Тёмная Туча, и Лучик Солнца.

Университет «Плейфул Ленд» был миром контрастов. Одни студенты бежали на пары, смеясь и перекрикивая друг друга. Другие, как КэтНап, предпочитали сливаться со стенами, становясь частью интерьера. Его звали КэтНап, но имя, данное при рождении, давно стерлось под слоем прозвищ и его собственной незаметности. Он был ходячим воплощением желания поспать — вечно в мешковатом сером худи, волосы спадали на глаза, а в самой глубокой его сумке всегда лежала сложенная вчетверо подушечка для шеи. Его жизнь была расписана по минутам: лекция, библиотека, тихий уголок в ботаническом саду кампуса, сон. Никаких лишних движений, никаких громких звуков. Именно поэтому он так ненавидел перемены. Гул голосов, грохот захлопывающихся замков, толчея — все это было для него испытанием. Сегодня, пробираясь к своей очередной лекции — «История игрушечной инженерии» — он мечтал лишь об одном: о тишине и анонимности. Судьба, как часто бывает, подкинула ему полную противоположность. Из-за угла, с грохотом отшвырнув мусорный бак, вывалилась группа старшекурсников. В центре, как планета, вокруг которой вращались спутники, был ДогДей. Его настоящее имя тоже мало кто помнил, но в отличие от КэтНапа, он носил свое прозвище как корону. Высокий, широкоплечий, в намеренно потертой косухе поверх университетской толстовки, он излучал raw, необузданную энергию. Его громкий, немного хриплый смех резал воздух, заставляя одних улыбаться, а других — поспешно отходить в сторону. Он был не просто хулиганом; он был стихией, локальной грозой в стенах альма-матер. Их столкновение было неизбежным, как закон физики. КэтНап, уткнувшись в телефон и пытаясь рассчитать самый безлюдный маршрут, не видел ничего вокруг. ДогДей, пятясь и что-то рассказывая своим приятелям, не смотрел назад. Удар был стремительным и оглушительным. КэтНап отлетел к стене, роняя свою старую кожаную сумку. Книги, тетради и та самая заветная подушечка разлетелись по грязному полу. — Эй, смотри под ноги, тряпка! — прорычал ДогДей, даже не обернувшись, принимая удар о что-то мягкое и тихое как должное. Но его спутники захихикали, указывая на разбросанные вещи. ДогДей наконец повернулся. Его взгляд, насмешливый и оценивающий, скользнул по сгорбленной фигуре КэтНапа, который уже молча, с привычной покорностью, начал собирать свои пожитки. — О, прости, — сказал ДогДей без тени сожаления. — Ты настолько маленький, что тебя и не разглядишь. Хохот его свиты стал громче. КэтНап не ответил. Он просто протянул руку за своей подушечкой, но ботинок ДогДея — массивный, грубый армейский берц — наступил на ее край. — Что это у нас? — ДогДей наклонился, подцепив подушечку носком ботинка. — Ты всерьез таскаешь с собой подушку? Ты что, малыш, без тихого часа уснешь на ходу? КэтНап медленно поднял голову. Из-под прядей волос на ДогДея смотрели два узких, ярко-желтых глаза. В них не было ни страха, ни злости. Там была лишь усталая, почти что вселенская неприязнь. — Отдай, — произнес он тихо, но так отчетливо, что смех вокруг на мгновение стих. ДогДей ухмыльнулся, почувствовав хоть какую-то реакцию. —А что я с этого получу, кошечка? — он потыкал подушечкой в грудь КэтНапа. — Попроси красиво. В воздухе повисла напряженная тишина. КэтНап не шевелился. Он просто смотрел. Этот взгляд, невозмутимый и острый, начал действовать ДогДею на нервы. Он ожидал слез, униженной просьбы или хотя бы вспышки гнева. Но не этого ледяного спокойствия. — Ладно, неинтересно, — бросил он, внезапно теряя весь свой задор. Он сбросил подушечку на пол, прямо в лужу от растаявшего снега. — Развлекайся со своими игрушками. И он ушел, уводя за собой свою стайку, громкость которой теперь казалась вымученной. Коридор опустел. КэтНап неподвижно стоял на коленях, глядя на промокшее пятно на своем единственном утешении. Потом он медленно, методично, подобрал все свои вещи, стряхнул грязь с подушечки и сунул ее обратно в сумку. На лекции он сидел на последнем ряду, глядя в окно. Влажное пятно на ткани холодило ему бок. Он не чувствовал унижения. Он чувствовал раздражение. Глубокое, размеренное раздражение, как назойливый звук капающей воды. Этот ДогДей был не просто грубым. Он был шумным, непредсказуемым и навязчивым, как рекламный джингл, который невозможно выкинуть из головы. А ДогДей, в свою очередь, сидя в кафе и громко обсуждая что-то с друзьями, вдруг на секунду замолкал. Перед его глазами вставали эти два желтых глаза, смотревшие на него не как на угрозу, а как на досадную помеху. И это било по его самолюбию куда больнее, чем любая ответная грубость. Он был для всех грозой, бурей, стихией. А для этого серого комочка — всего лишь фоновым шумом. Их первая встреча закончилась без драк и громких скандалов. Но в тишине университетских коридоров завязалась невидимая нить — тугая, колючая нить взаимной антипатии, из которой когда-нибудь, вопреки всему, предстояло сплестись чему-то совсем иному. Но до этого было еще очень, очень далеко.