Солнце над Валинором

Тирион Он открыл глаза. Яркий свет лился в комнату сквозь приоткрытое окно, лёгкие занавески из полупрозрачной ткани колыхались на утреннем ветерке. Ветерок доносил птичий щебет и запах цветущего под окном шиповника. Тирион, услужливо подсказала память. Их старый дом, покинутый, когда отец ушёл в Форменос. Мама не вернулась в него потом, мама уехала с Индис в Валмар. Дом не обветшал и не разрушился за то время, что простоял без хозяев, но что-то всё равно неуловимо изменилось. Майтимо медленно оглядел комнату, пытаясь понять, что именно. Что-то было неправильно. Он откинул лёгкое одеяло, поднялся с постели, дошёл босиком до окна и выглянул в сад. Запах цветущего шиповника сделался невыносимым. Отец посадил под окном шиповник, когда ему надоело, что окно вечно используется не по назначению. Это никого не остановило, только шиповник цвёл как бешеный, а мама смеялась, что даже все шипы на свете не научат сына Нолофинвэ пользоваться входной дверью. Если он хочет добраться до Майтимо, то куда угодно влезет, говорила она. Догадывалась ли она тогда, насколько была права?.. Майтимо прислонился виском к оконной раме. Шиповник внизу разросся, угрожая заполонить весь сад, но какой-то искусный и вместе с тем строгий садовник подстриг его не так давно и напомнил о рамках приличия. И всё же кусты упорно лезли в окно своими светло-кремовыми, почти белыми цветами и колючими побегами. Отец мог бы быть доволен — Финдекано теперь скажет немало интересных слов, забираясь сюда… В груди что-то кольнуло — больно и холодно. Нет, не скажет. Финдекано мёртв. И отец тоже мёртв. И братья мертвы. Они с Макалаурэ вернулись домой, чтобы жить горькими воспоминаниями в ожидании приговора, глядя на Валинор, в котором всё неправильно. Колени опасно подкашивались, и Майтимо присел на подоконник, глядя в сад. Здесь тоже всё было неправильно, не так, не как прежде. Что-то неуловимо изменилось, и город из его воспоминаний исказился до неузнаваемости, хотя вроде бы всё осталось на своих местах. Или дело было в нём самом? Он изменился настолько, что больше не подходил этому Тириону, хотя Тирион остался прежним? Он вытянул руки перед собой, глядя на них так, словно видел впервые. Пальцы левой руки дрожали. На правой дрожать было нечему. Потом он посмотрел на тень, которую отбрасывали обе руки, и наконец понял, что же было неправильно. Изменился свет. Свет Древ вливался в Калакирью, словно вода хлещет в ущелье, и наполнял собою всё вокруг. Он всегда исходил из одного места, и тени делались светлее или темнее, меняли оттенок, но никогда не отклонялись в стороны. Свет солнца падал сверху, и солнце всё время находилось в движении, так что тени двигались тоже. Они делались длиннее и короче, светлее и темнее, исчезали в летний полдень и протягивались до самого горизонта на закате. Неизменная константа неизменного Валинора, где никогда не отцветали самые любимые цветы и травы Йаванны, была нарушена. Возможно, подумалось ему, теперь пришли в движение не только тени. Возможно, и цветы теперь отцветали, когда проходил их срок. Возможно, теперь травы могли увянуть. Возможно, убив Древа, Враг принёс тлен в нетленные земли, и теперь здесь не осталось ничего постоянного, как прежде. Возможно, Валинор пришёл в движение, которое ведёт его к гибели, как и всё живое. Ведь всё живое умирает, таково свойство жизни. Они узнали это в Средиземье — узнали очень хорошо. Всё может умереть, подумалось Майтимо. Всё живое смертно, даже Арда. “И я тоже”. Удивительно, но эта мысль не принесла ни страха, ни горечи, только удовлетворение. Сознавать свою смертность было приятно. В Средиземье это означало, что никакая боль не будет вечной, так или иначе она закончится. Странно было осознавать то же самое в Валиноре, где не может быть смерти — вернее, не могло быть, пока её не принесли сюда извне. Он устроился на широком подоконнике с ногами, прислонился к откосу и закрыл глаза. Птицы всё так же щебетали в саду, а шиповник, источая одуряющий аромат, пытался влезть в окно свежими колючими побегами с ещё мягкими зелёными шипами. — Проснулся наконец? — вырвал его из оцепенения голос Макалаурэ. Пришлось вновь открыть глаза и повернуть голову. Брат стоял рядом улыбался, хотя его улыбка немного померкла, когда их взгляды встретились. Ему здесь хорошо, мелькнула отвлечённая мысль. Хорошо и спокойно, как бы ни было томительно ожидание суда и приговора. Это ведь благословенный край, здесь всем хорошо. “Кроме меня”. — А я долго спал? — Почти два дня, с самого нашего приезда сюда. Майтимо кивнул и посмотрел за окно, где неправильные тени искажали до неузнаваемости облик знакомого сада. Потом спросил: — Солнечных дня? Брат вздохнул и положил руку ему на плечо. — Солнечных, конечно. Других-то нет, даже в Валиноре. — Когда мы отсюда уходили, здесь вовсе никаких не было, — резонно заметил Майтимо. — Только ночь. Они тогда считали время по звёздам, как в Форменосе, где звёды было видно лучше света. Они и в Средиземье его долго так считали, и он сам потом отсчитывал дни, бесконечно глядя в ночное небо, благо возможностей для созерцания было немало. Но иногда, видимо, терял сознание надолго, потому что в конце концов расчёты у них с Макалаурэ не сошлись. А потом взошла луна, а за ней и солнце. А потом у него не стало ни солнца, ни луны, ни звёзд, только едкий туман, ядовитый дым, сумрак и боль. Чёрная волна воспоминаний накатила снова, сжимая горло и перехватывая дыхание. В этом не было никакой логики, подумалось ему, почему именно сейчас, почему так? Откуда посреди солнечного утра в Тирионе взялись дымы Тангородрима, ведь он разрушен, сровнен с землёй, покрыт морскими водами, и больше нет его трёхглавой тени, не может быть, не должно… Но почему тогда сердце безумно колотится о рёбра и он не может сделать вдох, как будто свежий воздух обернулся ядовитым смогом? — Нельо, — позвал голос Макалаурэ откуда-то издалека, — очнись. Пойдём завтракать. Он моргнул и вернулся в настоящее. Тень отступила — надолго ли? — но пока отступила. — Я не голоден, — сказал он. — А я голоден, — отрезал брат. — Идём. Пошевеливайся, не то врастёшь корнями в подоконник. Майтимо усмехнулся. Всё это до боли напоминало Макалаурэ из прошлого — счастливого прошлого, в котором тени были неподвижны, а свет никогда не падал сверху вниз. — Боишься не справиться с завтраком один? Нужно подержать тебя за руку? — Можешь подержать хоть за ногу, — заявил Макалаурэ. — Если это обязательное условие, при котором ты перестанешь изображать очередную мамину статую себя. Пришлось одеваться и идти в столовую. Здесь тоже многое изменилось, и огромный обеденный стол из белого ясеня больше не стоял в центре зала — его отодвинули к стене, словно хотели освободить место для танцев, вот только танцевать в этом доме было больше некому. Все ушли, а тем, кто вернулся, стало не до танцев. Завтрак они накрыли за маленьким столиком у приоткрытого окна в сад. От запаха свежеиспеченного хлеба на миг закружилась голова, и Майтимо подумал, что, быть может, он всё-таки немного голоден. — Нельо! Нерданель спустилась к завтраку в простом платье из тонкого льна, волосы цвета темной меди она убрала в косу. Майтимо шагнул к ней, и мама обняла его, крепко стиснув в объятиях. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, а он понятия не имел, что ответить. — Всё в порядке, — сказал Майтимо в конце концов, и тут же поймал тревожный взгляд Макалаурэ. Тот ему, разумеется, не поверил. Он соскучился по аромату пшеничного хлеба с ваньярских полей, но у этого хлеба не оказалось вкуса. Просоленные морем галеты с корабля и то сохраняли хоть какой-то, а у белого хлеба и свежего сливочного масла вкуса не было совсем. Майтимо с трудом заставил себя дожевать кусочек. — Есть новости из Валмара? — спросил он. — Я что-нибудь пропустил? Нерданель покачала головой. — Ничего существенного. Гонцы от Валар пока не появлялись в Тирионе. Макалаурэ вздохнул. — Зная, как быстро они принимают решения, мы можем прождать своего суда очень долго. Майтимо думал об этом. Им велели ожидать суда, но не сказали, как долго ожидать — а это могло означать ожидание хоть до конца Арды. Формально они не отрекались от Клятвы, дожидаясь приговора, а значит, она могла дремать до поры. До той поры, пока не будет оглашён приговор. Он сознавал, что в случае, если суд Валар постановит не возвращать им Камни, последствия могут быть самыми печальными. Клятва не оставит им выхода, кроме как вступить в бой за Сильмариллы. В безнадёжный бой. — Будет забавно, если нас приговорят к казни, — заметил он вслух. Нерданель вздрогнула при этих словах и посмотрела на него с ужасом. Макалаурэ поморщился. — Не приговорят. В Амане ещё никого никогда не казнили. Даже Моргота в первый раз только заключили в Мандосе. — Нельзя заключить в Мандосе живых эльдар, — напомнил Майтимо. — Значит, для этого нас придётся казнить. Мама со стуком опустила чашку на стол. — Довольно, — произнесла она таким тоном, словно они были детьми, невовремя разыгравшимися в её мастерской. — Не следует говорить об этом. Валар не для того призвали наш народ в свои земли, чтобы убивать. В Амане не может быть казней. — Да, не может, — согласился Макалаурэ задумчиво. — Придётся отвезти нас на Тол-Эрессеа — я слышал, вернувшимся разрешают жить там, но не на континенте. Майтимо посмотрел на него с удивлением. — Почему тогда мы в Тирионе? — Очевидно, не потому что нам оказана особая милость, — усмехнулся брат. Нерданель покачала головой. — Мне жаль, что вы утратили веру в милосердие Валар, — сказала она негромко. — Прости, мам, — Макалаурэ вздохнул. — Но мы знаем об их милосердии очень многое. Пожалуй, больше, чем все живущие. — Но всё же вы здесь, — возразила она. — Значит, не всё потеряно. Значит, в вас ещё живёт надежда. — Это вот его надежда, — отозвался Майтимо, кивая на брата. — Одна на двоих. С надеждой у нас негусто. — Одна на двоих — всё ещё больше, чем ни одной, — возразила Нерданель. Майтимо понял вдруг, что она смотрит на его руки, и опустил взгляд. Пальцы левой руки с силой сжимали предплечье правой. Он заставил себя разжать их. — Можно? — спросила мама. Он кивнул и протянул ей культю. Шершавые от мозолей пальцы нежно обняли её, погладили, прогоняя своим теплом привычную тупую боль. — Это Мелькор сделал? Он покачал головой. — Это сделал Финдекано. Нерданель ахнула, но так и не выпустила его руку. — Как?.. — Я спою тебе об этом, — вмешался Макалаурэ. — Позже. Когда Нельо не будет слышать. Майтимо благодарно кивнул ему. — Есть много вещей, о которых тебе нужно будет спеть, — задумчиво произнесла Нерданель. Брат склонил голову. — Я постараюсь. И расскажу обо всём, что ты захочешь узнать, даже о том, о чём не могу петь, — он помолчал и добавил с горечью: — Обо всём, на что у нас хватит времени. — О, — мама слегка улыбнулась. — Валар не слишком-то спешат оглашать свои решения, так что, полагаю, время у нас пока есть. Она ещё раз погладила руку Майтимо и наконец отпустила его. — А раз есть время, нам нужно решить, как им распорядиться, — добавила она прежним, очень знакомым тоном. — Если уж мы решили пока остаться в Тирионе, надо привести дом в порядок — боюсь, я не очень-то следила за ним последние несколько столетий… Здесь её взгляд снова обратился в правой руке Майтимо. Вздохнув, тот положил культю на колено, чтобы её не было видно под столом. — Я взяла на себя смелость немного укротить твой шиповник, Нельо — иначе он угрожал захватить сад и выжить из него даже деревья, — Нерданель улыбнулась. — Но было бы хорошо, если бы ты занялся им сам, — тут она едва заметно запнулась. — Если ты можешь, конечно. — Я справлюсь, — ответил он. — Я однорукий, а не беспомощный. Он не стал добавлять, что в Средиземье за минувшее время этот дом разобрали бы по камню, если бы он не развалился без присмотра сам, терзаемый непогодой, холодными зимами и посланными Врагом напастями. А здесь, пожалуйста, всего лишь разросся шиповник. Белерианд План лагеря Маэдрос довольно небрежно набросал прутиком прямо на мокрой после дождя земле, обозначив примерный путь к шатру Эонвэ. Подробнее и не требовалось — в лагере они бывали несколько раз, обстановку помнили, так что рисунок просто символически заменял карту. Когда-то кампании планировались так. Когда-то над картой, расстеленной на столе, стояло немало народу, а теперь они были только вдвоём. Звёзды над головой, свет от пламени костра, небрежный рисунок на влажной земле и они двое, оставшиеся совсем одни. Это было его решение — не брать с собой никого. Это не битва, в конце концов, куда идут с армией. Это кража. — Мы ведь не собираемся никого убивать, верно? — спросил Маглор очень тихо, глядя не на него и не на чертёж, а куда-то в пламя костра, словно искал ответ там. — Почти никого, — уточнил Маэдрос. — Прорываться с боем не будем, тихо пройдём переодетыми. Нас пропустят. Но вот стражу у шатра подкупить не выйдет. Маглор передёрнул плечами и промолчал. — Если получится снять стражников тихо, и так же тихо выйти с камнями, больше обнажать оружие не понадобится, — добавил Маэдрос, надеясь, что это его успокоит. Не успокоило. Пустой взгляд всё так же был прикован к пляшущим на углях язычкам пламени. — Кано? — Я больше не могу, — произнёс тот наконец с усилием, отворачиваясь от костра. — Понимаешь? Не могу. Хватит. Это должно когда-нибудь закончиться. Маэдрос обнял его, и брат прислонился лбом к его плечу, словно пытаться спрятать глаза. — Это закончится, как только мы заберём Камни обратно, — напомнил ему Маэдрос. Маглор покачал головой. — Я не хочу больше проливать кровь эльдар, — произнес он глухо. — Должен быть другой способ. Может быть, Эонвэ прав. Может быть, в Валиноре мы сможем получить миром то, чего не смогли добиться войной. Маэдрос крепче прижал его к себе. — Ты веришь в милосердие Валар? После всего, что мы от них видели? — Нам не нужно их милосердие, — возразил Маглор. — Только справедливость. В справедливость я верю. Сильмариллы по праву принадлежат нам, а им они ни к чему. Что они будут с ними делать? Древа уже не исцелить, слишком поздно. Разбивать камни бессмысленно. — А вдруг? Маглор поднял голову и попытался заглянуть ему в глаза. — Они мертвы. Ваниар так говорят. — А вдруг?.. — повторил Маэдрос задумчиво. — Отец тоже мертв, — с горечью напомнил брат. — И даже будь он жив, не согласился бы разбить Камни, за которые пролито столько крови — а кроме него никто не знает, как это сделать. Маэдрос промолчал. Пауза затягивалась. — Нельо? — Я знаю, — сказал он в конце концов. Они снова надолго замолчали, и каждый думал о своём. — Если Валар не вернут нам Сильмариллы, биться придется не со всем войском Эонвэ, а со всем Аманом, — сказал он наконец. Маглор не удержался от смешка. — И правда, роскошный выбор — безнадежный бой или совсем безнадежный? Глаза разбегаются от такого количества вариантов. — Нам не взять Камни в честном бою, — согласился он. — Но их можно выкрасть. Однажды это уже удалось, настал наш черёд попытаться. Он кивнул на план, начертанный на земле. Маглор горько покачал головой. — А если не выйдет? Клятву мы тогда исполнить уже не сможем. — Значит, умрём, пытаясь, — резонно заметил он. — Не всё ли равно, где умирать, пытаясь, на этом берегу или на том? — Маглор снова прижался к нему и закрыл глаза. — Я устал от этого, Нельо. Я больше не могу. Давай не будем этого делать. Нельзя было сказать, чтобы он не ожидал такого развития событий. Что-то надломилось в Маглоре, причём давно — ещё тогда, в Гаванях, когда принято было непростое решение поддержать младших. Попытаться. Тогда они тоже хотели обойтись малой кровью — и попытка обернулась катастрофой. — Оставайся, — предложил Маэдрос ему. — Я пойду один. — Никуда ты без меня не пойдешь! — отрезал брат. Он невольно улыбнулся, подумав, что, пожалуй, был к Маглору несправедлив. — Но если уж всё равно умирать, пытаясь, — добавил тот, — то почему бы не попробовать решить дело миром? Маэдрос промолчал снова. Что тут было сказать? — Вернуться в Валинор, — продолжал Маглор. — Увидеть его в последний раз перед тем, как нас постигнет Вечная Тьма. Обнять маму. Проститься с ней как следует. Можно ли пренебрегать таким шансом? Маэдрос продолжал молчать. Ещё раз увидеть покинутый дом, проститься с мамой, прежде чем обрушить себе на голову вечное проклятие. Мало кому из обречённых выпадает такая возможность. Так заманчиво и так недостижимо. — Иди один, — сказал он в конце концов. — Я не смогу сдаться Эонвэ. — Я буду говорить за двоих, если нужно. Просто пойдём со мной. Он крепче сжал брата в объятиях, пытаясь скрыть дрожь, зарождающуюся в теле. Сдаться на чью-то милость. Ожидать суда, словно он преступник. Снова оказаться в плену. Часть его души вопила в ужасе, но другая, более рациональная, говорила, что бывали и более страшные вещи. Он пережил их — переживет и это. — Не надо, — ответил он в конце концов. — Я сам могу говорить за себя. Тирион Шипы царапали руки — и левую, которую закрывала перчатка с крагой из дубленой кожи, и правую, где обмотки были куда как менее надежной защитой. Как он ни старался, увернуться от колючек не удавалось. Шиповник не собирался сдавать захваченные земли без боя, и Майтимо пришлось пролить в этом бою немного крови. — Не говори маме, как долго я был в плену, — потребовал он от Макалаурэ, когда полуденное солнце начало припекать, и они остановились отдохнуть от своих трудов в тени, в самом укромном углу старого сада. Здесь между кустами жасмина тоже виднелись красноватые колючие веточки шиповника. Они пробивались везде — на клумбе с многолетниками, среди плодовых деревьев, даже в зарослях живой изгороди. Шиповник вёл наступление по всем фронтам, и становилось понятно, что его усмирение займёт больше времени, чем Майтимо ожидал. Возможно, даже больше времени, чем было им отмерено. Кто знает? — Предлагаешь ей солгать? — поинтересовался Макалаурэ, выразительно приподнимая бровь. — Предлагаю не вдаваться в подробности, — отрезал Майтимо. — Ни в какие, и в эти в том числе. Барлоги Моринготто захватили меня в плен, потом я оказался на Тангородриме, потом пришёл Финдекано. Всё. Ей не нужно знать большего. Потому что, добавил он про себя, я не вынесу взгляда, которым она будет смотреть на меня после этого. Я и так с трудом могу его выносить. Помедлив, Макалаурэ всё-таки кивнул. — Я понял тебя. Расскажешь сам. — Ничего я не расскажу. Брат пожал плечами: — Ты не сможешь молчать об этом вечно — даже ты не сможешь. — А вечно и не понадобится, — возразил Майтимо. — Только до суда. И осёкся, вдруг осознав, что и в самом деле так думал. С того дня, как они приняли решение о возвращении в Валинор, жизнь обрела странную законченность. Все его мысли, чувства, планы — всё продолжалось лишь до отметки “суд”, находящейся где-то в неопределённом, но сравнительно близком будущем. Дальше, после суда, ничего не было. Как будто мы уже приговорены, отвлечённо, как о ком-то постороннем, подумал Майтимо. Как будто приговор уже вынесен, просто ещё не оглашён, и вся наша жизнь продолжается только до этого момента. А затем — пустота. Что это была за пустота? Была ли она Вечной Тьмой, которую они призвали на себя, или чем-то иным? Не только мраком, но и небытием? Тьма — это просто отсутствие света. Небытие — это просто отсутствие бытия. Здесь, в саду вокруг их старого дома, опутанном невидимыми сетями колючих корней шиповника, всё это вдруг показалось ему естественным и совсем не страшным. Более того — показалось заслуженным. Он принял далёкий, ещё не вынесенный приговор, примерил на себя и нашёл его пришедшимся точно по мерке. После этого всё удивительным образом стало на свои места, и мир обрёл что-то, чего ему недоставало раньше. Цель, понял Майтимо. У него теперь была цель. На самом деле она была и раньше, просто сформулировать её для себя не получалось. Вернуть камни — или умереть, пытаясь. Просто сражаться теперь предстояло не клинком, но клинок никогда не был его единственным оружием. У него снова отняли руку, но осталась ещё одна. Он понял, что должен сделать. — …А после суда, полагаешь, вопросы снимутся сами по себе? — донёсся до его слуха голос Макалаурэ, призывая вернуться обратно в реальность. — Давай решать проблемы в том порядке, в котором они появляются, — сказал он спокойно. — Сначала шиповник, потом суд, потом всё остальное. Брат вздохнул и обвёл сад широким жестом, словно призывая оценить масштаб этих проблем. — По сравнению с твоим взбесившимся шиповником, Суд Валар — сущая ерунда. Он, по крайней мере, состоится один раз — а шиповник теперь будет вылезать каждый год. — Будь у меня ещё одна рука, было бы проще, — проворчал Майтимо. — Но я и одной с ним справлюсь. Макалаурэ не ставил точку на будущем суде, понял он. Каким бы ни стал приговор, вернули бы им камни или нет, для него существовало какое-то будущее там, после того как будет произнесено последнее слово. А для себя он этого будущего, как ни старался, не мог увидеть. Море Белые лебеди выглядели до боли знакомо, и всё же иначе. Что-то в них неуловимо изменилось в сравнении с их предшественниками, сгоревшими в Лосгаре, но что, Маэдрос никак не мог понять. Возможно, они были чуть меньше, а зарифлённые паруса были сшиты чуть иначе. Возможно, дело в том, что у этих лебедей над кормой не развевались звёздные стяги, которые войско Феанора подняло вместо вымпелов, когда пересекало море. Или же изменилось что-то ещё. — Вы не можете взойти на борт с оружием, — заметил ваниа из свиты Эонвэ, переводя взгляд с одного на другого. — Справедливо, — согласился Маэдрос. — Но мы уже оставили оружие у шатра, и нам больше нечего тебе передать. — Не совсем, — возразил воин. Он указал на правую руку Маэдроса: — Это тоже придётся снять. Тот поднял серебряную кисть на уровень глаз, посмотрел на неё, потом на собеседника. — В самом деле? — Таков приказ, — твёрдо ответил ваниа. — В знак доброй воли вы обязались сложить оружие. — Это не оружие, — вмешался Маглор. — Но может им быть. Маэдрос поморщился. — Ты отнимешь протез у калеки? В самом деле? — Это не просто протез вроде деревянной ноги, — напомнил ваниа. — Все видели, как ты ломал этой рукой орочьи клинки и шеи. Нет смысла отрицать очевидное, сын Феанаро. На мгновение Маэдросу показалось, что сейчас всё закончится, и безумная идея сдаться и отплыть за море так и не увенчается ничем. Уязвлённая много раз за этот день гордость вновь подняла голову, требуя поступить так, как полагается поступать в таких случаях. Потом он медленно вдохнул и выдохнул, заставляя гордость замолчать. Пальцы скользнули к застёжкам наруча и пробежались по ним привычным движением. Почему-то возникло странное ощущение, будто он делает это в последний раз. Маэдрос постарался прогнать прочь эту мысль, но она всё никак не уходила, маяча на задворках сознания. — Вы получите своё оружие обратно на том берегу, когда это будет позволено, — пообещал ваниа, забирая серебряную руку. Маэдрос понадеялся, что ему удалось сохранить бесстрастное выражение лица. Правое предплечье, оставшееся теперь обнажённым, холодил свежий бриз; холод принёс с собой ощущение покалывания в отсутствующей кисти, а вслед за тем и боль. Он поспешил натянуть рукав обратно и завернуть его вокруг культи. Брат тронул его за плечо и шепнул насчёт того, что, пожалуй, это было последнее унижение на сегодня. Он кивнул, соглашаясь, и первый шагнул к резным сходням белоснежного корабля. Они оба заблуждались, и поняли это очень скоро. Менее всего тэлери были склонны забывать старые обиды. — Мы что, пленные на этом корабле? Голос Маглора звенел от напряжения. Он смотрел на кандалы — тяжёлые кандалы и цепи, вроде тех, в которые заковывали пленных эльфов прислужники Моргота. Может быть, те же самые. — Мы пришли, чтобы вернуться в Валинор и ожидать суда тех, кто имеет право судить, как того требовал Эонвэ, — продолжал брат. — Мы не ваши пленники, которых вы взяли в бою! Мы никогда не сражались против вас! — Быть может, против нас — никогда, — согласился золотоволосый воин, который и принёс проклятые кандалы. — Но таково требование капитана этого судна. Вот его слова: сыновья Феанора не взойдут на борт моего корабля, будучи свободны бродить где вздумается и как вздумается. Маэдроса передёрнуло. — Что ж, — услышал он собственный голос, — очевидно, придётся Валар самим прибыть для суда над нами на этот берег моря, если тэлери боятся возить на свои кораблях эльдар без цепей. — Послушайте, — ваниа понизил голос, — это ведь пустая формальность, вы же понимаете? Только при подъёме на борт, а потом всё это можно будет снять. Мне не нравится мысль заковывать кого-то, как Моринготто, но на кораблях тэлери в своём праве. Кажется, Маглор ещё собирался что-то возражать, но Маэдрос уже протянул вперёд обе руки. — Что ж, заковывай, — предложил он. — Пусть требования нашего капитана будут исполнены, как полагается. Доставай свои цепи. Ваниа в ужасе уставился на его руки — левую, покрытую мозолями от меча, который её почти не покидал, и правую, на которой кисти не было вовсе. — Но… — начал он. — Эту руку однажды уже заковали так надёжно, что она осталась прикованной навсегда, — продолжал Маэдрос. — Но ты можешь использовать вторую. Ваниа поджал губы. — Я надеюсь, вашего слова будет достаточно, — пробормотал он. Но их слова не было достаточно. Вернее, не было достаточно в полной мере, по словам тэлери. — Мы доверяем слову сыновей Феанора вполовину больше, чем Моринготто, — заявили они. — Пусть и цепей на них будет в половину меньше. Тогда их с Маглором всё-таки сковали — по одной руке каждому, приковав друг к другу, как рабов в Ангбанде. Маэдрос много видел их там, хоть и никогда не был скован с ними — вереницы измученных эльфов с потухшим взглядом, прикованных друг к другу тяжёлыми цепями. Им, впрочем, обычно сковывали ноги — чтобы могли работать руками, но не могли бежать. Бежать, скованным цепью, босиком по камню, где один шаг мог обжигать огнём, а другой — холодом, было почти невозможно. Но кто-то не оставлял попыток. Кнуты живо снимали лоскутами кожу со спин этих несчастных. Это было несложно — под кнутами раны никогда не заживали полностью, так что новые удары лишь разрывали старые шрамы. Спины Майтимо никогда не касались кнуты надсмотрщиков из числа самых крупных орков или мелких майар в причудливых, порой гротескных телах, нет. Его наказание за неповиновение своим тюремщикам было более изысканно. Чести выпороть как следует королевскую особу удостаивались лишь лучшие бичи Ангамандо. Балроги. Огненные бичи балрогов не рвали кожу, они сжигали её. Из оставленных ими ран не текла кровь, а значит, нечего было и думать о спасительном головокружении, когда сознание медленно отступает и приходит желанная тьма. Нет, обжигающая боль от них не прекращалась и не тускнела. Спина после такой порки горела, горела кожа на лице, хоть её и не касались огненные бичи, горели глаза, обожжённые взглядом на тёмное пламя. Горел любой металл, прикасавшийся к телу, и кожа под ним горела тоже. Тяжёлые кандалы пылали на руках нестерпимым жаром, и Майтимо тщетно искал положение, в котором они будут меньше давить на запястья, но это не помогало. В такие моменты он скучал по обжигающему холоду. Обычно кандалы были холодны и, кажется, совсем не нагревались от тепла его тела. Это не значило, что так они обжигали меньше. — Нельо! Нельо, посмотри на меня! Он моргнул и уставился на бледное, встревоженное лицо Маглора. Запоздало пришло осознание, что брат держит его за плечи и что-то тянет левую руку… Маэдрос перевёл взгляд на своё запястье, увидел наруч и тяжёлую цепь, тянущуюся к такому же браслету на руке Маглора. Цепи. Кандалы. Значит… Он понял, что воспоминания вновь угрожают захлестнуть его с головой, и поспешно отвернулся. — Я в порядке, — произнёс он. Голос звучал хрипло и как будто принадлежал не ему. — Уверен? — переспросил Маглор на всякий случай. — Да. Это не было правдой, но это была необходимая ложь. Из того сорта необходимой лжи, без которой не обойтись, если хочешь сберечь чей-то покой. Если Маглор и не поверил ему до конца, то, по крайней мере, не стал продолжать расспросы. Хотя цепи лежали на душе более тяжким грузом, чем на теле, Маэдрос вдохнул почти с облегчением, когда они поднялись на борт. И все же он не мог не думать о том, какие ещё унижения придется вынести на этом пути. И какие испытания. Тирион Макалаурэ долго пытался настроить свою старую арфу, которую не брал в руки, по его собственному признанию, с тех пор, как покинул Тирион. В Форменос он увёз другую, новую, и с нею же покинул Аман. Старая осталась дома, провела здесь несколько веков, и, хотя не расстроилась, как инструменты, созданные людьми, что-то с ней было не так. Теперь в её звучании слышался какой-то едва уловимый диссонанс, который Макалаурэ старался, но всё никак не мог исправить. Как будто что-то неуловимо изменилось, и теперь инструмент строил иначе, не так, как прежде. В конце концов он всё же добился некоторого успеха и после ужина сел играть. Звуки музыки, сложенной на другом берегу великого моря, казались странными и непривычными здесь, в этих стенах. Но по крайней мере они были, наполняли дом и прогоняли неестественную тишину из его комнат. Майтимо теперь очень хорошо понимал, почему Нерданель не захотела оставаться в этом доме одна, когда все ушли в Форменос, и отправилась к Индис. Несмотря на их старания, здесь всё ещё было слишком пусто. Даже втроём они чувствовали эту пустоту. Наверное, как-то так должен ощущать себя одинокий перстень, болтающийся в разграбленной шкатулке от драгоценностей. Дом был пуст, и Тирион был почти пуст в сравнении с прошлым. Вокруг было слишком много пустоты. Слишком многого недоставало. Подойдя сзади, Нерданель коснулась его плеча как раз в тот момент, когда Майтимо правдами и неправдами убеждал себя доесть ужин. Она явно не ожидала, что от прикосновения он дёрнется в сторону, словно ужаленный, а потом резко обернётся, машинально шаря рукой по бедру в поисках рукояти меча, которого там не было. — Прости, Нельо, — сказала она, встретившись с ним взглядом. — Я не хотела тебя пугать. Майтимо медленно перевёл дух. — Всё в порядке, — произнёс он, и услышал, как только что первавшаяся музыка возобновилась снова после краткой паузы. Кроме этого Макалаурэ никак произошедшее комментировать не стал. Он порадовался, что при нём не оказалось оружия, если не считать за оружие ложку. Быть может, в запрете носить меч и было некое разумное зерно. — Я говорила с целителями, — продолжала Нерданель, присаживаясь рядом и взглядом показывая на его руку. После этого Майтимо поспешно убрал культю под стол. Взгляда, которым она смотрела на увечную руку, он так и не научился выносить. — Да? — спросил он вслух. — Они ответили мне, что исцеление таких ран лежит за пределами их искусства и возможностей, — продолжала Нерданель. — Но Валар могут восстанавливать тела эрухини и воссоздавать утраченные. Если заручиться помощью Эстэ, руку, скорее всего, получится вылечить полностью. “Если”. Во всём этом было слишком много “если”. — Увы, — произнёс он вслух, — мы вернулись сюда в поисках справедливости и, вероятно, наказания, а не помощи. Еда окончательно утратила последние остатки вкуса, и он, вздохнув, отодвинул тарелку от себя. Краем глаза он заметил, как Макалаурэ проследил за этим жестом, поднял бровь, но ничего не сказал. Пальцы так же двигались по струнам арфы, пробуждая одни и гася другие, а мелодия следовала за ними. — А наказание, которого вы ожидаете — часть справедливости? Майтимо пожал плечами. — С точки зрения правосудия как абстракции — вероятно, да. Существуют законы, данные эльдар свыше, и законы, придуманные самими эльдар. Существуют преступления, их нарушающие. Значит, должно существовать наказание — или в законе не будет смысла. Мы совершили достаточно вещей, которые трактуются как преступления. Она помолчала. Потом спросила: — И раскаиваетесь в этом? — Я не уверен, — он подумал немного, прежде чем развить эту мысль. — Я могу говорить лишь за себя. Сожалею ли я об этом? Безусловно. Скорблю ли я об этом? Всегда. Сделал бы я это снова, если бы перенёсся назад во времени, в тот же день и час?.. Нерданель смотрела на него, не отрываясь, и молчала. Он не смел заглянуть глубже в серые глаза и коснуться её мыслей, а лицо оставалось непроницаемо. — Да, сделал бы, — ответил он сам на свой вопрос. — Потому что иного пути не было. Если бы он существовал, этот иной путь, который не вёл бы к катастрофе, я бы его выбрал. Снова молчание. — Валар не могут осудить и наказать вас, — наконец произнесла Нерданель. — Они объявили, что изгнанники будут прощены, а старые обиды забыты, когда призывали вернуться. Нельзя наказать того, кто прощён. Музыка дрогнула и утихла, как угасает на углях последний язычок пламени. — Мы — другое дело, мама, — произнёс Макалаурэ, повернувшись к ним. — Мы стали изгнанниками из Валинора ещё до того, как был изгнан наш народ. — Вас изгоняла Клятва, — тихо напомнила она. — Да, и она по-прежнему не исполнена, — согласился брат. — Поэтому мы здесь. Хотя видит Единый, мы нужнее в другом месте. Майтимо вздохнул. — Кано, они уже взрослые, — напомнил он. — По нашим меркам и тем более по меркам эдайн. Они проживут и без нас. Пожалуй, добавил он про себя, без нас им будет жить куда проще — когда за спиной не будет теней тех, кого синдар называют убийцами родичей. Да, эта тень прикрывала их спины на протяжении всей войны, и всё же без теней свет кажется чище. — А что, если дети становятся взрослыми, родители перестают их любить? — бросил Макалаурэ. Майтимо промолчал. — Нет, — ответила за него Нерданель. — Не перестают. Риторический ответ на риторический вопрос, подумалось ему. За этими словами звучало больше, чем можно было сказать. — Я бы хотел, чтобы вы встретились однажды, — тихо сказал Макалаурэ, глядя на мать. — Они бы тебе понравились. Море — Думаю, портупею уже можно снять, — осторожно заметил Маглор, когда они наконец остались одни в сумраке тесной каюты. Назвать ее каютой можно было лишь с большой натяжкой — скорее это была рубка, в которой поместился столик, подвешенный к потолку, и пара гамаков. Но всё же отдельное помещение, хотя и обставленное — хорошо, обвешанное — с подчёркнутой простотой. Не скамья с цепями в трюме, как можно было ожидать, учитывая теплоту встречи. Маэдрос покачал головой и опустился на тщательно выскобленный пол, прислонившись спиной к переборке. Длина цепи, которой их сковали друг с другом, позволяла это. — Нельо, — повторил брат настойчивее. — Она тебе сейчас не нужна. Он покачал головой снова. Меч он отдал — вернее, передал на хранение, — в знак доброй воли перед встречей с Эонвэ. И с тех пор не видел его, хотя, на его взгляд, ваниар могли бы и вернуть им оружие — в качестве ответного жеста доброй воли. У Маглора при себе не было меча. Он отослал и его, и арфу, мальчишкам. Меч Элросу, арфу — Элронду. “В Валиноре они мне не понадобятся”, — сказал он тогда с печальной улыбкой. Маэдрос возразил, что арфа могла бы и понадобиться — если не в Валиноре, то по пути туда, который обещал быть непростым. Но брат считал, что Элронду она нужнее, и при себе оставил только кинжал отцовской работы, со звездой у рукояти. Кинжал пришлось тоже “оставить на хранение”. Маглор отдал его, выразив надежду, что хранители не сломают реликвию и не потеряют. Теперь из вещей — по-настоящему важных вещей, а не мелочей вроде еды в дорогу — при нём осталась только сиринга. Непохоже было, чтобы это сильно его печалило. Маэдросу расставание с мечом далось куда тяжелее. Без него он чувствовал себя так, будто ему вновь отняли кисть. Даже расставание с серебряной рукой, которая обычно заменяла настоящую, не далось ему с таким трудом. На пустую портупею он смотрел с тем же чувством чего-то глубоко неправильного, которое возникало поначалу, когда он опускал взгляд на правое предплечье. За долгие годы меч стал продолжением его руки, частью тела, потерять которую было так же неприятно, как конечность из плоти и крови. Снять ещё и портупею было выше его сил. Без меча он ощущал себя калекой — без неё он бы, наверное, почувствовал себя голым. Ну уж нет. — Ладно, — Маглор сдался и присел на пол рядом с ним, прислонившись к плечу. — Просто скажи, если захочешь её снять. Я помогу. Поморщившись, Маэдрос отвёл взгляд. Конечно. Ему же сковали одну руку и отобрали другую. — Справлюсь, — ответил он в конце концов. — Мне не привыкать что-то делать в цепях. Маглор вздрогнул при этих словах и пробормотал: — Прости. — За что, Кано? Брат медленно перевёл дух. — Это я виноват, — произнёс он. — Я убедил тебя явиться к Валар… — А я счёл твои доводы разумными, и вот мы здесь, — проворчал Маэдрос. — О какой вине речь? У меня на плечах есть своя голова, которой я принимаю решения, так что здесь я по своей воле, а не по твоей. — Мы оба здесь по собственной воле, но идея-то была моя. Маэдрос наконец повернулся и посмотрел на него. Маглор сверлил взглядом свои колени и выглядел несчастным. Видеть его таким было невыносимо. Что угодно, только не это. — А могли сейчас с боем прорываться в лагерь и вырывать Сильмариллы из мёртвых рук родичей, — бросил он. — Опять. Конечно, Маглор от таких слов счастливее выглядеть не стал. — Даже не знаю, что выбрать, — заметил он саркастично. — Перспективы одна другой краше, прямо глаза разбегаются. Они оба невесело рассмеялись, и Маэдрос ощутил как никогда острое желание обнять брата. Но его левая рука была скована с правой рукой Маглора — не самое удобное положение, чтобы кого-то обнимать. Главное было не смотреть на цепь. От ощущения тяжёлого браслета на запястье и характерного звона звеньев при движении с краёв зрения начинала наползать темнота, а в памяти звучали слова и голоса, которые, как он думал, надёжно похоронены в самых тёмных её глубинах. Они и были похоронены, однако память оказалась не земной твёрдью, но водной гладью, и вот теперь непрошенные воспоминания всплыли из её пучины во своём своём омерзении. Маэдрос почти завидовал сейчас людям. Эру дал им величайший дар, которого они не ценили — дар забвения. И смерти. Этот они почему-то ценили ещё меньше. Люди подчас казались ему удивительно непоследовательными. В конце концов он как-то всё же сумел обнять Маглора, а потом тот и вовсе лёг на пол, устроив голову у него на коленях, и лежал так довольно долго. Маэдрос задумчиво перебирал его волосы. — Здесь есть гамаки, — заметил он в конце концов. — Думаю, спать предлагается всё же в них. — Цепь слишком короткая, — пробормотал брат, устраиваясь поудобнее на его коленях. — От одного гамака до другого не достанет. Придётся в них спать по очереди. Маэдрос фыркнул. Как будто в последнее время часто бывало иначе. — Так залезай и спи, а я покараулю. По крайней мере, отдохнёшь. Маглор нахмурился. — Мы могли бы спать одновременно, — произнёс он. — Здесь нет врагов. — Не уверен. По-моему, у нас тут целый борт врагов. — По крайней мере, нет таких врагов, которые попытаются напасть на тебя и зарезать во сне, — уточнил Маглор. — Не уверен, — повторил он. Брат тяжело вздохнул и всё-таки полез в гамак. Устроиться там ему пришлось, свесив руку с края. Маэдрос сел поближе, протянув свою, и всё-таки цепь немного натягивалась, когда гамак раскачивался. Маглор кривился, потирая скованное запястье, и с сомнением смотрел на цепь. — Не могу, — пожаловался он. — Невольно думаю, как тебе… — А ты не думай, — оборвал Маэдрос резче, чем ему хотелось бы. — Просто радуйся, что висит гамак, а не ты. В конце концов, цепь на запястье — ещё не худший вариант, подумалось ему, пока Маглор возился в своей подвесной койке, устраиваясь поудобнее. Моргота сковали куда как более затейливо, замкнув на нём ошейник, словно на собаке. Не то чтобы он этого не заслужил. Не то чтобы эта идея принадлежала ваниар. Он поёжился, чувствуя, как просачивается под одежду щупальце ледяного холода, которому неоткуда было взяться на тэлерийском корабле. Влага и сырость — пожалуйста, сколько угодно, но не пронизывающий всё существо холод, здесь не могло быть этого холода, иначе море покрылось бы льдом. Стальной браслет, нагревшийся было от его кожи, вновь показался холодным. Почему железо такое холодное? Сначала было не железо, вспомнилось ему. Сначала была тёплая медь. Медный венец дедовой работы украшал его шлем в бою. Венец был на нём и в тот день, когда его приволокли к трону Врага. Майтимо плохо запомнил всё, что было после того как их окружили. Его верные пали, защищая своего короля, и он впоследствии думал, что они сделали это напрасно. Если бы среди них нашёлся предатель, который перерезал бы ему горло, всё могло быть гораздо проще. Моринготто посчитал, что сделать из венца ошейник будет хорошей шуткой. Сложно было придумать что-то более унизительное. Чеканная медь сминалась в его пальцах, словно тонкая проволока. Он вплёл в мягкий металл чары, которые не позволили бы его сломать, и медный ошейник замкнулся на шее Майтимо. Но то была медь. Не железо и не золото, и Моринготто не имел над ней особой власти. Медь была любимым металлом деда, знакомым Майтимо с детства, близким и понятным. Даже перекрученная в руках Врага, она не предала бы своего хозяина. У Майтимо было вдоволь свободного времени, пока он сидел в каменном мешке, во мраке, оставленный там в одиночестве, чтобы как следует проникнуться ужасом этого места. Он скоротал время, расплетая заклятия на медном ошейнике, словно распутывал затейливую головоломку. В конце концов тёплый металл освободился от злых чар и сдался на милость его рук. Майтимо сломал ошейник и разделался со своими стражами, когда те явились за ним. Впоследствии Моринготто заковывал его только в железо. Железо держало намертво и почему-то всегда оставалось холодным. Кандалы снова и снова обжигали руки холодом, словно лёд, не желая нагреваться от тепла его тела. Порой Майтимо думал, что, может быть, и нет уже никакого тепла… Он резко открыл глаза, вырываясь из воспоминаний, норовящих утащить его в кошмарный сон. Но явь оказалась страшнее сна. Наяву его левое запястье вновь было заковано в железо, и цепь тянулась куда-то вверх. Ледяной ужас продрал его до костей, когда он понял, что вновь угодил в оковы, обратно в плен, туда, откуда нет выхода, только теперь его приковали за левую руку. Он поднёс к глазам правую, щурясь, чтобы разглядеть её в окружающем мраке. Кисти не было. Значит, Моргот поймал его снова и приковал за оставшуюся руку. Но на этот раз Фингон не придёт, чтобы спасти его, потому что он не снаружи на скалах — он в темнице, и сюда не прилетит орёл. Сюда никто не прилетит и не придёт. Он останется здесь навсегда. Маэдрос хотел бы закричать от ужаса, но горло сдавило, и он не издал ни звука. Он не мог вспомнить, как очутился здесь, во мраке, прикованный за руку, не мог вспомнить, кто и когда его схватил. Давно ли он здесь? Почему он здесь, почему его взяли живым, почему он позволил взять себя живым? Он не должен был позволить этого, ведь он не может уйти, не исполнив Клятвы, не может отступиться от неё, а значит, он останется в плену навечно, до конца Арды, пока не умрёт наконец вместе с этим миром, и тогда не будет уже ничего… Мрак окутал его, отнимая последние остатки самообладания. Голова закружилась и он рухнул наземь, чувствуя, как пол качается и скрипит под ним. Горло сдавил спазм, не давая сделать вдох, в груди горело. Цепь натянулась и вдруг поддалась. — Нельо! Голос был знакомый, но этого голоса не могло здесь быть. Не должно было быть, ведь если он звучал здесь, это значило, что Моргот добрался и до Кано, последнего, кто у него остался, и это было во сто крат хуже, пожалуйста, только не это, только не его… Что-то холодное пролилось ему на лицо. Вода, понял он мгновением позже. Чистая холодная вода, такая редкость в этих мрачных застенках. Вода и привела его в чувство. Он открыл глаза и на этот раз действительно увидел. — Нельо! — повторил Маглор, крепко прижимая его к полу. В другой руке у него была откупоренная фляга. — Очнись немедленно! Маэдрос моргнул. Угроза звучала очень серьёзно, даже если принять во внимание, что ему угрожали флягой. — Или что? — спросил он хриплым голосом, с трудом выдавливая слова из перехваченного спазмом горла. Давались они тяжело и болезненно. Он кричал? Он мог и закричать, такое бывало — но очень редко и очень давно. Он отвёл в сторону руку брата и медленно сел. Всё тело болело, словно его избили. Совершенно иррационально ныла покалеченная рука. Он вдруг понял, что его бьёт крупная дрожь. — Или вылью на тебя остаток, — пригрозил Маглор. — После этого воды не останется, так что придётся выходить на палубу и просить у тэлери. А мне не нравится у них что-то просить, это плохо заканчивается. Маэдрос передёрнул плечами. Плечи болели. Дрожь никак не унималась. — Есть ещё моя фляга, — сказал он. — Глотни пока из этой, — вздохнул Маглор и протянул ему оставшуюся воду. — Что случилось? Плохой сон? — Угу, — отозвался он и сделал хороший глоток. Вода как напильником прошлась по сухому горлу, но от неё стало легче. — И плохая идея. — С гамаком? — С цепью. Маглор пристально вглядывался в его лицо, словно хотел через глаза заглянуть прямо в разум, но Маэдрос определённо не был готов его пускать. Точно не сейчас. — Со мной всё в порядке, — сказал он наконец. — Залезай обратно и спи. — Нет, — ответил брат. Он приподнял бровь. — Не будешь спать? — С тобой не все в порядке, — Маглор покачал головой. — И даже не пытаться отрицать. Ты сам не свой после нашей встречи с Эонвэ, и чем дальше, тем хуже. Что происходит? Скажи мне. Маэдрос покачал головой. — Ничего особенного. Ответный взгляд был гневным и острым. — Ничего особенного? — повторил за ним Маглор. — Нельо! С тобой много лет не бывало такого. С самого… — Митрима? — спросил он. Маглор опустил глаза. — С отступления к Долмеду, — закончил он тихо. А. Что ж. — Этого я не помню, — признался Маэдрос. — Я зато никогда не забуду, — проворчал брат. Он вздохнул. — Кано, всё в порядке. Я справляюсь. Просто не думал, что снова окажусь в плену, закончил он про себя. Просто не мог представить, что окажусь в такой ситуации живым. Тирион Дни шли, складывались в недели, но гонцы из Валмара по-прежнему не бывали в Тирионе, а если и бывали, то не заглядывали в старый дом Феанаро. Птицы Манвэ не садились утром на подоконник, псы Оромэ не прибегали махать хвостами у порога и олени Нэссы не заглядывали поутру в сад с таинственным, как у всех оленей, видом. Жизнь просто текла дальше — размеренно, неторопливо, как будто каждый день здесь длился по два или три белериандских дня, хотя над этой землёй вставало и садилось то же самое солнце и мчалась по небосводу та же самая луна. Это потому что здесь некуда спешить, понял Майтимо в какой-то момент. Странно, что мы не замечали этого раньше. Наверное, мы просто не знали тогда, что такое — по-настоящему спешить куда-то. Спешить не потому что ты хочешь сделать что-то поскорее, а потому что потом времени на это может не быть. Станет слишком поздно. Мы не знали, что это такое — бояться опоздать, не успеть, утратить единственный шанс. У нас в запасе было всё время мира. Больше так не будет. Теперь нужно было успевать, и он помнил об этом, даже не зная сроков, в которые нужно уложиться. Просто жизнь теперь была конечна, и всё на свете имело свой конец — не в теории, когда-нибудь, когда устанут Валар и закончится Музыка, а сейчас, в недалёком будущем, скорый и осязаемый. Конец, который можно представить, почувствовать и понять. Старый дом Феанаро понемногу обретал жилой вид. Шиповник отступил на время, потеснился, хотя и не сдал своих позиций полностью. В саду снова наметились дорожки, цветочный ковёр у крыльца превратился в аккуратные клумбы, обложенные белыми камешками, с фасада и украшавших его статуй исчез мох, а витражи в зале с камином вновь играли всеми красками стекла. Конюшни пребывали в запустении, но гнедая кобыла Нерданель исправно приходила вечером под навес, где в яслях её ждало золотое зерно, а утром снова уходила гулять по заросшим травой улицам. Покончив с хозяйственными делами, Майтимо поднимался наверх, туда, где некогда была библиотека — потом большую часть книг отец велел забрать с собой в Форменос, и назад они уже не вернулись. Полки опустели — многие, но не все. В библиотеке всё-таки хранилось ещё немало книг и свитков, и теперь Майтимо навёл здесь порядок, заново расставив оставшиеся труды по своим местам. Он смотрел на пустые полки и думал о том, сколько книг осталось на другом берегу — и погибло там же, в огне и под водой. Если бы он мог собрать все книги, которые принадлежали ему когда-то и теперь были утрачены навсегда, их хватило бы, чтобы заполнить несколько таких библиотек. Макалаурэ заглянул к нему однажды, окинул долгим взглядом библиотеку, в которой отродясь не было такого тошнотворного порядка, пока в этом доме жили отец и младшие братья, и спросил: — Вступаешь в права наследства? — По крайней мере, бумага и пергамент их не оспаривают, — мрачно пошутил Майтимо. Брат задумчиво присел на стол. — Мне кажется, если бы отец нашёл библиотеку в таком виде, он бы не вынес этого зрелища, — протянул он. Потом заметил что-то и прищурился: — А Наватара ты за что так?.. Майтимо проследил его взгляд и хмыкнул. Бронзовый бюст Аулэ, новая отливка одной из старых маминых работ, был развёрнут лицом к стене. — А он разве от нас не отвернулся? — Так и убрал бы его совсем, если смотреть не хочешь, — вздохнул Макалаурэ. Майтимо покачал головой. — Нет, Кано. Он тут для дела — исправляет мироустройство. Брат приподнял бровь. — Буквально? — Угу. “Устроению Арды” пришлось переплёт подклеивать, — Майтимо пожал плечами. — Нужно было его засунуть под что-то тяжёлое, что удобно поднимать одной рукой. При упоминании руки Макалаурэ помрачнел. — Мама обращалась к вестникам Манвэ и просила, чтобы нам вернули всё, что забрали, — сказал он негромко. — Она тебе не говорила? Он покачал головой. — Нет. Да и к чему? Я и так знаю, что они ей ответили. — Угу, — подтвердил брат. — “В мирных землях нет места оружию”. Майтимо задумчиво посмотрел на свои руки. — Рубили бы тогда и вторую, — вырвалось у него. — Ею я тоже могу убить. А лучше сразу голову, подумалось ему. Пока что самым опасными оружием была именно она, и те мысли, что бродили в ней. Скверные, прямо скажем, мысли. Словно меч, у которого вместо рукояти ещё один клинок — не знаешь, что случится раньше, поразишь ты им врага или сам зарежешься. — Вторую нельзя — Финдекано не простит, это ведь его почетное право, — пошутил брат. Наверное, хотел подбодрить, но вышло только хуже. — Он мёртв, — напомнил Майтимо. — Все мертвы, Кано. И он, и отец, и младшие — никого больше нет. Большая часть нашей семьи и нашего народа мертва. Ты же видишь, Тирион практически пуст. Намо никогда не отпустит их, как и сказал. Макалаурэ упрямо покачал головой. — Он сказал — долго вам томиться. Не вечно, Нельо. Он их отпустит. Майтимо очень хотелось бы обрести его веру. Но вера в доброту Валар давно покинула его. Они никогда не были благими, понял он. Они были стихиями, безразличными к радостям и печалям эльдар. Всё это было им чуждо; будь их воля — и они заставили бы отца разбить Сильмариллы прямо над мертвым телом Финвэ. Просто удивительно было, как Макалаурэ после всего, что они пережили, удалось заново нащупать отголоски этой веры. Прекрасной, но наивной. Нет, если они хотят справедливости, этой справедливости они должны добиться сами. Тогда Майтимо сел за сочинение судебных речей, обложившись книгами о законах Арды и народа Эльдар. Раз их ждёт суд, то пусть у него будет заготовлена речь. Он полагал, что хорош в этом, а делать то, в чём ты хорош — старый и давно испытанный способ вернуть себе уверенность если не в завтрашнем дне, то хотя бы в сегодняшнем. К тому же для того, чтобы писать, одной руки было достаточно. Он полагал, что начнёт с изложения их прав на камни — разве не Сильмариллы сейчас были главнее всего? — но, сам того не заметив, начал не с них. Он начал с утверждения Эонвэ, будто бы за свои преступления они утратили право на камни. Вернее, с самих преступлений, с первого из них. С битвы в Альквалондэ. Альквалондэ С борта бросили концы, загорелые руки моряков быстро вязали узлы на швартовах. Расписные сходни опустились на белокаменный причал, и толпа немного отхлынула назад. Гул множества голосов становится всё громче, заглушая песнь моря и ветра. — Пропустите меня! — донёсся новый голос, перекрывая прочие. Маглор вздрогнул при звуке этого голоса и резко повернул голову. Маэдрос с секундным запозданием последовал его примеру и безошибочно отыскал взглядом её среди толпы, благо это было не сложно. Волосы цвета темной меди она по-прежнему заплетала в косу, и ещё две косички поменьше укладывала как венец на висках. На простой дорожной одежде осела тирионская пыль, которая теперь блестела в свете заходящего солнца. Она сошла с коня, и того оттеснила назад толпа. Маэдрос почувствовал, как обрывается что-то в груди. Ей бы и в голову не пришло, что потолкаться к причалу верхом будет проще. Ни тогда не приходило, ни сейчас. — Мама… — одними губами прошептал Маглор. В ответ Маэдрос молча сжал его руку и подтолкнул к сходням. Он старался не смотреть на лица собравшихся у причала, не желая видеть их выражения. Ждать теплой встречи здесь явно не стоило. — Пропустите! — крикнула Нерданель. — Имею я право увидеть своих сыновей или нет?! Толпа расступилась. — Идите, — сказал им капитан, глядя в сторону. — И пусть нам больше никогда не придется встретиться. — И тебе хорошего вечера, — пожелал ему Маглор. Они беспрепятственно сошли с борта по касающимся сходням, и качка ещё продолжалась, когда они наконец очутились на твердой земле. На земле Валар. В благословенном краю на Западе. Гром не грянул с неба и твердь не разверзлась под ними. Это была просто земля, просто белый камень причала, просто цветные огоньки светильников, загоравшиеся с наступлением темноты на берегу один за другим. Каких-нибудь четверть часа — и вся главная гавань Альквалондэ будет освещена разноцветными огнями. Как тогда. Маэдрос почувствовал, как по спине течет ледяной пот. Как в ту проклятую ночь, потому что тогда всё время царила ночь, за которой не было рассвета. В ночь, когда в Амане пролилась кровь. Горячие руки обняли его вместе с Маглором, притянули к себе. Гул толпы отодвинулся куда-то назад, став почти неслышимым. Самым громким звуком теперь было биение пульса в ушах. — Живы, — прошептала мама, прижимая их к себе. — Живы… Она не могла знать, мелькнула и тут же погасла мысль. Сообщение с Западом было ненадёжным, и Нерданель не могла знать наверняка, живы ли её старшие сыновья. Могла только надеяться. — Мам, — пробормотал Маглор как-то глухо. Маэдрос не знал, что сказать. В голове царила звенящая пустота, и в этой пустоте билась о стенки черепа мысль, что не такой встречи они здесь ожидали. Но, если бы его спросили, какой именно, он не смог бы ответить. Когда он в прошлый раз стоял посреди толпы, закованный в цепи, эта толпа была куда как менее дружелюбна. Нерданель наконец отпустила их и отступила на шаг. Он понял, что совсем забыл, какая она высокая. Медная бровь взметнулась вверх. — А это что? Она смотрела куда-то вниз, на их руки, и Маэдрос подумал сперва, что речь о протезе, но потом вспомнил, что его пришлось оставить. Потом он понял. Что тут было ответить? “Это цепи, в Эндоре принято заковывать в них тех, кто тебе не нравится, когда он оказывается в твоей власти”? — Это кандалы, — будничным тоном сообщил Маглор. — Возможно, это как-то связано с обидой, которую мы нанесли тэлери при расставании. Надеюсь, у них есть где-нибудь ключ, иначе нам придётся попросить у тебя зубило. Глаза Нерданель сверкнули. Когда она снова заговорила, её голос звенел от гнева. — С каких пор эльдар в Амане заковывают в цепи? — Не знаю, — услышал Маэдрос свой голос. — Но по ту сторону моря это весьма давняя традиция. Это были не те слова, которые он хотел первыми произнести при встрече с матерью. Хотя, сказать по правде, он не знал, какие были те. Нерданель обернулась к толпе, собравшейся в гавани. — Разве так мы встречаем родичей, вернувшихся домой? — спросила она в полный голос. — Разве Аман — место для цепей?.. Ей отвечали голоса, множество голосов, говоривших на разных диалектах. Маэдрос слышал их как сквозь толстую стену, словно находился в соседней комнате, и всё, что его окружало, на самом деле происходило без него. Солнце медленно опускалось за горы, и на гавань наползали сумерки. Зажигались разноцветные светильники. Кандалы разомкнулись и цепь сняли. Маглор растёр запястье, Маэдрос ограничился тем, что покрутил кисть, словно собирался взяться за меч. Он старался не замечать, как вместе с надвигающейся темнотой поднимает голову память. Воспоминания о другой темноте, той, в которой Альквалондэ осветили пламя факелов и блеск клинков. Теперь звон стали и крики зазвучали вновь, хотя и только в его памяти — и всё же они были не менее реальны, чем Нерданель, чем толпа у пристаней, в которой, как ни парадоксально, попадались вполне дружелюбные лица. Звуки давно отгремевшей битвы становились всё ближе, всё реальнее, а нынешний вечер как будто отдалялся. Стремясь отвлечься от этого, Маэдрос обнял мать — наконец-то он мог это сделать как следует. Мгновением позже Маглор сделал то же самое. — Я сомневался, придёшь ли ты нас встретить, — признался он. — Прости. Она лишь покачала головой. — Я не проводила вас, когда вы уходили — и теперь пожинаю плоды, не встретив остальных. В груди больно защемило. Маэдросу чудился в этих словах скрытый упрёк в том, что они вернулись одни. Без братьев. Без отца. — Идёмте, — сказала им Нерданель, взяв обоих за руки и увлекая за собой. — Здесь слишком шумно, а мне о стольком надо вас расспросить. — Если у нас будет на это время, — машинально ответил Маэдрос. И добавил, встретив её взгляд: — Мы не вернулись домой. Мы прибыли для суда. — Суда? — переспросила она. — За право на Сильмариллы, — пояснил Маглор. — Клятва отца всё ещё лежит на нас обоих. Свет в глазах Нерданель как-то померк, а голос странно изменился. — И всё же, — сказала она, — вы по-прежнему мои сыновья, для чего бы вы сюда ни прибыли. Идёмте. Сгустились сумерки, и светильники засияли в темноте в полную силу. Маэдрос шёл по вымощенным мрамором улицам, и с каждым шагом тьма из воспоминаний становилась ближе. Он снова услышал бряцание доспехов, лязг оружия, скрип мечей, вынимаемых из ножен. На их сверкающих клинках, ещё не знавших крови, танцевали разноцветные блики светильников. В сумраке над водой тэлери натянули луки, готовые до последнего защищать свои корабли, которые Феанаро решил взять силой. В ответ на это наложили стрелы на тетивы охотники Тьелкормо. Кто бы ни сделал первый выстрел, этот выстрел станет для него последним. — Стойте! Вы с ума сошли! Стойте! Гибкая фигура вырвалась вперёд, светлые волосы рассыпались серебристым водопадом в свете факелов. — Тельпелиндэ! Куда без доспехов?! — выдохнул Макалаурэ рядом, и он всё понял. Куруфинвэ рванулся из строя навстречу жене, но кто-то удержал его. Тельпелиндэ всё ещё держала руки поднятыми, стоя меж двух противоборствующих сил, готовых ринуться друг на друга. — Вы с ума сошли! — повторила она. — Что вы творите? Вы поубиваете друг друга! — Если понадобится, — пробормотал отец. — Линдэ! — крикнул Курво — Вернись за щиты! Она покачала головой, оборачиваясь то к одной стороне, то к другой, и бросая гневные взгляды. — Я с места не двинусь, пока вы не прекратите это безумие. Никто из эльдар не поднимет клинок на другого! Хватит! Остановитесь! Впоследствии никто так и не узнал точно, чья это была стрела. Но она была. Чья-то рука дрогнула. Никто не может бесконечно держать натянутым лук, уже изготовленный к стрельбе, когда стрела рвётся с тетивы, готовая отправиться в полёт — и она сорвалась. Стрела пробила ей шею раньше, чем Линдэ удалось закончить свою обличительную речь. Быть может, помедли они хоть мгновение, что-то можно было бы изменить, но было уже поздно. Стрелы наполнили воздух с одной и с другой стороны, и многие после этого упали на землю вслед за Линдэ, а кто-то сорвался в море. Воздух наполнился криками и лязгом оружия, кровь запятнала сверкающую сталь клинков и брони, и пролилась на белый мрамор. Их оттесняли ещё дважды после этого прорыва, но с того корабля, откуда, как думал Маэдрос, слетела злосчастная стрела, никто из тэлери не вернулся живым. Если до той роковой минуты никто не хотел по-настоящему проливать кровь родичей, то проклятая стрела решила дело. Теперь они этого хотели. Хотели отомстить за убитых, хотели причинить врагу ту же боль, которую он причинил им. Он увидел это тогда, прочитал в безумном взгляде Курво — они хотели убивать. Всё, что они начинали добром, оборачивалось злом задолго до проклятия Намо. Они были прокляты с самого начала — все они, весь дом Фэанаро, все, кто шёл за ними. Сегодня улицы Альквалондэ вновь наполнились звоном металла, даже если Маэдрос был единственным, кто слышал этот звон. Тени метались в сумерках, разноцветные светильники раскалывались, падая на камень и разлетаясь на сверкающие осколки, и рядом с ними падали рассечённые тела. Кровь капала на землю с его меча, и он слышал, как печально поёт металл, не знавший раньше крови эльдар. Он пытался сопротивляться. Пытался сказать себе, что всё это лишь воспоминания, призраки прошлого, бесплотные тени, которые не могут причинить вреда. На самом деле их нет здесь, есть лишь игра его воображения. Лишь эхо давно минувшей битвы. Но это эхо звучало всё громче, пока не заглушило голос Нерданель и даже Маглора. Прошлое стояло перед ним во весь рост. Трое рыбаков из тэлери преградили ему путь, и у каждого наготове был гарпун с острым костяным наконечником. Их глаза слабо светились в темноте от сдерживаемой ярости. Рука скользнула к мечу на поясе, но встретила лишь пустоту. При нём не было меча, понял Маэдрос мгновением позже, и не было ножен от него на левом бедре. И даже руки, которой он потянулся за клинком, больше не было. Он моргнул, глядя на свою правую руку, но видение не исчезло. Кисти не было, и он не помнил, куда она делась, как он ухитрился лишиться руки и даже не заметить этого, и почему из обрубка не течёт кровь. Была только боль, но, кажется, эта боль была всегда, и он не замечал её. Он поднял взгляд на тэлери, и те всё ещё были здесь, но теперь они были одеты иначе, и в их руках не было гарпунов. Маэдрос схватился за виски, чувствуя, как пульсирует позади глаз болезненный жар. Прошлое и настоящее смешались воедино, сплелись, срослись между собой, и теперь он не мог понять, где начинается одно и заканчивается другое. Мир пошатнулся и начал уплывать в сторону. Придётся биться в рукопашную, понял он. Что ж, пусть так. Если понадобится, он дорого продаст свою жизнь, и они прорвутся к кораблям или умрут, пытаясь. Чей-то голос звал его по имени, но он больше не обращал внимания на голоса и другие посторонние звуки. Мир, до этого шатавшийся под ногами, накренился в сторону и померк. Разноцветные огни светильников погасли, и всё утонуло во мраке. Тирион Сначала они условились не трогать мастерскую отца — здесь, в старом доме, где веками не менялось ничего, она казалась оставленной совсем недавно, и вторгнуться в неё представлялось почти святотатством. Как будто Феанаро только что собрал последние вещи, которые его подмастерья, конечно же, не могли собрать, и ушёл, не оглядываясь. Отец вообще не имел привычки лишний раз оглядываться, когда можно было этого не делать, и говорил, что самые нужные инструменты забрал уже давно. Оглядываясь назад, Майтимо хорошо понимал, когда случилось это “давно” — когда он ковал мечи. Может быть, тогда всё и началось? Не с Сильмариллов — с клинков, ещё до того, как эти очень разные вещи оказались неразрывно связаны между собой? Они условились, но спустя пару недель Макалаурэ всё же сказал, что заняться и мастерской тоже, а чтобы пройти во внутренние помещения, нужен был ключ. — Ты спрашиваешь у меня разрешения или ставишь в известность? — уточнил Майтимо, выслушав его. — Я прошу у тебя помощи в его поисках, — пояснил брат. — И подозреваю, что ты можешь знать, где он спрятан. Никто лучше тебя не знал секретов отца, даже Курво. И это было правдой, потому что Курво, помогавший отцу в исполнении многих других замыслов, в истории с силимой не участвовал. “Ты думаешь, это от того, что тебя отец любил больше? — некогда спросил Майтимо умайа, выбираясь из-под обломков того, что раньше было кузней. — Наивное дитя! Да он просто дорожил твоей жизнью ещё меньше, чем жизнями твоих никчёмных братьев!“ Конечно, на самом деле всё было совсем не так. Майтимо встряхнул головой, прогоняя непрошенные воспоминания. — Насчёт ключа я ничего не знаю, — ответил он. — Но, если тебе так нужно, могу помочь сломать дверь. — Я подумаю над твоим предложением, — вздохнул Макалаурэ, и по его тону было ясно, что он решил отступиться на время. На какое время? Никто не знал, сколько им отмерено времени, чтобы жить в этом доме, предаваясь воспоминаниям о том, что утрачено безвозвратно. Майтимо думал об этом, приставляя длинную садовую лестницу к боковой стене дома. Хотя Тирион не знал зимних вьюг, ураганов и штормов, сильные ливни здесь всё же случались. Воздух после них был свежим и прозрачным, словно отмытым дочиста, и запах мокрой травы вызывал навязчивое желание скинуть обувь и пробежаться по ней босиком. А ещё так они узнали, что крыша над чердаком всё-таки протекает, и кому-то придётся лезть наверх, чтобы её починить. — Я поднимусь, — сказал Майтимо, не задумываясь. Затем он перехватил взгляд Нерданель — та смотрела на его руки. — Давай лучше поднимусь я, — произнесла она после секундной паузы. — А ты подержишь лестницу. И ему ничего не оставалось, кроме как согласиться. Конечно, можно было предложить маме отправить на крышу Кано, но от этой мысли почему-то было ещё хуже. И Майтимо согласился держать лестницу, по которой она вспорхнула наверх легко, будто даже не касаясь ступеней. — Всегда было интересно, хотя я ни разу не спрашивала, — заметила мама, уже сидя на крыше боком, — не по этой ли лестнице Финдекано попадал в твою комнату? Он помедлил с ответом. — Нет. Не по этой. — Тогда?.. — По кладке стены до карниза, — пояснил Майтимо. — А дальше уже и делать нечего. И ещё иногда по верёвочной лестнице. Нерданель с интересом посмотрела вниз. — Никогда бы не подумала, что она у тебя была. — Она была, — подтвердил Майтимо. Некогда у них обоих было множество инструментов, помогающих проникать в места, куда им проникать не следовало. Теперь он вспомнил о них — какие-то, возможно, до сих пор лежали на своих местах, теперь уже никому не нужные. Или всё же нужные? Покончив с крышей, точнее, спустив оттуда маму, он отправился на поиски тех самых инструментов. А, найдя, поманил за собой Макалаурэ. — Ты нашёл ключ? — оживился тот, но Майтимо покачал головой и показал ему связку отмычек. — Будешь держать одну, — сказал он, потому что перспектива держать отмычку зубами мало радовала. Замок поддался через полминуты. В те благословенные времена даже Феанаро не создавал мудрёных замков, до механизма которых сложно добраться. В Форменосе, мельком подумал Майтимо, они бы так быстро не справились. И хотя замок он вскрыл, переступать порог не хотелось. Слишком много воспоминаний, хороших и не очень, ждали за этим порогом. — Удачи, — сказал он брату и ушёл, оставив того наедине с памятью о прошлом. Но прошлое всё равно его нагнало уже на следующий день, когда Макалаурэ поманил его за собой. — Хочу тебе показать кое-что, — сказал брат, сдёргивая платок с чего-то большого и сферического, очень знакомых очертаний. Майтимо смотрел на тёмную поверхность палантира, в которой взгляд увязал, как ноги в глине. Кристалл звал, манил заглянуть глубже, за его край, внутрь него. — Так тебе за этим понадобилась мастерская? Макалаурэ кивнул и постучал ногтем по палантиру. Он улыбался — почти незаметно, но очень загадочно. — Думаю, я смог убедить его довольно стабильно смотреть на ту сторону моря, — заявил он. — Это достаточно далеко, чтобы можно было сфокусироваться. Хочешь попробовать? На ту сторону моря. Майтимо вдруг очень ясно понял, что — вернее, кого, — брат так старался разглядеть, что не поленился отыскать первый, самый ранний палантир в мастерской отца, единственный, который не увезли из Тириона. В былые времена им почти не пользовались. Камень был капризным, темнел ни с того ни с сего, не отзывался другим камням, показывал то слишком далёкие события, то слишком далёкие места. Порой он показывал то, чего не существовало вовсе, и Майтимо подозревал, что палантир видит чьи-то сны. Тем не менее, отец не разбил его, как другие неудачные камни, а оставил в мастерской. Иногда полезно помнить не только свои великие достижения, но и ошибки, говорил он. Ему, наверное, и в голову не могло прийти, что однажды сыновья попытаются использовать кристалл по самому прямому назначению. Он сказал: — Ты же помнишь, что это палантир может показать тебе что угодно? — Другого под рукой нет, — Макалаурэ пожал плечами. — А по этому, по крайней мере, видно, когда он начинает показывать чушь. Майтимо поймал его взгляд, и на миг заразился этой надеждой — безумной, по правде говоря, надеждой. — Так ты думаешь, что у тебя получилось? Брат кивнул, и улыбнулся теперь уже открыто. — Получилось, Нельо. Правда. Я их видел. — Обоих вместе? Он покачал головой. — Порознь, и Элроса только мельком, на незнакомом берегу. Но я не думаю, что это сны. Попробуешь? Нужно было отказаться, правильнее всего было отказаться, но Майтимо малодушно не сделал этого. Бессмысленно было лгать самому себе — он хотел увидеть… Что? Близнецов, оставшихся на той стороне моря? Белерианд, или то, что теперь осталось от Белерианда, что ещё не поглотили волны? На миг он вспомнил гряды холмов, некогда открыты всем ветрам на севере, Химринг, каким он был прежде, чем его пришлось покинуть — возможно, такой высокий холм не скрылся бы под водой целиком, и что-то уцелело? В глубине шара разгорался свет, и Майтимо вгляделся в этот свет, стараясь угадать в нём знакомые очертания. На миг перед глазами мелькнули до боли знакомые образы, морская гладь без конца и края, пенные барашки волн, потом — горы с высоты птичьего полёта, потом… Потом он видел лагерь в ночном мраке, слышал голоса, множество голосов, говорящих на разных языках, но ваньярин звучал отчётливее прочих, видел блеск стали в свете костра, слышал звон клинков, крики, чувствовал брызги горячей, остро пахнущей медью крови на щеке. Потом вспыхнуло пламя и своем ринулось в небеса, вынуждая его отшатнуться. Но позади тоже был огонь, и под ногами, и над головой, пламя было всюду, и оно поглотило его целиком. Гори со мной, сказал ему огонь. Гори так, как нам положено гореть. Языки пламени лизали его пальцы, как ласковые псы, и хотя боль от их прикосновений была невыносима, ему нравилась боль. В ней было что-то чистое, искреннее и справедливое, как будто он заслужил эту боль, она стала его наградой, но он никак не мог понять, за что. Он посмотрел на свою левую руку и увидел, как кожа пузырится волдырями, обугливается и стекает, словно воск, обнажая кости, а между пальцами пробивается яркий, нестерпимо яркий и такой знакомый свет. Тогда он понял. Сильмарилл был в его руке, а огонь был в его сердце, вокруг него, и сам он тоже был огнём. Альквалондэ Кто-то ходил по комнате, то и дело останавливаясь и с кем-то споря. Другой голос отвечал ему. Голоса были знакомые, но Маэдрос всё никак не мог вспомнить, кому они принадлежат. — Ты очнулся? — спросил его один из голосов. — Я же вижу, что очнулся! Ну же, давай, открой глаза. Он подчинился и увидел её — светловолосую деву в платье из голубого льна и бусах из бирюзы и перламутра. — Я же говорила! — сказала дева кому-то, возможно, самой себе. — Ты меня слышишь. Верно, Майтимо? Он кивнул и сел. Голова немного кружилась, а во рту поселился странный привкус, словно он укусил лимон. Комната, освещённая голубоватым светом лампы, была ему незнакома. — Ты меня узнал? — продолжала настаивать дева. — Не говори, что ты меня не помнишь! Маэдрос ещё раз посмотрел на неё и имя наконец-то всплыло в памяти. И не только имя. — Ваниэль, — произнёс он, не узнав собственного голоса. Она просияла. — Вот, ты меня помнишь! Значит, всё в порядке. Ничего не было в порядке, но Маэдрос не стал говорить об этом. Он потёр виски, пытаясь вспомнить, как оказался в этом доме, но в памяти остался только их путь по улицам, освещённым разноцветными огнями. — Это твой дом? — спросил он. — Мой. То есть, наш с отцом. Мама ушла после того как Линдэ… — она замолчала. — Я помню, — тихо сказал Маэдрос. После гибели Тельпелиндэ и битвы в Альквалондэ уже не было речи о том, чтобы Курво оставил сына в Амане. Родителям его жены это решение совершенно не нравилось. Впрочем, остальные его решения нравились им ещё меньше. — Прошло много лет, — добавил он, вглядываясь в лицо Ваниэль. — Я думал, ты давно уже завела свою семью… — Это не лет прошло много, а годы стали короткие, — рассмеялась она. — Всего-то лет шестьсот, по счёту Древ было бы всего ничего! У Маэдроса никак не укладывалось в голове, что она смотрит на него и смеётся. Вдвойне не укладывалось после неприкрытой враждебности тэлери на корабле, который доставил их сюда. Кстати, об этом. — Где Маглор? — спросил он машинально и, встретив недоумевающий взгляд Ваниэль, поправился: — Макалаурэ. Сестра Тельпелиндэ вскочила на ноги и поманила его за собой. — Идём! Они тебя, наверное, заждались. Он поднялся и последовал за ней прочь из дома, во внутренний дворик, где цвели кусты бледно-лиловых роз. Тёплый ночной воздух пропитался морской солью и цветочным ароматом, и был таким густым, что его, казалось, можно пить. Серебристый лунный свет заливал всё вокруг и выглядел ярким, почти таким же ярким, как некогда свет Тельпериона. Всё это казалось нереальным, больше напоминая сон, чем явь. На мгновение Маэдрос заподозрил, что Ирмо просто смеётся над ним. Разве это могло быть реальностью? Разве могли они после стольких лет, после стольких пройденных дорог и проигранных битв, вернуться сюда, вот так?.. — Нельо! — Маглор, сидевший на скамье рядом с матерью, вскочил ему навстречу. — Всё в порядке? — Да, — ответил он, не представляя, что ещё можно ответить. Что произошло после того как его память погрузилась во тьму? — Удивительно, но нас здесь, кажется, не ненавидят, — добавил он, понизив голос. — Эльвинг, — произнёс Маглор так, словно это всё объясняло. Это не объясняло ничего. — Что Эльвинг? — Говорят, это она убедила тэлери помочь с переброской войск через море, — пояснил брат. — Она призывала забыть обиды. Не знаю, это помогло или объявление Валар, что они прощают изгнанников, но, кажется, нас и правда не хотят убивать. На вкус Маэдроса, для прощённых на них по дороге в Валинор было слишком много цепей, но он не стал говорить об этом вслух. — Иди сюда, — сказала ему Нерданель, увлекая за собой на скамью. — Как ты себя чувствуешь? — Всё в порядке, — произнёс Маэдрос достаточно твёрдо, чтобы это звучало убедительно. — Я же говорила, просто переутомление! — заявила Ваниэль. Она взяла с серебряного подноса чайник и теперь разливала по чашкам травяной чай. К аромату цветов добавились запахи мяты, жасмина и мёда. Маглор всё ещё смотрел с беспокойством, и Маэдросу это совершенно не нравилось. — Ты когда спал в последний раз? Ответ был очевиден — на корабле, в первую ночь, когда тяжесть оков и собственные сны подсказали Маэдросу, что впредь лучше не допускать таких оплошностей. Впрочем, ни брату, ни тем более Нерданель об этом знать не следовало. — Думаю, у меня ещё будет много времени выспаться, — произнёс он вместо ответа. — В конце концов, нам велено ожидать суда. Должны ведь мы где-то его ожидать — и скорее всего, в том месте будет маловато развлечений. — Насколько я знаю, на этот счёт Валар ничего не говорили, — заметила Нерданель. — Не думаю, что кто-то собирается вас запереть. Маэдрос бросил на брата вопросительный взгляд. Тот пожал плечами. — Это логично, в Амане ведь нет темниц. — Одна есть, — усмехнулся тот. — Ну, нам туда пока рановато. — Вы можете пока подождать здесь, — любезно предложила Ваниэль. — Отец, наверное, будет вам рад. У Маэдроса были все основания полагать, что она заблуждается — впрочем, не у него одного. — Благодарю, — улыбнулся Маглор. — Ты очень добра, но мы лучше вернёмся пока домой. Ваниэль нахмурилась. — В Форменос? — В Тирион, — неожиданно ответила за них Нерданель, и Маэдрос понял, что она давно приняла это решение. — Вернёмся в наш старый дом в Тирионе, вместе. До Форменоса слишком далеко. Она обвела взглядом их обоих и добавила с лёгким вздохом: — Если, конечно, вы не хотите погостить у нас с Индис в Валмаре… — Наверное, не хотим, — согласился Маглор. — Я тогда найду вам лошадей, — решила Ваниэль. — Это теперь сделать непросто: ваши родичи из дома Арафинвэ почти всех лошадей увезли за море. И пока никого не вернули, хотя часть кораблей уже пришла обратно. — Боюсь, мало кого вернут, — услышал Маэдрос собственный голос. — Они шли на войну. Лошадей в бою часто убивают. Он не хотел этого говорить. Ваниэль никогда не была в Средиземье и никогда не сражалась с Морготом. И не только с ним, её даже в Альквалондэ не было в тот злосчастный день. Она никогда не видела войны. Теперь она замерла, прикрыв рот ладонью. В голубых глазах отразился ужас. Маэдрос проклял себя за то, что вообще об этом заговорил. — Лошадей-то за что? — выдохнула она наконец. — Это война, а там никто не разбирается, — пояснил Маглор. — Нужно просто убить врага раньше, чем он убьёт тебя. По щеке Ваниэль медленно скатилась слеза. — Как в ночь Братоубийства? — прошептала она. — Нет, — ответил Маэдрос, и вновь пожалел об этом, но остановиться уже не мог. — Хуже. Гораздо, гораздо хуже. Когда мы сражались с родичами, это было ужасно. Но мы не рвали друг друга на куски, не пожирали тела убитых, не сжигали заживо в тёмном пламени, не втаптывали в землю и не отдавали на растерзание огромным волкам. Он замолчал, вдруг осознав, что Ваниэль неотрывно смотрит на его правую руку. — Это тоже случилось в бою? — спросила она тихо. — Нет, — сказал Маэдрос коротко. — Довольно, — примирительно проговорил Маглор. — Давайте пить чай. Рассказы о подвигах и ужасах битв можно перенести на более светлое время дня, — тут он бросил на Нерданель почти умоляющий взгляд. — Быть может, расскажете лучше, как вы здесь жили всё это время? Тирион Он всё равно не был готов, когда птицы Манвэ принесли вести о скором прибытии гонцов, а потом явились и сами гонцы из Валмара. То были не майар, просто ваниар, которые ехали в Тирион, и заодно передали приглашение в Круг Судеб для суда. Они так и сказали — приглашение, как будто друзья или хорошие знакомые звали сыновей Феанаро в гости, а не Валар вызывали на суд, чтобы решить их судьбу. Они даже сроков не назвали. Впрочем, это было обычное для Валинора. Здесь никто никуда не торопился, не спешил и не выставлял временных рамок. Работа будет закончена, когда будет закончена. Приходи в гости тогда, когда придёшь. Здесь не принято было спешить, ведь в запасе было всё время мира — а теперь чуть меньше всего времени, но всё равно достаточно, ведь здесь не принято было умирать. Да, растения и животные всё-таки старели и умирали, но ничья жизнь не была слишком короткой. Здесь Валар решали, кому какой срок отмерен, и любимые травы Йванны цвели круглый год, а любимые псы Оромэ никогда не уставали бежать за зверем. Поэтому, должно быть, Нерданель так удивилась, когда они с Макалаурэ заявили о своём намерении ехать немедленно. В конце концов ей удалось убедить брата, и в меньшей степени самого Майтимо, что некуда спешить, вначале нужно собраться. Привести в порядок дом перед тем как его покинуть, собрать вещи, найти ещё лошадей… Отъезд назначили на третий день, с рассветом. Теперь рассвет наступал, но не приносил ни радости, ни облегчения. Нужно было просто встать и идти, но Майтимо почему-то все ещё сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Нужно было встать. Выйти из комнаты, сесть на лошадь. Куда-то ехать, разговаривать, в конце концов, дышать. Он не хотел этого. Он не хотел ни суда, ни справедливости. Он просто хотел, чтобы всё закончилось. Эонвэ говорил — за свои злодеяния вы утратили право на камни. Как они могли его утратить? Они что, перестали быть сыновьями своего отца?.. Просто встать. Просто подняться на ноги. С каких пор это стало так сложно? Он закрыл лицо рукою. "Поднимайся". Я не могу. "Можешь". Нет. "Вставай и иди, — настаивал кто-то, кто, он знал, был частью его самого. — Хватит предаваться жалости к несчастному себе, в мире достаточно других поводов для скорби. Поднимайся, живо". А если нет, что тогда? "Тогда ты, должно быть, забыл, что значит боль, — сказал в глубинах его разума другой голос, который не принадлежал ему. — Но я могу освежить твою память. Позвать сюда побольше орков, чтобы все видели, какой ты ничтожный слизняк?" Это нельзя было назвать приятным воспоминанием, и правое запястье заныло от него вдвое сильнее, словно его вновь сдавила ледяная сталь. Но оно придало сил — настолько, чтобы подняться на ноги и дойти до окна. Маленький, но острый ножик для резки бумаги лежал на подоконнике. Майтимо схватил его и судорожно сжал в пальцах украшенную перламутром рукоятку. Это было неправильно, но это хотя бы работало. Он зубами задрал правый рукав и вонзил короткое лезвие в предплечье, где множество тонких белых шрамов оплетало кожу затейливой сетью. Выдохнул и повел ножик вниз, рассекая кожу. Порез быстро наполнялся кровью, и сладковатый запах повис в воздухе. Боль пришла с запозданием, но всё же пришла, придавая сил и проясняя разум. Зрение обрело чёткость. Сердце забилось быстрее, словно торопясь вытолкнуть наружу кровь из разрезанных сосудов. Немного переведя дух, Майтимо снова вонзил ножик в увечную руку. И снова. И ещё. Незначительная, но свежая и настоящая боль о порезов заглушила, прогнала старую боль в отсеченной кисти. Она напоминала: ты здесь и сейчас. Только ты владеешь своим хроа, и никто больше, только ты определяешь, куда тебе идти и что делать. Даже если ты снова в плену, хоть этот плен и похож на золотую клетку. Несколько капель крови упало на пол. Майтимо выругался сквозь зубы, глядя на порезанное предплечье. То всё было в крови. Он вспомнил, что забыл запереть дверь, и сделал шаг в этом направлении, чтобы исправить свою оплошность. Но было слишком поздно, и мама, конечно, вошла без стука. Никто в этом доме никогда не мог научиться стучать. Она замерла на пороге, молча прижав ладонь к губам, словно пытаясь сдержать крик. Это было непохоже на неё. Раньше она бы так не сделала. — Только не говори Кано, — произнёс он первое, о чём подумал. Нерданель покачала головой. — Майтимо… — произнесла она полушепотом, от которого у него сжалось сердце. Он отложил ножик в сторону и поспешно накинул рукав на порезанную руку. Кровь мгновенно пропитала тонкую ткань, узкие пятна быстро расширялись, расползались по нитям во всех направлениях. Вот мы, говорили они, вот кровь на твоих руках, ты не сможешь ее скрыть, она всегда будет здесь, ее видят все… — Я сказал Кано, что ему больше не придется об этом беспокоиться, — произнес Майтимо, стараясь не смотреть на мать. — Так что не говори ему. — Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Так проще. — Проще что? Майтимо замер. Как можно было объяснить, что именно? Думать. Говорить. Дышать. — Так проще жить, — уточнил он. — Не беспокойся, у меня всё по контролем. — Ты режешь ножом собственные руки, — напомнила Нерданель. — Резать ножом чужие руки на этом берегу Моря не принято, — мрачно пошутил Майтимо. Она не улыбнулась. — Не думаю, что в этом есть что-то плохое. В конце концов, это ведь моя рука — кому ещё решать, как с ней обойтись? Он произнес это с напускным безразличием, прекрасного понимая, что звучит за этими словами на самом деле. Я, напомнил он себе, только я буду решать, как мне быть со своим телом. Никто другой не вправе решить это за меня. “До приговора Валар”. Желание снова вонзить нож в руку, рассекая кожу, чтобы удостовериться, что это действительно его тело, с его костями и кровью, вновь усилилось. Майтимо посмотрел на бурые пятна, которые покрыли рукав, и покачал головой. “Это моё тело”. “Только я решаю, как с ним поступить”. — Ты мой сын, — напомнила Нерданель. — Если мой голос ещё имеет для тебя какое-то значение, то, прошу, перестань это делать. Если бы всё было так просто! — Я не могу этого обещать, — сказал он в конце концов. — Но я постараюсь. Она кивнула, принимая такой ответ — а лучшего он при всём желании не мог дать. — Я хочу помочь, — произнесла она. — Тебе, Кано, вам обоим. Но порой мне кажется… — тут её голос предательски дрогнул. — Кажется, я не знаю, как это сделать. Как, Нельо? Чем я могу вам помочь? Скажи мне, и я сделаю это, чего бы то ни стоило. Майтимо смотрел на неё долго, не зная, что сказать. Это было больнее, чем металл, рассекающий плоть — видеть её такой и знать, что она действительно готова сделать… Что? — Всё просто, — сказал он, и говорить это тоже было больно, потому что слова ранили сердце — не его сердце, которому уже ничего не страшно, а её. — Нам нельзя помочь. Мне нельзя помочь. Мы вернулись сюда, чтобы пройти свой путь до конца, каким бы ни был этот конец — и мы идём. Ты ничего не можешь с этим поделать, прости. Нерданель смотрела на него неотрывно, а в глазах была печаль, которую невозможно выразить словами. Поэтому он читал её прямо так, по глазам, без слов. Как же он ненавидел себя за это. — Я знаю, что ничего не могу сделать, — сказала она. — Но это не значит, что я не могу попробовать. Он вздохнул и постарался объяснить. — Не надо. Прошу тебя, просто не надо. Не в твоих силах отменить Клятву, не в твоих силах вернуть нам Камни, но тебе, к счастью, и не нужно этого делать. Это должны сделать мы — и мы приложим все силы, чтобы добиться успеха. “Или умереть, пытаясь”. Нерданель вдохнула и чуть отступила назад, признавая его правоту. — Я принесу воды и что-нибудь для перевязки, — решила она. — Подожди здесь. Майтимо покачал головой. — Не нужно. Скоро закроется само. Медная бровь чуть дрогнула. — Не могу же я оставить тебя с кровоточащими ранами. — Это не раны, а царапины, — возразил он, используя вернувшиеся силы, чтобы голос звучал твёрдо. Взгляд Нерданель скользнул по его руке и опять задержался там, где должна была находиться кисть, которой больше не было. В глазах мелькнуло понимание, и Майтимо в этот момент почти ненавидел себя за то, что ей пришлось понять. — Да. Пожалуй, — согласилась она. — Тогда… Приходи, когда будешь готов. Мы пока соберёмся в дорогу. Она ушла, а он остался наедине собственным бессилием. За окном ярко светило утреннее солнце, и веточки шиповника вновь лезли на подоконник. Что бы Майтимо ни делал, не в его силах было победить беззаконие шиповника в этом доме. А может быть, он этого и не хотел. В то утро Оромэ прислал за ними коней. Макалаурэ открыл дверь, услышав стук, и увидел их возле крыльца — двух огромных серых жеребцов, ростом не намного ниже Нахара, и похожих между собой как две капли воды. Нерданель вышла, как они полагали, чтобы проститься, но когда Майтимо собирался обнять её, покачала головой. — Я еду с вами, — пояснила она. — Но… — начал было Макалаурэ. — Я еду с вами, — повторила Нерданель. — Это не предмет обсуждения. Майтимо посмотрел на двух коней, которых с очевидностью послали только за ними двумя, и спросил: — Для чего? Это наша Клятва, наши решения и наши проступки, значит, и отвечать за них нам. — Я этого не отрицаю, — отозвалась она. — И всё же я хочу быть с вами. Они с братом переглянулись. Гнедая кобыла, пусть и была из аманской породы, никогда не угналась бы за сыновьями Нахара. — Коней всего двое, — произнёс наконец Макалаурэ. — Бери тогда одного, а мы с Нельо поедем на другом. Коням, пожалуй, было всё равно, сколько эльдар нести на своих спинах. Они не знали усталости, не смыкали глаз ни днём, ни ночью, и, кажется, могли питаться ледяным ветром, бьющим в лицо во время бешеной скачки. Они понимали обращённую к ним речь, но сами то ли не были ею наделены, то ли в силу каких-то причин не могли воспользоваться. В Круге Судеб В последний раз Майтимо был здесь, чтобы сообщить об убийстве Финвэ и краже Сильмариллов. Теперь он вернулся сюда, чтобы требовать Сильмариллы обратно. Стрелка совершила полный оборот, и круг замкнулся в том месте, откуда начался. В этом было нечто правильное, и он старался думать о том, как это правильно. А не о том, что троны Валар очень напоминают другой трон, перед которым ему пришлось стоять. Только здесь некому было его ударить, чтобы вынудить опуститься на колени. Да и преклонять колени не требовалось. Ларец с Сильмариллами поставили на возвышение напротив трона Манвэ Сулимо. Майтимо не мог не думать, что в тот раз, когда он стоял перед Моринготто, Камни были от него так же близко — и так же недосягаемо далеко. Здесь, на холме под звёздами, ничто не напоминало мрачный тронный зал в тёмных глубинах Ангамандо. Он поискал глазами одну звезду ярче прочих, и нашёл её — знакомый свет в небесах. Два камня в ларце, один в небе. Всё на месте. Над холмом свежий ветер отгонял облака, оставляя небо чистым, и звёздный свет казался ярким как никогда. Должно быть, потому что ночь была безлунной — и он понял, почему, заметив, как блеснул серебряный лук Тилиона среди разношёрстной свиты Оромэ. Через мгновение майа, заметив, что его заметили, сам вышел к ним. — Я рад снова видеть вас здесь, — заявил он, слегка поклонившись Нерданель и протягивая обе руки Майтимо и Макалаурэ. — Это вселяет в меня надежду, что все обиды будут наконец прощены, и мы будем охотиться в лесах Эльдамара, как прежде. Без твоей арфы, Канафинвэ, там слишком тихо. — Слишком многие из тех, кто пел там, замолчали навсегда, потому и стало слишком тихо, — возразил тот. — Может быть, ты что-то о них знаешь? — добавил Майтимо. Когда-то очень давно, в другой жизни — или всего несколько столетий назад — они и в самом деле вместе охотились в лесах. Когда-то Тилион часто бывал у них дома, разыскивая Тьелкормо, и был там самым желанным гостем из майар Оромэ — потому что один из немногих любил принимать облик квенди. Теперь он только покачал головой. — Ничего, кроме того, что и так известно: над Чертогами Мандоса луна не светит. Макалаурэ бросил быстрый взгляд наверх. — Сегодня она ни над чем, кажется, не светит. Почему твой корабль не в небе? Тилион развёл руками. — Это называется “новолуние”. — Луна вчера была во второй четверти, — напомнил ему Майтимо. — Слишком рано для новолуния. — Неожиданное новолуние, — согласился Тилион. — Я пришёл выступить в качестве свидетеля, вот луна и не взошла. Уверен, владычица Элентари сочтёт это важной причиной. Чтобы всё было справедливо, завтра задержусь в небесах подольше. — Свидетеля? — переспросил Майтимо, нахмурившись. — Я вижу, что происходит внизу, — напомнил Тилион. — Например, я увидел тебя во время первого восхода. Это я принёс вести о твоём пленении в Валинор. На мгновение Майтимо вспомнил мёртвые скалы вокруг Ангамандо, ледяной мрак и обжигающую боль, которая не оставляла ни на секунду. Вспомнил свет на западе, который постепенно заливал небо, затмевая ближайшие звёзды, и разгорался всё ярче, пока не затопил серебристым сиянием всё вокруг. Свет был знакомым, и хотя он оставался холодным и не согревал тело, от него становилось теплее на сердце. А потом он видел яркую вспышку, чёрные силуэты крылатых тварей, закрывшие сияющий корабль, и, когда тот пропал с небес, он боялся, что больше не увидит его. Но на следующую ночь луна взошла снова. Он моргнул, прогоняя наваждение, но боль, снова поселившаяся в правой руке, протянутая раскалёнными струнами от запястья до лопатки, нельзя было прогнать так же просто. — Я помню, — произнёс Майтимо вслух. — Я видел тебя и битву в небесах. Тилион самодовольно улыбнулся. — Тогда ты видел, что твари Мелькора о своей наглости горько пожалели. — А этого я уже не видел, — признался он. — Вершины Тангородрима всё закрывали. — Вот так всегда, — вздохнул майа. — Совершаешь подвиг, а его даже не видят, и никто не складывает о нём песен, кроме тебя самого. — Я видел, — заметил Макалаурэ. — А ещё есть песнь о создании Солнца и Луны. — Это не совсем то, о чём я мечтал, — Тилион вздохнул снова, потом оглянулся на Оромэ. Майтимо посмотрел в ту же сторону и увидел, как Вала сверлит своего охотника тяжёлым взглядом. Огромные борзые псы лежали у его трона, недвижимые, словно каменные изваяния самих себя. Пожалуй, подумалось ему, посланные за ними кони были отнюдь не проявлением доброй воли и готовности простить обиды. — Идёмте! — позвал Тилион, жестом приглашая их следовать за собой. — Чем раньше начнётся этот суд, тем быстрее он закончится. — А ты планируешь говорить в нашу защиту или в обвинение? — спросил его Макалаурэ, но майа только пожал плечами. — Я планирую говорить правду. — Все мы скажем правду, — задумчиво протянул брат. — Только я не уверен, что у всех она одна и та же. Его лишили меча, его лишили даже одной руки, пусть и не той, которой он держал этот меч, но у него ещё осталось в этом последнем бою оружие. И пусть этим оружием затруднительно было убить, им можно было причинить боль. И Майтимо, не умея сдаваться, приготовился биться тем, что осталось. У него ещё осталось его слово. — Мы пришли сюда, чтобы требовать возвратить наше имущество, — произнёс он, расправляя плечи. — Мы обращались к Эонвэ, и он сказал, что не в праве решать, как поступить с Камнями, и мы должны предстать перед судом. И вот мы здесь. Взгляд заскользил по лицам Валар, и далеко не все из них были бесстрастны. — Да будет так, — произнёс Намо Мандос, чьего лица увидеть было нельзя, и о его выражении оставалось только догадываться. — По какому праву ты требуешь передать тебе Сильмариллы, сын Феанаро? — По праву наследования за моим отцом, их создателем, после его смерти, — ответил Майтимо отчётливо. Он шагнул вперёд. Отчего-то стоять на месте было нелегко. — По законам эльдар супруг и дети умершего наследуют имущество за ним, если он не огласил иной воли. До недавнего времени в Амане никто не умирал — кроме Мириэль Териндэ, и её вещи были разделены между её мужем и сыном. Следовательно, как сыновья Феанаро, мы имеем право получить созданные им Сильмариллы. Помедлив немного, Майтимо добавил: — Если нужен свидетель, который подтвердит, что мы и в самом деле являемся его сыновьями — этот свидетель здесь. Он посмотрел на Нерданель, и та слегка кивнула в ответ. — В этом нет нужды, — заметил Намо. — В вашем родстве с Феанаро никто не сомневается. — Тогда и сомнений в том, что Сильмариллы принадлежат нам по праву, нет, — резюмировал Майтимо. — Итак? Он протянул руку — единственную руку, которой мог что-то взять, словно ожидая, что кто-то откроет ларец и вложит в неё Сильмарилл. Разумеется, этого не произошло. Разумеется, он и не надеялся, что это произойдёт. На этот раз заговорила Варда, роняя каждое слово, словно факел на погребальный костёр. — В своих злодеяниях вы утратили право на Сильмариллы, которым обладали по праву рождения. Мы не можем возвратить вам их. Если вы будете настаивать, чтобы камни передали вам — они отвергнут вас. — Почему? — подал голос Макалаурэ. — Разве мы перестали быть сыновьями Феанаро и его законными наследниками? — Камни благословлены так, чтобы обжигать нечистые руки, — произнесла Элентари веско. — Таково их свойство. — Однако мы здесь, — дерзко возразил брат. — Мы в землях Валар, а разве Валар пускают в свой край тех, кто нечист? Как вы позволили нам ступить на эту землю — или наши ноги чище рук? Вместо Варды вдруг заговорил Ирмо. — Вам позволено ступить сюда, — произнёс он, и Майтимо вдруг показалось, что Вала видит его насквозь, до самых тёмных уголков души. — Вы можете пребывать здесь, но не можете найти покоя. Разве не так? “Так”, — подумал он, но не сказал этого вслух. — Вы ищете чего-то, ждёте, не находите себе места в краю, где для чистых духом царят мир и покой. Вы ждёте удара в спину там, где не может быть войны и розни. Вам позволено сюда прийти, но вы не находите в этом радости, вы… — Достаточно, — прервал его Мандос. — Вы поняли, о чём я говорил, — резюмировал Ирмо. Майтимо понимал его, кажется, даже слишком хорошо. И снова ему почудилось, что взгляд Валы задержался на нём дольше, чем было нужно. — Нельяфинвэ Майтимо, — продолжал Судия. — Канафинвэ Макалаурэ, сыновья Куруфинвэ Феанаро. Здесь и сейчас, в присутствии круга Валар и свидетелей из числа эльдар, вы обвиняетесь в убийстве родичей, запрещённом для эльдар единым законом, трижды. В Гаванях Альквалондэ, в землях Дориата, в Гаванях Сириона. Вы также обвиняетесь в похищении и уничтожении кораблей, принадлежавших народу Ольвэ и в похищении детей Диора Элухиля, первого из полуэльфов. Он сделал паузу, которой Макалаурэ воспользовался немедленно. — А как насчёт обвинения в похищении детей Эарендиля и Эльвинг? — поинтересовался он с вызовом. — Этого пункта нет среди обвинений, — последовал ответ, и в голосе Судии прозвучало что-то вроде удивления. Сам Макалаурэ при этом выглядел ещё более удивлённым. — Обычно я не оглашаю таких обвинений Живущим, — продолжал Намо. — Суд происходит в Чертогах, где помыслы и чувства обнажённой фэа ясны и читаются легко. Но вы стоите здесь во плоти, поэтому я требую, чтобы вы были честны и открыты в своих оправданиях. Можете ли вы что-то сказать в свою защиту? — Я хочу признать свою вину, — ответил Майтимо. — Нет, постойте! Я признаю свою вину в отношении детей Диора Элухиля. Не я уводил их и не я отдал приказ оставить их в лесу — но я искал их и не нашёл. Если дети погибли — что ж, пусть их кровь будет на моих руках, я повинен в их смерти. Эта ли кровь пятнает мои руки, сколько у меня их есть, так, что им нельзя коснуться Сильмарилла? Повисла пауза, и он хорошо понимал, что это за пауза. Валар сидели на своих тронах неподвижно, только Оромэ рассеянно чесал за ухом одного из своих огромных псов. Они безмолвно совещались между собой. — Есть ли свидетели, которые могут это подтвердить? — спросил Мандос. Свидетели были, разумеется — те, с кем вместе Майтимо искал тогда детей, кто прочёсывал лес, кто приносил неутешительные вести. Они не нашли детей ни живыми, ни мёртвыми, и кто-то придумал утешительную сказку, что мальчиков увели певчие птицы. Мол, птицы провели их тайными тропами, которые знали только слуги королевы Мелиан, до Оссира, и так спасли. Никто из тех, кто помогал ему в поисках, не пришёл в эту ночь на священный холм — хотя многие, несомненно, пришли в Чертоги Мандоса. Некому было рассказать, как он бродил по зимнему лесу, пытаясь отыскать следы в серебристом свете луны. Ах, да. — Майа Тилион может подтвердить, что я и многие другие, кто вызвался мне помочь, разыскали детей, хотя и безуспешно, — произнёс Майтимо. Тилион грациозно выскользнул из-за трона Оромэ — словно серебристый блик на водной глади. — Я видел, проплывая высоко над лесами Дориата, и могу рассказать, как было дело, — заявил он. И рассказал. Он никогда не был слишком прямолинеен в своих рассказах, часто сбиваясь и уходя в сторону, так что повесть заняла некоторое время. — Это обвинение мы снимаем, — вынесла вердикт Варда, когда Тилион наконец закончил. — Что ты скажешь о другой крови, Нельяфинвэ, той, которую пролил твой клинок? — Мой клинок пролил так много крови, что за этими реками крови родичей можно и не заметить, — отозвался Майтимо. — Скажи, Королева, только мы с моим братом виновны в убийстве родичей, или виновен каждый, кто убивал? — Каждый, кто убивал, желая убить, — поправила она. — Тогда скажи, судили ли Валар всех тэлери, выживших в той битве, так, как судят сейчас нас? — Нет, — ответил за неё Намо. — Было решено, что суд на каждым, кто убивал, не состоится при жизни. Но, если убийца придёт в Мандос, на своём Суде я спрошу с него и за этот поступок тоже, когда буду определять срок его пребывания там. — В таком случае, почему же нам предъявляют эти обвинения сейчас? — Тэлери не были зачинщиками этой битвы, — пояснил Намо. — А вы, кто вели нолдор в этот бой — были, значит, и ваша вина несоизмеримо выше. — Валар сказали: виновен тот, кто желал убить, — возразил Майтимо. — Но мы шли вперёд не из желания убивать. Мы хотели лишь получить корабли, а не убить своих родичей. Так же, как в прочих случаях хотели лишь получить своё имущество назад — как теперь! — а не совершить убийство. — Но корабли не были вашим имуществом, — подал голос обычно молчаливый Ульмо. — Какое право вы имели их требовать? — Никакого, — согласился он. — И мы признаём свою вину в этом. Но разве похищение кораблей — это убийство? — Убийство — резня среди тех, кто не пожелал отдавать вам корабли. — Резня — это убийство вооружёнными безоружных, — поправил Майтимо. — Резня — это орки, врывающиеся в поселение и вырезающие всех, кто может сражаться, а тех, кто не может, уводящие в плен. Был ли народ Ольвэ безоружен? — У народа Ольвэ не было железных мечей и щитов, окованных металлом. Только луки, багры и гарпуны. — А если лук и меч встречаются в бою, какое оружие раньше наносит удар? Повисло молчание — ещё одно безмолвное совещание Валар. — Кто бы ни нанёс удар первым, когда удар попал в цель, он становится убийством, — изрёк в конце концов Намо. — И эта кровь на ваших руках. Сердце гулко стучал где-то в горле. Сейчас, понял Майтимо. Сейчас или никогда. — Если наши руки запятнаны кровью, и тем мы утрачиваем право на Сильмариллы, кто же тогда имеет на них права? — спросил он. — Быть может, Валар? Но на ваших руках крови эльдар больше, чем на наших. Наши действия унесли десятки жизней? Пусть так. Ваше бездействие унесло десятки тысяч. Ещё одна пауза, но длилась она недолго — Оромэ вскочил с места, буквально излучая гнев. — И ты говоришь эту дерзость перед лицом Валар?! — воскликнул он. — Я уже говорил дерзко, и гораздо более дерзко, перед тем, кто когда-то считался одним из вас, — отрезал Майтимо. Пути назад всё равно не осталось. — И я говорил так, несмотря на то, что стоял на коленях, потому что цепи не давали мне подняться. А ведь он, если верить преданиям, некогда считался самым могущественным из Сил. И, видимо, оставался таковым ещё долго, потому что никто из вас не дерзнул атаковать его до тех пор, пока наш народ не измотал его ценой своих жизней. Где были вы, когда наши родичи умирали на войне с вашим? Молчание длилось и длилось. — Таков был жребий, который вы избрали сами, — изрёк Намо. — А те квенди, кто остался в Белерианде, они тоже сами избрали такой жребий — страдать и умирать от его рук? — поинтересовался он. — Они знали, из чего выбирают? А люди, которые пробудились после этого, на которых вы даже не взглянули тогда, они тоже этот жребий выбрали? А гномы?.. Он повернулся к Аулэ, который хранил мрачное молчание. — Скажи, почему ты отвернулся от своего народа? Почему бросил тех, кого сам создал и учил, страдать и умирать под клинками орков Моргота? Знаешь, они шли в бой с твоим именем — и умирали с твоим именем! А ты хоть раз им помог? — Не смей говорить о том, чего не знаешь, сын Феанаро! — рявкнул Аулэ, в гневе вскакивая с места. — Не тебе об этом судить! — Почему не мне? — возразил Майтимо. — Я был там, Наватар, я сражался там, когда змей Моргота убил моего друга Азахала. Я видел, как родичи подняли его тело и с пением унесли с поля боя — и даже у орков хватило ума не трогать их. Я там был, а тебя там не было. — Ты сказал достаточно! — Нет, — коротко возразил Намо. — Пусть договорит. Мы обещали выслушать — и слушаем. — Ты палец о палец не ударил, чтобы твой народ сбросил гнёт Моргота и стал по-настоящему свободным. Ты разве создавал их для того, чтобы они гибли от кривых орочьих клинков? Ты отвернулся от нас, ты запретил упоминать при тебе само имя нолдор, ты называешь нас “эльдар”, как будто мы больше не отдельный народ — хорошо, пусть так. А за что ты отвернулся от своих созданий? — Не твоего ума дело! — огрызнулся Аулэ, и тогда Майтимо мысленно поздравил себя с тем, что ему удалось вывести Валу из себя, бесчестно ударив по самому больному месту. Не то чтобы в прошлые дни это было труднее. — Когда мы говорили, что учились в юности у самого Махала, гномы гордились знакомством с нами, — подлил Майтимо масла в огонь его гнева. — Они не знали, что Махал сидит за морем, возведя вокруг неприступные горы выше облаков и трясётся в ужасе, как бы в его чертоги не нагрянул Моргот. Манвэ поднял руку, призывая замолчать то ли его, то ли Аулэ — тот уже оглядывался в поисках молота, которого рядом не было. Майтимо умолк. Аулэ всё ещё искал молот. — Ты недостаточно знаешь о мощи Валар и последствиях, которые может повлечь её высвобождение, — произнёс Король Арды устало. — И это неудивительно — мало кто из эльдар знает об этом достаточно. Даже Война Гнева, какой она была, почти уничтожила Белерианд. Неосторожное применение больших сил могло стереть с лица Арды и эльфов, и людей, и всё Эндорэ. Хотя некоторые из нас, — здесь он посмотрел на Тулкаса, — очень хотели бы эту силу применить. — Я всё ещё хочу! — отозвался тот. Из всех Валар он был единственным, кто, казалось, искренне наслаждается происходящим. Он улыбался и выглядел крайне довольным. Похоже, что сам состязательный характер суда казался ему очередным развлечением, вроде челночного бега или метания копья. А тут, пожалуйста, двое отчаянных эльфов бросают Валар вызов на их земле. Неслыханная дерзость. Зрелище, которое нельзя пропустить. — Мы знаем о твоём желании, — ответил Манвэ и снова взглянул на Майтимо. — Валар не оставляли вас, Нельяфинвэ. Ни на день мы не покидали вас, и тот, кто взывал о помощи, получал её. Орлиный крик прозвучал в его ушах, прокатился эхом и затих в глубинах памяти. — Торондор прилетел, когда Финдекано молил о помощи, — ответил он. — Он прилетел к нему — но не ко мне. — Потому что ты никогда ни о чём не просил, — последовал ответ. — Нельзя помочь тому, кто не хочет помощи. Но, когда о ней попросили, помощь пришла. — А как насчёт других пленников Ангамандо? — хмуро спросил Майтимо. — Тех, кто томился там многие годы, но к кому так и не прилетели орлы? Неужели никто из них не просил помочь? Ответа на этот вопрос он не получил, но ему и не нужен был ответ. — Ты — Король Арды, Сулимо, — добавил он с горечью. — Так нам говорили, так нас учили. Когда я называл себя королём своей земли, я говорил это, имея в виду, что могу защитить тех, кто мне верен, защитить свои владения. Если на мои земли пришёл враг, я должен изгнать его. Если я не могу этого сделать, у меня нет права называть себя королём. Ответа вновь не было. — То же делали и те, в чьи земли вы вторглись и чьи дома разрушили, — заговорил Оромэ, поднимаясь со своего места. — Они защищали своё. — Они защищали наше имущество, которое их просили возвратить и которое они не пожелали вернуть законным владельцам, — возразил Майтимо. Он сделал шаг вперёд — медленно, с трудом заставляя себя передвигать ставшие словно чужими ноги. — Скажи, Оромэ, — произнёс он, — у тебя есть рог? — Как будто ты сам не знаешь! — бросил тот в ответ. Затем покосился на молчаливую фигуру Намо Мандоса и добавил уже другим тоном: — Да. Есть. — Представь, — ровно продолжал Маэдрос, — что кто-то вошёл в твой дом, пока тебя в нём не было, взял твой рог и унёс его с собой. Но потом явился другой, и забрал твой рог у первого вора. И вот он ходит с ним, трубит в него и говорит всем — это мой рог, ведь я сам его отобрал, значит, он мой по праву. Скажи, ты потребуешь обратно украденное? Над Кругом Судеб повисла тишина. — Ты сравниваешь несравнимое, — ответил Вала. — Да? Быть может, но в этом нет моей вины: ведь в мире нет других Сильмариллов, чтобы я мог сравнить их с чем-то равноценным, верно? Приходится сравнивать с тем, что есть. Так ответь, ты потребуешь обратно свой рог? Лица Валар были непроницаемы, как, впрочем, с ними нередко бывало. Оромэ покачал головой. — Вероятно, да. Майтимо медленно кивнул. — Пусть так. Но допустим, что вор не хочет отдать тебе то, чем ты владеешь по праву. Ты смиришься? Благословишь его как нового владельца твоего добра? Молчание воцарилось снова, ещё более напряжённое, чем прежде. Нрав Оромэ был хорошо известен всем присутствующим. Его можно было назвать лёгким — в то время, когда его ничто не раздражало — но назвать его спокойным не смог бы никто. — Ты сравниваешь несравнимое, — повторил Вала. — Сильмариллы — не творение ваших рук. — Но и Диор, и Эльвинг не сами вынесли Камень из Ангамандо, — отозвался Майтимо. — Ты не ответил. Какие меры ты считаешь правильными, если вор не отдаёт тебе твоё имущество, которое украл у другого вора? — Я потребую суда у тех, кто стоит над нами обоими! — заявил Оромэ. — Это мы и делаем сейчас, — согласился Майтимо. — Просим суда тех, кто стоит над нами, — он слегка кивнул в сторону тронов Манвэ и Варды. — Теперь, когда такая возможность есть. Но как нам было поступить в то время, пока её не было? Не наша вина в том, что так вышло. Не мы оградили Валинор горами и зачарованными островами, не мы утопили корабли, посланные на Запад. Мы не могли просить Валар рассудить нас, поскольку вы нас покинули. Остался лишь Единый — и мы воззвали к Его суду, обнажив клинки. — В таком случае, вы получили решение суда! — подал голос Аулэ. — Камень не достался вам — значит, такова была Его воля. — Или Камень не достался нам тогда, потому что время вернуться в наши руки для него ещё не пришло. Это поднялся со своего места Макалаурэ, бледный, но совершенно спокойный. Он положил руку на плечо брату, и тот почувствовал внезапный прилив сил при этой неожиданной поддержке. — Теперь иное время, и мы просим нового суда, — заявил он, и голос, высокий и чистый, разнёсся далеко за пределы Круга Судеб. — Но мы просим суда не Валар! Валар уже ошиблись, уже показали, что не безупречны. Много ли толку от того, чтобы одно несовершенство судило другие? Мы просим суда Единого, и пусть Его воля определяет, кому должны принадлежать Сильмариллы. Им мы клялись, и никто иной нас от этой клятвы не освободит. Если Он скажет, что мы должны отступиться — мы подчинимся этому решению в тот же миг. Майтимо обвёл собрание усталым взглядом, ожидая реакции. Реакция не замедлила явиться. — Дерзость, достойная сыновей Феанаро, — резюмировал Манвэ Сулимо. — Должно же хоть что-то из его наследства остаться при нас, раз уж Сильмариллы к нам пока не вернулись, — не остался в долгу Макалаурэ. — Что вам пользы от камней, которые причинили вам столько горя? — спросила Ниэнна. — Нам — верность слову, которое нельзя нарушить, — отозвался Майтимо. — А вам от них какой прок? — И вы готовы идти до конца, каким бы он ни был? — произнесла она вместо ответа. — Мы уже дошли до конца, — вырвалось у него. — Осталось лишь выяснить, каким будет этот конец. — И что вы будете делать, заполучив камни? — То же, что и прежде — оставаться верными слову. На траву упала одинокая слеза. — И убивать? — Не больше, чем того требует это слово. Пока Сильмариллы будут в руках родичей Феанаро, нам не придётся никого преследовать. Молчание повисло снова — и длилось. Ещё одно безмолвное совещание Валар между собой. Если они примут решение не в нашу пользу, подумалось ему, не останется иного пути, кроме как пытаться захватить Камни силой. Как бы мало этого ни хотелось. Клятва не оставляет выбора. Время текло под звёздным небом — медленно, размеренно, как всегда в Валиноре. Затем Майтимо начало казаться, что время остановилось, и никуда уже не движется, оно растянулось до бесконечности в одной секунде ожидания. И решение никогда не будет вынесено, ночь никогда не закончится, они застыли в вечности, как мухи в смоле. Он понял, что устал. Бесконечно устал от суда, споров, обвинений, необходимости говорить, требовать, возражать. Мыслить. Дышать, в конце концов. Всё это должно было закончиться однажды. Если бы только оно могло закончиться сейчас. — Сыновья Феанаро, — заговорил Намо Мандос, — ваше требование справедливого суда признано справедливым и законным. Если спор не может быть разрешён в Круге Судеб… Потом что-то произошло. Он увидел, как кто-то ещё вышел вперёд, совсем рядом. Майтимо усилием воли заставил себя взглянуть в ту сторону — почему-то любое действие теперь давалось огромным трудом, так, что приходилось выбирать, что сделать и что сказать. Что важнее, очередной вдох или лишнее слово?.. Он удивился, увидев, как блеснули в пламени факелов Аулэ медные волосы. Нерданель сделала ещё шаг к середине Круга. — Владыки Амана! Прежде чем вы рассудите этот спор, я хочу заявить своё право! Взоры обратились к ней, и она стояла под ними, расправив плечи и гордо подняв голову. Майтимо понял вдруг, что давно, очень давно не видел её такой. Если бы она взяла в руки клинок и размахивала им перед носом у Валар, она не произвела бы и сотой доли того впечатления, что сейчас. — Я прошу вас, — продолжала она, — нет, я требую вернуть Сильмариллы мне, как законной наследнице Феанаро. Я была, остаюсь, и останусь до конца Арды его супругой. Я храню ему верность, и я люблю его, несмотря на то, как разошлись наши взгляды. Если я не увижу его до конца мира — что ж, да будет так. Но я прошу вернуть мне его величайшее творение. Пусть оно станет для меня памятью о супруге. — Я не приносила никаких клятв, — продолжала она. — Я не проливала крови эльдар. Я не обнажала оружия в благословенном королевстве. Я никогда не просила ни о чём, и сегодня прошу только о справедливости. Вы говорите, что мои сыновья утратили право на Сильмариллы, пролив кровь родичей? Пусть так. Но разве я его утратила тоже? Молчание длилось и длилось. Валар никогда не спешили с ответом на трудный вопрос. Безмолвное совещание затягивалось, и Майтимо не отрывал от Нерданель взгляда. Но та упрямо смотрела перед собой. Наконец тишину прервал Манвэ. — Мы признаём твоё право на Сильмариллы, дочь Махтана, — произнёс он. — Как ты распорядишься этим правом, если твоя просьба будет удовлетворена? Нерданель скрестила руки на груди. — Я не держу сокровищниц и не люблю тяжёлых венцов, — заявила она. — Поэтому я попрошу владык Амана сохранить камни для меня до тех пор, пока не вернётся их создатель и не сможет окончательно решить их судьбу. Я попрошу тебя, Сулимо, взять один из камней на хранение. Она слегка поклонилась, а затем повернулась к трону Аулэ. — И тебя, Мастер, кому служит моя семья и был предан мой муж до того, как ложь Мелькора проникла в Аман, я попрошу взять один камень, — она повернулась снова, — и тебя, Владыка Вод. Так я буду знать, что самоцветы сохранятся в целости до поры, когда мой муж вернётся за ними. Нерданель помедлила, прежде чем снова повернуться к трону Манвэ, и добавила: — Но, принимая во внимание клятву, которую принесли мои сыновья — я попрошу вас не касаться камней руками. Пауза, вновь повисшая после этих слов, прервалась громким смехом Тулкаса. Все взоры обратились на него, но он лишь пожал плечами, продолжая смеяться. — Вы должны признать, что это было хорошо придумано! — произнёс он наконец. — Клятва, которую нельзя исполнить, от которой нельзя освободиться, лишена смысла женой того, кто первым принёс эту клятву! Условия исполнены — Сильмариллы возвращены родичам Феанаро. Майтимо смотрел перед собой, вновь ощущая себя не участником событий, а лишь наблюдателем, по какой-то случайности оказавшимся в самой их гуще. Происходящее казалось бесконечно далёким и почти не имеющим к нему отношения, хотя, казалось бы, разве не его судьба решалась сейчас? Нет, понял он мгновением позже. Не его. Отныне его судьба была отделена от Сильмариллов. Мы признаём твоё право на Сильмариллы. Валар присудили камни ей, понял он. Присудили в тот момент, когда признали права, потому что воля Сил неотделима от её исполнения. Нерданель сделала то, чего они сделать не смогли — вернула Сильмариллы. Клятва лишилась смысла и утратила силу. Странное ощущение поселилось в груди. Наверное, он должен был вздохнуть свободно, но вместо этого сделать очередной вдох почему-то стало неимоверно тяжело. Как будто вместе с клятвой исчезло что-то ещё, что-то важное — то, что заставляло его все эти годы продолжать двигаться, сражаться, идти вперёд. Жить. Я должен был жить, чтобы исполнить Клятву, понял Майтимо. Теперь она исполнена, и я больше никому ничего не должен. На сердце стало легко, только дышать было всё так же тяжело, как будто теперь для каждого вдоха нужно было отдельное сознательное усилие. Как будто он разучился делать это автоматически. Чьи-то руки обвили его шею. Кто-то обнял его — живой, настоящий, будто из другого мира, и горячие слёзы у него на щеках были чем-то чуждым. Чем-то, что свойственно живым. — Нельо, — шепнул этот кто-то на ухо. — Нельо, я же говорил… Он обнял Макалаурэ в ответ. Нужно было что-то сказать, но слов не осталось. — Судьба самоцветов Феанаро решена, — услышал он откуда-то издалека. — Осталось решить судьбу его сыновей. Есть поступки, которые нельзя оставить безнаказанными, не важно, ради какой высокой цели они совершались. Вот он, момент истины, подумалось Майтимо. Он с удивлением понял, что ему стало до странности всё равно, каким будет решение и какое наказание за собой повлечёт. В прошлый раз их изгнали в Форменос всего лишь за клинок, направленный на Нолофинвэ — как давно это было! Вернее сказать, изгнали отца, но никто бы его не оставил, и Валар не могли этого не понимать. Вернее, так они думали раньше. Как показали дальнейшие события, Валар вполне могли и не догадываться о таких вещах. — Есть лишь одно место, где за убийство родичей можно получить наказание — и, при раскаянии, прощение, — напомнил Намо. — Нельзя заключить в Мандосе живых эльдар, — веско произнёс Аулэ. — Чертоги построены для бездомных фэар как временная замена дому, туда не входят во плоти. Но я могу найти для них место в своих владениях и возвести тюрьму, пригодную для заточения живых. Майтимо поднял на него взгляд и вдруг почувствовал странное, какое-то отчаянное веселье. — Ты не сможешь, — сказал он. — Так хорошо, как это удалось Моринготто, у тебя не получится — а вторичности ты не терпишь. — Не говори опрометчиво! — хмуро бросил Аулэ. — В темницах Ангамандо нельзя было коснуться ни стен, ни пола без того, чтобы тебя не обожгло ледяным холодом или жаром раскалённого камня, — отозвался Майтимо. — Там в воздухе висел удушливый смрад, от которого даже дыхание становилось пыткой; там мрак не позволял увидеть ничего дальше вытянутой руки. Ты сможешь сотворить что-то похожее? — Погодите! Ирмо вскочил со своего трона. — Живущим нет входа в Мандос, но в Лориэн может войти каждый, — заявил он. — Я готов предложить свои владения как место заключения для сыновей Феанаро. По крайней мере, — он сделал паузу, глядя на Майтимо в упор, — для одного из них. Тот вздрогнул, почувствовав этот взгляд. Ещё бы, подумалось ему, и он даже не старался скрыть эти мысли от присутствующих. Ещё бы ты не звал меня к себе, ведь ты знаешь все мои сны. — Может быть, Нельяфинвэ Майтимо, в моих садах ты наконец обретёшь покой, — добавил Вала, и улыбнулся. Улыбка у него была светлая, открытая и какая-то немного безумная посреди всего происходящего, а голос звенел, как серебряный колокольчик. Быть может, будь у его старшего брата такой же голос, приговор, оглашённый изгнанникам, оказался бы не так страшен. На востоке медленно разгорался рассвет, розовело небо и звёзды Варды уходили с небосвода одна за другой. — Да будет так, — заключил Манвэ Сулимо. — Ты можешь забрать старшего сына Феанаро. Ирмо сделал жест, словно собирался раскрыть объятия, но в последний момент передумал. Нерданель крепче сжала руку Майтимо. — Всё будет хорошо, — шепнула она, то ли ему, то ли им обоим. Взгляд Манвэ сместился на Макалаурэ, без слов говоря, что осталось лишь одно. Собирался он огласить какое-то решение или нет, но он не успел этого сделать. Жизнь научила их, что нужно бить первым, если хочешь удержать инициативу в поединке. — Изгоните меня, — предложил Макалаурэ, делая шаг вперёд. Он обвёл собравшихся, и Валар, и безмолвных зрителей, взглядом, в котором было не очень-то много покорности. — За свои преступления я должен понести наказание, — продолжал он. — Я признаю свою вину и готов это наказание принять. Пусть моим приговором станет изгнание из земель Валар! Я готов добровольно удалиться в изгнание и возвратиться в Белерианд. — Белерианда больше нет, — напомнил Ульмо. — Немалая его часть ушла под воду, и ещё больше скроется под ней в ближайшие годы. — Тогда в Средиземье, за горами, — не сдавался Макалаурэ. — Не всё ли равно, куда послать изгнанника? Разве это не будет справедливо? — Это было бы справедливо, — заметил Оромэ, — если бы нашёлся способ доставить тебя туда. Корабли во множестве идут на Запад — но не с Запада. — Есть твои кони, — возразил тот. Оромэ при этих словах поморщился. — Есть Великие Орлы. Уверен, способ найдётся. Снова воцарилось молчание. — Ты можешь отправиться в изгнание, — наконец огласил Манвэ своё решение. — Если найдётся корабль, готовый принять тебя на борт. Боюсь, никто из народа тэлери не согласится тебя перевезти снова. — Корабли строят не одни только тэлери, — пробормотал Макалаурэ, но его голосу недоставало уверенности. — Так и есть, — произнёс ещё один голос. Кто-то высокий шагнул в круг, на ходу отбрасывая назад копну светлых волос. — Есть корабль, который не принадлежит тэлери, — добавил пришедший. — И он может отвезти тебя туда, куда ты так стремишься. Но будет условие. — Называй, — бесстрашно предложил Макалаурэ тоном того, кому уже нечего терять. Золотоволосый эльда слегка улыбнулся. — Ты расскажешь мне о моих сыновьях. Лориэн Они простились у входа в Сады, не зная, на какой срок прощаются. Год, сто, тысячу лет или до самого конца Арды? — Я вернусь, — пообещал Макалаурэ, обнимая его на прощание. — Обязательно вернусь, Нельо, так или иначе. — Хотелось бы всё же иначе, — пробормотал он, в последний раз прижимая брата к груди. — Морем, например. — Этого обещать не могу, — усмехнулся тот, и Майтимо понял, что мыслями он уже не здесь. Да и он сам, кажется, был где-то далеко. Он не чувствовал ни горечи расставания, ни печали от предстоящей долгой разлуки. Только странную пустоту в груди там, где когда-то горело неугасимое пламя. Теперь там остался только пепел. — Но я вернусь, — закончил Макалаурэ. — Однажды. — Я буду ждать, — произнесла Нерданель. — Вас обоих. Каждый день. Наконец обычные ритуалы прощания были исполнены, и он ушёл по извилистой дорожке, окружённой лиловыми цветами. Один, потому что ему не хотелось, чтобы Нерданель шла его проводить, и та приняла его желание. — Чего ты хочешь? — спросил его Ирмо, и это был странный вопрос, на который невозможно было дать ответ. Впрочем, ответ, как оказалось, и не требовался, достаточно было просто задуматься над вопросом. Майтимо размышлял некоторое время, но к однозначному выводу так и не пришёл. — Я хочу, чтобы всё закончилось, — сказал он в конце концов. Вала кивнул, словно и не ожидал иного ответа, и сделал рукой приглашающий жест. — Ты можешь идти, если, конечно, хочешь идти. Не обещаю, что от этого всё закончится, но что-то прекратится наверняка. — Идти куда? — бесцветно уточнил Майтимо. Он бесконечно устал от загадок и недомолвок. Он вообще бесконечно устал, и ему было всё равно, куда идти, даже если это будет карцер, вырезанный в раскалённой скале, как худшие камеры Ангамандо. Но Ирмо только развёл руками: — Куда захочешь. Ты свободен — в пределах моих владений, я имею в виду, но они довольно обширны; хотя об этом ты, полагаю, помнишь. Ты волен идти по любой из дорог внутри, просто не ступай на те, что ведут вовне, уйти по ним всё равно нельзя, но можно не на шутку заблудиться. — Ага, — произнёс Майтимо. — И что, никаких цепей? Тогда Ирмо широко улыбнулся, и ему подумалось, что лучше бы он этого не делал. И лучше бы, по примеру старшего брата, совсем не показывал лица, потому что толку от этого всё равно не было никакого — черты плохо удерживались в памяти, норовя изгладиться из неё сразу же, как только наблюдатель отвернётся. — Это Лориэн, — сказал он. — Здесь нет иных оков, кроме оков сна. Тогда Майтимо просто пошёл вперёд по извилистым тропинкам Садов, под одуряющий запах цветов и пряных трав, некоторые из которых никогда не отцветали. Вернее, это прежде они не отцветали — кто знает, как стало теперь, когда солнце вставало и садилось над миром? Пришло ли увядание в Сады Лориэна так же, как до этого в них впервые в Амане пробралась смерть? И пришла ли эта смерть по тем же дорогам, о которых говорил Ирмо? Майтимо ушёл не так далеко, хотя солнце успело сдвинуться по небосводу так, словно он блуждал несколько часов. Он добрался только до озера по знакомому пути, который проходил когда-то, сперва вместе с отцом, потом один, а в последний раз уже не один, но о тех временах больно было вспоминать. Ему хотелось пройти по этой тропинке снова — просто чтобы сравнить тогда и сейчас. Просто чтобы узнать, изменилась ли она — вернее, изменилась ли сильнее, чем менялась каждый раз, ведь здесь всё было изменчиво, но вместе с тем стабильно. Лориэн менялся непрерывно, но лишь в строго заданных его владыками рамках. От воды веяло прохладой, такой желанной в летний полдень, и Майтимо остановился в тени под серебристыми ивами, спускающими длинные ветви к самой водной глади. Затем он сел, прислонившись к шершавому стволу. Здесь никого больше не было, кроме него. Я останусь здесь на время, мелькнула и погасла мысль. На какое-то время уж точно. Усталость, до этого давившая на плечи, вдруг показалась невыносимой тяжестью. Но вместе с усталостью он ощутил странное облегчение, словно исполнил давнее и очень важное обязательство. Больше не нужно было куда-то идти, что-то делать, кого-то вести, принимать решения. Больше не нужно было заставлять себя говорить, думать, жить вопреки собственному желанию. Ирмо сказал правду — он был свободен, насколько это возможно для того, кто не может покинуть Лориэн. Иных оков, кроме оков сна, здесь и в самом деле не было, и Майтимо принял эти оковы почти с радостью. Он вздохнул и позволил себе закрыть глаза, погружаясь в сон. Когда он проснулся вновь, солнце уже покинуло небосвод, но корабль Тилиона так и не занял его место. В безлунном небе звёзды светили ярко, почти так же ярко, как в Белерианде в те дни, когда Древа уже погибли, а светила ещё не взошли. Их яркий свет пробивался сквозь кроны ив, и Майтимо некоторое время рассматривал их в прорехах между серебристыми листьями. Одна из тропинок вилась вдоль берега, уводя прочь, и он решил, что пойдёт по ней. Подняться на ноги оказалось неожиданно легко, и свинцовая тяжесть в теле, преследовавшая его последние дни, больше не ощущалась. Майтимо пошёл вперёд по извилистой тропе, проложенной кем-то, кто был ниже его ростом, потому что шаг у того, кто проходил здесь прежде, был короче, а ветви ив склонялись на этом пути слишком низко. Но потом тропа стала шире, деревья — выше, и идти стало легко. Майтимо не удивился, когда тропа вывела его к высоким вратам. В глубине души он знал, что так будет. Именно сюда, вопреки своей природе, вопреки здравому смыслу, он стремился всё это время, и вот, наконец дошёл. Врата были гостеприимно распахнуты, словно ждали только его — и, должно быть, в самом деле ждали, потому что они никогда не открывались перед живыми. Он переступил порог, и врата в Чертоги Мандоса бесшумно закрылись за ним. — Ты ставишь меня в затруднительное положение, — произнёс Судия. Это были первые слова, которые он произнёс после долгого молчания, когда Майтимо уже решил, что его поступок останется без комментариев. — Не в моей власти удерживать в Чертогах фэа, у которой осталось живое тело, — продолжал Намо после краткой паузы. — И не в моей власти изгнать фэа из Чертогов. Ты явился сюда по собственной воле, и по собственной воле можешь уйти. — Но я не хочу уходить, — возразил он. — Тогда каково твоё желание? Майтимо полагал, что ответит так же, как уже сказал Ирмо — чтобы всё закончилось, — но теперь он переступил порог Мандоса, и всё уже закончилось. Очевидно, следовало переходить к следующему желанию, но других желаний, кроме того, что привело сюда, у него не осталось. Тогда он сказал: — Я хочу повидаться с родными, если это будет мне позволено. — Если на то будет желание тех, кого ты хочешь видеть, — уточнил Намо безжалостно — и бесстрастно. — Здесь плохое место для свиданий. — Другого ты нам не оставил, — возразил Майтимо. — Вы сами его себе не оставили, — последовал ответ. — Стоит ли удивляться, что все дороги ведут сюда? Иди же. И, если тебя ждут, ты найдёшь тех, кого искал. Эпилог Раз в году я прихожу в Лориэн. Прогуляться до озера. Вдохнуть аромат неувядающих цветов. Узнать новости — вернее, узнать об отсутствии новостей. Повидать Майтимо. В этом краю ничего не меняется веками, те же лотосы цветут на озере независимо от времени года за пределами Садов, те же серебристые ивы склоняются к самой воде. Порой мне кажется, что само время застыло, и ладья Ариэн не двигается по небосводу, пока я здесь. И Майтимо всё так же спит. Я предпочитаю называть это сном, слишком глубоким, чтобы пробудиться от него. Где проходит грань между сном и смертью? Насколько она тонка в его случае? Владыки Лориэна утверждают, что эта грань существует, и что её можно пересечь вновь по своему желанию, потому что Мандос не может удерживать в своих Чертогах тех, кто ещё жив. И они верят, что это случится однажды. Я тоже верю. Мне не остаётся ничего, кроме веры. Но пока в моём сердце остаётся надежда, я буду ждать. Что-что, а ждать я умею очень хорошо. Если понадобится, я подожду до конца Арды. Но я твёрдо знаю, что увижу день, когда все, кого я люблю, вернутся ко мне. Я дождусь этого дня. P.S. Другие берега Лёгкий бриз нёс над морем белые силуэты чаек. Элрос прищурился, вглядываясь в серебристую дымку на западе. Порой, в хорошую погоду, ему виделись горы и белые башни вдали, не такие уж далёкие и всё равно недосягаемые. Бессмысленно было стремиться туда, и он не стремился — пока. Для всех наступает время уйти на запад, раньше или позже, так или иначе, но этот день настанет нескоро — так стоило ли думать о нём сейчас? Он думал о другом. О том, что видел сейчас вместо очертаний белых башен, и что было гораздо ближе, так что он мог уже различить паруса… Если, конечно, это были паруса. — Этот корабль не из гаваней Тол Эрессеа, — произнёс он задумчиво, ни к кому не обращаясь, но один из его спутников услышал. — Корабль? — переспросили он. Элрос протянул руку, указывая на судно, которое казалось неподвижно застывшим, но он знал, что оно стремительно приближается. — Ничего не вижу, — последовал ответ. — Не у всех твои глаза, Элрос. Откуда может идти корабль с запада, если не от берегов Тол Эрессеа, как другие корабли эльфов? — Я не знаю, — он развёл руками, но не мог скрыть веселья в голосе. — Могу разве что догадываться. — И как ты понял, что он не с острова? Неужели ты видишь вымпелы, когда мы ещё не можем разглядеть сами корабли? — Вымпелов я не вижу, — признался Элорс. — Вижу только, что этот корабль не касается воды. P.P.S. Снова Лориэн Неизвестный эльда шёл через Сады Лориэна не спеша, но в его движении явственно ощущалась какая-то цель. Длинные тёмные волосы он небрежно заплёл в косу прямо на ходу, завязав конец этой косы длинным и упругим побегом вьюнка. Он остановился на своём пути лишь однажды — возле куста шиповника, усыпанного белыми цветами так густо, что листва едва виднелась под ними. Говорили, что в Валиноре розы не знают шипов, потому что те не нужны им в благословенном королевстве. Но шиповник придерживался иного мнения, и эльда несколько раз выругался, пока наломал из него достойный букет. Руки его после этого были порядочно ободраны, но такие мелочи путника не смущали. Он двинулся дальше, мурлыкая под нос какую-то песню, слов которой нельзя было разобрать. В конце концов он пришёл к озеру по одной из тонких извилистых тропинок, и кивнул сам себе, спускаясь к серебристым ивам у воды. — Вот я тебя и нашёл, — сказал он тому, кто едва ли мог услышать. Спящий не ответил — впрочем, он и не ждал ответа. Путник устроился у изголовья его ложа и лёгким движением убрал упавшую на лицо прядь медных волос. Провёл пальцем по бледной щеке и улыбнулся. — Лучше бы тебе сейчас проснуться как полагается, — сказал путник. — Или я перейду к решительными мерам и приложу вот этот букет к твоей босой пятке. Или не пятке, я пока не определился. С этими словами он склонился над спящим и медленно коснулся губами его холодных губ. Веки дрогнули. Майтимо сделал глубокий вдох, впервые за годы, минувшие с начала его слишком глубокого сна, и открыл глаза.