору успел сделать лишь шаг вперёд, прежде чем спросить, что давно терзало его душу, но не находило подходящего момента для откровения: — Скажи, зачем ты вообще пришёл сюда? — голос его прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Что именно тебе нужно в этом месте? Тёмная часть Гето, стоявшая в полумраке у алтаря, едва заметно повернула голову. Его лицо — такое знакомое, до боли родное, но лишённое тепла — проступило в тусклом свете свечей. — Мне неведомо, о чём грезил истинный Гето Сугуру, — ответил он почти лениво, хотя в голосе промелькнул искорка заинтересованности. — Целостный, состоящий из двух половин, он, возможно, имел свои планы, свои цели и желания. Я лишь его осколок. У меня нет причин мыслить, как он. Он сделал шаг вперёд, и пространство словно искривилось не магически, а на уровне подсознания, словно каждый его шаг был пропитан давлением. — Но у этого осколка есть одно желание, — продолжил он. — Отомстить и уничтожить. Сатору нахмурился, но промолчал. — Скажи, Сатору, — продолжал тёмный Гето. — А разве ты не жаждешь того же? Он чуть склонил голову, словно видел гораздо больше, чем показывал. — Оставь, наконец, свою маску всезнайки. Куда подевался твой гениальный ум? Кагемура. Неужели забыл, что там произошло? Ты всегда умел вовремя исчезать, особенно когда нужно было бежать от проблем. Сатору собирался огрызнуться, но в тот же миг в храме что-то изменилось. С потолка, из трещин в толстых стенах, из самого пола вдруг пополз туман с привкусом металла, напоминавший о трагедии в Кагемуре. Шино резко обернулся, отступая на шаг. — Сатору, берегись! Это остаточный туман ритуала. Он… Но договорить он не успел. Туман резко сгустился, выбросившись вперёд ядовитым импульсом. Воздух стал таким плотным, что Сатору, вдохнув его, мгновенно почувствовал, как горло перекрывает спазм, а лёгкие будто заливает свинцовой жидкостью. Он знал, что это не магия и не проклятие, а чистая химическая агрессия древнего вируса, который всё ещё обитал за этими стенами. Он рванулся вперёд, не размышляя. Прямо к тёмному Гето, потому что тот оставался эпицентром, а значит, там ещё можно было что-то изменить. Но туман вспыхнул ослепительной белизной, застилая глаза. Пространство вокруг распалось на пятна света и тьмы. Шум в ушах превратился в монотонный гул. Он не видел ни Шино, ни алтаря. Только плотную пелену перед глазами. Сатору сделал ещё шаг, и ноги будто разъехались в разные стороны. Земля ушла из-под ног. В груди пульсировала острая, невыносимая боль удушья. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался. Он ещё был в сознании. Ещё секунду. Две. Затем он почувствовал, что летит в чёрную пропасть, и всё погасло. Сатору открыл глаза не сразу. Сперва ему почудилось, будто он всё ещё задыхается в ядовитом тумане, но затем осознал, что никакого воздуха вовсе нет. Это не пробуждение, а сон. Он видел себя со стороны — чуть моложе, лет на пять назад, возможно, или чуть больше — в форме спецгруппы эвакуации. Странно, что в столь юном возрасте он носил подобную форму, с бесстрастным лицом, слишком суровым для его возраста. И видел Сугуру, стоявшего рядом, с повязкой на руке, с рацией, из которой раздавались трескучие, резкие приказы, с таким взглядом, будто любое промедление стоило жизни десяткам людей. Они стояли возле полуразрушенного здания, и что-то тёмное, густое оседало на их одежде. Кровь? И вот Сугуру заговорил — не громко и не требовательно, а так, будто пытается высказать то, что не может больше держать в себе. — Сатору, — сказал он слишком спокойным голосом. — Ты видел, что там произошло… Они хотели жить. Сатору видел выражение своего лица хмурое, усталое, без намёка на ответ. Тогда он действительно не знал, что сказать. Его собственный голос, молодой и резкий, словно доносился из другой комнаты: — Приказ есть приказ. Мы сделали всё, что могли, Сугуру. Мне тоже жаль. Сугуру усмехнулся сухо, будто ему больно от каждой своей мысли. — Сделали всё, что могли? — переспросил он, не повышая голоса. — Я мог вывести оттуда хоть кого-то. Ты тоже мог. Но нам запретили. Они оцепили часть района, не разрешили спасать ни единого человека. А тех, кого нам удалось вытащить, расстреляли на наших глазах. А нам оставалось лишь смотреть. Он говорил это без упрёка. Скорее, как человек, который надеялся, что Сатору скажет что-нибудь, поможет ему пережить случившееся. Но в ответ Сатору молчал. Как обычно. Сатору, наблюдавший со стороны, чувствовал, как эта тишина давит даже сейчас. Камера сна скользнула, меняя перспективу. Туман сочился иной, не тот, что ныне клубился над землей; призрачный, едва ощутимый, но уже зараженный. И в аккомпанементе приглушенных взрывов, что все еще сотрясали дальние рубежи, Сугуру говорил: — Их ведь не вирус погубил. Их прикончило правительство. Удобнее стереть город, чем разбираться с последствиями. — Довольно, — оборвал Сатору, чересчур резко. — Возвращаемся. Должны отчитаться. — Разумеется, вернемся, — тихо согласился Сугуру. — Я запомню Кагэмуру… Слова звучали до оскомины ровно, словно он и впрямь просто высказался и отпустил. Но в этом безмятежном тоне уже зияла трещина, предвестница раскола, что разверзнет душу надвое. Во сне Сатору отвернулся первым, а вслед за ним и Гето. И в этот миг зритель-Сатору осознал: именно тогда Сугуру перестал быть собой прежним, и именно тогда Сатору смолчал, отвернувшись от друга, сам того не осознавая. Кадр сновидения дернулся, но туман не рассеялся. Он стоял непроницаемой стеной меж явью и тем, что Сатору только что довелось пережить во сне. И сон не развеялся в утренней дымке, как то обычно случалось. Напротив, возникло зловещее ощущение, будто некая неведомая сила намеренно заточает его в этом кошмаре, не позволяя вырваться в реальность. На сей раз никакой тьмы. Он вновь узрел город, но не в руинах, а опустевший, выжженный после взрыва. Без пламени, без криков агонии, без единой живой души. Лишь бетонная равнина там, где некогда высились кварталы. И спокойный чистый воздух. А затем чей-то голос: — Процедура стирания памяти, объект: сотрудники по делу Кагэмуры. Подтверждение от участников операции и научного персонала лаборатории: двадцать три сотрудника. Дробление данных завершено. Следующий этап ликвидация архивов. Сатору содрогнулся. Он снова созерцал себя со стороны, застывшего в громадной стерильной комнате, напоминающей подземный центр обработки данных. Обжигающе-холодный свет лился сверху. Юный Сатору держал в руке планшет с протоколом, рядом были еще несколько человек, лица коих он различал с трудом, словно видел их когда-то мельком. Справа от него маячила фигура в маске, облаченная в белоснежный комбинезон, несомненно, представитель внутреннего отдела, проводившего процедуру. Тот же бесстрастный голос, лишенный всякой интонации, произнес: — Сотрудник Гето Сугуру, статус нестабилен. Психологическая оценка: риск перехода в категорию D. Рекомендовано углублённое стирание. Юный Сатору вскинул голову. — На каком основании? — процедил он ледяным, недовольным тоном. — Углубленное стирание опасно для жизни. — На основании нарушения, — последовал незамедлительный ответ. — Эмоциональная привязанность к объектам эвакуации. Потенциальная угроза разглашения информации. Города Кагэмура больше не существует. Наша задача забыть произошедшее, свою прежнюю работу и начать жизнь с чистого листа. Он заметил, как его версия во сне сжала кулаки. Микрореакция, коей реальный он никогда бы не позволил себе показать. — Вам не кажется, что это нелепо? Из-за этого эксперимента погибли люди, целый город был стерт с лица земли, мы не смогли спасти ни единой души, а теперь вы предлагаете просто стереть память обо всем этом сотрудникам… — Ваше мнение учтено, — прервал его бездушный голос. — Решение остается в силе. Юный Сатору не замолкал. — И вы полагаете, что стирание памяти все исправит? — бросил он. — Вы считаете, что это… нормально? Стирать целый город? Людей? Голос не дрогнул: — Это необходимо. Инцидент должен быть предан забвению. Вы тоже забудете, сотрудник Годжо. К нему шагнул со спины человек в форме высшего командного состава. Он положил руку на плечо Сатору. — Господин Годжо, — прозвучало тихо, почти дружески. — Это не обсуждается. Мы все должны это забыть. И вы тоже. Выжившим необходимо дать шанс начать новую жизнь. Слишком много факторов, кои мы не можем себе позволить хранить в памяти. Считайте, что это приказ свыше, от самого правительства. Мы не можем его игнорировать. Сатору видел, как отчаянно он желал тогда что-то возразить, протестовать, скинуть чужую руку с плеча. Что ему вообще до правительства? Но он смолчал. Он стоял, словно изваяние. Ни тени эмоции на лице. И тогда оператор подал знак. В стене разверзлась панель, являя взору устройство, напоминающее капсулу МРТ, но излучающее мягкое голубое свечение. Один за другим сотрудники входили внутрь. Процедура занимала считанные секунды. Выходившие казались растерянными, но умиротворенными, словно из их памяти вырезали кусок и вставили взамен пустоту. Сатору ощутил, как его резко потянуло назад. И он проснулся. Очнувшись окончательно, Сатору долго не поднимался, не оттого, что не мог, а потому что стремился уловить хоть малейший след: эхо чьего-то дыхания, остаточный всплеск энергии, аромат тумана, отзвук шагов — хоть что-нибудь. Но храм был пуст. Он сел, упершись ладонями в холодный каменный пол, и лишь тогда осознал: внутри него что-то изменилось. Воспоминание, сон, наваждение… он не знал, как это назвать. Но перед глазами вставали лица жителей Кагэмуры, бесстрастный голос сотрудников из прошлого, спокойный взгляд Гето перед процедурой стирания памяти. Все было до ужаса реалистично, до мельчайших деталей, так что, если это ложь, то изысканная, тщательно спланированная. И все же… могла ли темная половина души Сугуру подбросить ему искусно срежиссированную сцену, дабы сбить с толку? Определенно могла. Сатору усмехнулся недоверчиво и раздраженно. — Великолепно, — пробормотал он. — Теперь я даже не понимаю, кому верить. Он медленно поднялся на ноги. Суставы отзывались легкой слабостью, в голове еще слегка кружилось. Храм был пуст. Шино не было. Темной половины не было. Никого. Ни следов борьбы, ни завихрений энергии. Он сделал несколько шагов вперед, остановился в самом центре главного зала. Еще недавно здесь стояла темная ипостась Сугуру, та, что изъяснялась спокойно, уверенно, почти весело, словно заранее знала исход. Теперь здесь была лишь зияющая пустота. Не осталось даже намека на искаженную энергию. «Значит, ты забрал себе обе части… — промелькнуло в голове Сатору. — И просто ушел, бросив меня валяться на полу? Вполне в твоем духе.» Он не испытывал злости. Первое, что он почувствовал, было куда проще и нелепее: обида. Ту, которую он тут же отринул. Имел ли он право? Обижаться на того, кому он даже не смог помочь тогда хотя бы словесно? На того, чью боль он даже не заметил, пока все не рухнуло? На человека, которого он видел перед собой, но пропустил мимо, словно тот был воздухом? Сатору стиснул зубы. Обида растворилась, уступая место старому знакомому презрению к самому себе. Он поднял голову, глубоко вдохнул и уловил едва заметный шлейф тумана. Гето действительно вернул себе обе части души. И ушел. Куда? К своей цели? К осуществлению плана? Или… к тому, что он считал своим долгом? Сатору не знал. Но знал одно: он не может оставаться здесь. Он развернулся к выходу, понимая, что терять нельзя ни секунды. Годжо вышел из храма, не оглядываясь. Каменные ступени под ногами казались мягче обычного, скорее всего, потому что теперь его цель обрела четкие очертания. Теперь ему предстояло вновь выслеживать Гето Сугуру. Но на этот раз того, кто наконец стал цельным. Город изменился. Стоило Сатору переступить порог храма, как он понял: равновесие внутри Кагэмуры нарушено. Чудовищ стало в разы больше: они вылезали из подворотен, восседали на крышах, слонялись вдоль дорог, будто вынюхивали добычу. Их движения были уверенными, синхронными, словно кто-то управлял ими, направляя этот поток тварей в нужное русло. И это «кто-то», скорее всего, Сугуру Гето. Сатору застыл на мгновение, оценивая обстановку, и резко отвернулся от очередной твари, проскользнувшей в трех метрах. Она не обратила на него внимания, как и многие другие. Похоже, после того, как Гето обрел целостность, проклятия перестали воспринимать Сатору как угрозу. И это настораживало. Сатору шел дальше, не растрачивая энергию на уничтожение тварей. Зачем? Это ничего не изменит. Его цель найти Гето, пусть даже он не знает, что будет дальше. Гето был ближе к цели, чем казалось. Сатору не имел представления, как именно Гето намерен распространить вирус. Но если тот изучил Кагэмуру досконально, восстановил память, разобрался в механизмах заражения — он вполне мог преуспеть. Гето всегда отличался умом. Сатору знал это, но никогда не предполагал, что все обернется таким образом. Он прошел мимо разбитой витрины и увидел внутри магазинчика три искаженные фигуры. Они не смотрели на него, а чего-то ждали, склонив головы в унисон. Ему стало странно. Не страшно. Страх — чувство, чуждое ему. Просто странно видеть, как человек, которого он уважал, любил и считал самым адекватным, опустился до такого. Он замедлил шаг. «Имеет ли хоть какой-то смысл уничтожать этот мир, если ты намерен сотворить то же, что сотворили здесь? Разве ты не понимаешь, насколько это нелепо? Обычные люди, Сугуру… Те, кто понятия не имел о Кагэмуре. Они не виноваты. Никто не вправе судить весь мир. Никто не вправе решать за всех.» Он вышел на перекресток, где монстры стояли плотной стеной, но словно не замечали его. Если он намерен поговорить с Гето как с равным — у него есть шанс. Если намерен остановить его — тоже. Если намерен во всем разобраться — обязан. Сатору сделал глубокий выдох и направился дальше, туда, где туман сгущался. На самом деле он не знал точного пути, просто следовал интуиции. Однако на этот раз чем дальше он продвигался, тем реже встречались зараженные. Казалось, они все устремились ближе к храму. Туман постепенно рассеивался, отступал, и вскоре перед ним обозначился объект, коего он никак не ожидал увидеть: металлическая табличка, наполовину проржавевшая, наполовину поглощенная землей. “Кагэмура.” Сатору замер. Он вышел. Он действительно покинул Кагэмуру. Сатору оглянулся на расплывающийся за спиной туман и на долю секунды ощутил нелепое желание вернуться назад, просто потому что там был Гето. Но стоило ему сделать шаг, как он увидел кого-то впереди. Сугуру стоял к нему спиной, устремив взор вдаль, словно то, что открывалось его взору за пределами города, требовало большего внимания, чем человек, преследовавший его через весь проклятый район. — Гето! — сорвалось у Сатору громче, чем он планировал. Сугуру медленно повернул голову, но не сделал ни шага, молча наблюдая, как Сатору стремительно сокращает расстояние почти бегом. Уже на расстоянии вытянутой руки он, наконец, схватил его за край одежды, как никогда бы не посмел. Ткань была холодной, и взгляд Гето тоже. Сатору тут же убрал руку, словно допустил ошибку. Он выпрямился, не зная, как начать разговор, но Гето опередил его. — Зачем ты вообще пришел за мной? Его голос был не ожесточенным, просто усталым. — Разве тебе не должно быть наплевать? Сатору смотрел на него несколько секунд, будто проверяя, действительно ли перед ним человек, которого он знал. Теперь с обеими частями души. Цельный. И потому еще более непредсказуемый. — Я не знаю, — ответил он тихо, но без колебаний. — Но я пришел. Несмотря на то, что… по твоим словам, не должен был. Гето отвернулся к дороге. — Я не хотел, чтобы ты помнил, — сказал он. — Так проще жить. — В Кагэмуре мне показали то, что я должен был знать с самого начала. Не знаю, правда это или ложь, но… — Годжо замолчал, подбирая формулировку. — Но я не собираюсь снова забывать. Даже если это мне не нравится. Однако что мы можем сделать? Прошлое не изменить, Сугуру. Гето чуть наклонил голову набок, будто оценивая эти слова. В нем не было ни злости, ни мягкости: — С тех пор как я вернул себе память, я не такой, каким ты меня помнишь. И не такой, каким хотел бы видеть. — Да, понимаю, — ответил Сатору. — Но это не причина уходить. Не причина оставлять меня там без сознания, кстати. — Я думал, ты сам найдешь выход. Сатору пожал плечами. — Я нашел. И тебя тоже. Сугуру отвел взгляд снова в сторону открытой дороги, будто пытаясь увидеть в ней ответ, которого там не было. — Я не уверен, что ты понимаешь, что сделал, — произнес Гето. — Ты мог умереть тут. Гето стоял неподвижно, словно дорога перед ним уже давно перестала быть путем и превратилась в черту, которую он не мог или не хотел пересекать. Сатору молча наблюдал за ним, ожидая хоть какого-то движения, и когда оно наконец последовало, оно оказалось едва заметным: Гето глубоко вдохнул, будто окончательно смиряясь с выводом, к которому пришел. — В конечном итоге все это не имело смысла. — произнес он спокойно, почти лениво, словно констатировал результат скучного эксперимента, о котором больше не стоило беспокоиться. Сатору вскинул голову, внимательно всматриваясь в него. Неужели, вернув себе обе части души, он действительно передумал уничтожать мир и распространять вирус? Но взгляд Гето оставался сухим и ясным, и уже следующее его высказывание разрушило надежду, едва успевшую возникнуть. — Кагэмура не может распространить свое влияние дальше, — продолжил Гето. — Я просчитался. Туман стабилен, но за пределы границы города не выходит. Инфицированные тоже, они не могут уйти. И я не могу вынести их снаружи. План провалился. Какая жалость, я был так близок. Сатору почувствовал, как в груди поднимается знакомая холодная злость. Как он может говорить так? В таком тоне? Как будто речь о поломанном механизме, а не о жизнях, которые он хотел стереть? Но спорить сейчас не имело смысла. Он уже видел, что перед ним стоит Гето настоящий, цельный, и все же словно внутренне расслоенный, до конца не определившийся, кем он хочет быть. — Что ты собираешься делать дальше? — спросил Годжо спокойным голосом. Гето медленно перевел на него взгляд. — Остаться здесь. Ответ прозвучал буднично. Сатору больше не мог этого выносить. — Ты идиот, — сказал он спокойнее, чем ожидал, но от этого слово прозвучало жестче. — Почему ты вообще решил, что должен здесь остаться? Что ты обязан что-то исправлять? Или карать себя? Что ты вообще творишь, Сугуру? Гето не ответил. Он все так же смотрел вдаль, будто за горизонтом могло появиться продолжение его сломленного плана. Сатору шагнул еще ближе, чуть наклонившись вперед, чтобы он точно услышал каждое слово. — Ты не обязан тут умирать. И не обязан жить здесь тоже. Сатору отвел взгляд на мгновение, подбирая формулировку, которая не будет звучать ни как приказ, ни как жалость, ни как слабость. — Давай просто вернемся домой, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Даже если звучит глупо и бессмысленно. Гето посмотрел на него долго, будто пытаясь понять, насколько серьезно сказано. В этом взгляде не было прежней ярости, и не было прежней мягкости, только тяжелое размышление человека. Гето еще долго молчал, и это молчание тянулось так уверенно, будто он по-настоящему пытался взвесить все варианты, хотя Сатору отлично понимал, что вариантов у него никогда и не было. Не потому что их не существовало, а потому что Гето был тем человеком, который всегда выбирал самый трудный путь, даже если этот путь вел в тупик, даже если он терпел поражение, он все равно оставался на этом пути. — Ты хочешь, чтобы я вернулся, — сказал Гето. — И хочешь вести себя так, будто ничего не произошло. Это звучит слишком спокойно и нереалистично для нас двоих. Сатору пожал плечами, будто речь шла о какой-то мелочи, которую можно исправить одним действием. — Так спокойнее, чем оставлять тебя здесь. Гето усмехнулся, словно услышал забавную шутку. — А я не уверен, что могу просто уйти, — произнес он после паузы. — Не уверен, что должен, даже если теперь немного жалею. Он посмотрел на свои ладони, будто ожидая увидеть на них следы тумана, но ладони были чистыми. Сатору сделал шаг ближе, почти касаясь его плеча. — Ты жив, Сугуру, этого достаточно. Ты слишком устал, я так долго тебя искал. Остальное можно решить потом. Это было очень в стиле Сатору игнорировать настолько серьезные вещи. Возможно, Сугуру был рад этому, он чувствовал какую-то необъяснимую легкость рядом с ним сейчас. Гето закрыл глаза на короткий миг, будто прислушивался не к словам, а к тишине после них. Когда он их открыл, взгляд его был совсем другим: устоявшимся, спокойным, почти готовым к выбору… — Мы уходим? — спросил Сатору. Гето посмотрел на дорогу впереди них, затем через плечо на мертвый город, в котором оставил часть себя. Потом снова на Сатору. В конце концов все было напрасно.