Тёмная Туча, и Лучик Солнца.

Прошло несколько месяцев с той воскресной прогулки. Зима отступила, уступив место хрупкой, зеленеющей весне. Что-то неуловимо изменилось и в атмосфере между ДогДем и КэтНапом. Их странная дружба, начавшаяся с репетиторства и починки наушников, пустила корни. Они не стали неразлучными друзьями. Скорее, они стали привычными элементами жизни друг друга. ДогДей теперь частенько появлялся в библиотеке, но не чтобы пялиться на КэтНапа, а чтобы работать над своими музыкальными проектами, сидя за соседним столом. Иногда он протягивал один наушник КэтНапу: «Слушай, тут бас-линию подправил». И КэтНап, отрываясь от книги, слушал кивалом, а потом выдавал что-то вроде: «На 23-й секунде есть диссонанс. Нарочно?» И ДогДей, широко улыбаясь, отвечал: «Ага, ты понял!» КэтНап, в свою очередь, иногда заходил в комнату ДогДея в общаге, что было немыслимо еще полгода назад. Он сидел на подоконнике, зарывшись в свой свитер, и читал, пока ДогДей возился с синтезатором. Его присутствие было тихим, ненавязчивым, но оно заполняло комнату, делая ее менее одинокой. Иногда они могли часами не говорить ни слова, и это было прекрасно. Но для ДогДея этого становилось мало. Чувство, которое он когда-то с ужасом осознал в библиотечном архиве, только окрепло и выросло. Оно грело его изнутри, когда он видел, как КэтНап засыпает над учебником, положив голову на стол. Оно сжимало ему горло, когда КэтНап, никого не стесняясь, зевал во весь рот, обнажая маленькие клыки. Оно стало частью него. И молчать становилось все тяжелее. Он боялся. Боялся разрушить это хрупкое равновесие, этот странный комфорт, который они нашли. Боялся увидеть в этих желтых глазах не удивление, а отвращение или, что хуже всего, жалость. Мысль о том, чтобы вернуться в то время, когда КэтНап смотрел на него как на досадную помеху, была невыносима. Весна вступала в свои права окончательно. Воздух стал теплым, а по ночам слышался запах влажной земли и почек. В университете царила предэкзаменационная лихорадка, и все были на взводе. Именно в такой день все и случилось. ДогДей искал КэтНапа по всему кампусу. У него была его книга — тот самый сложный трактат по квантовой физике, который КэтНап оставил у него в комнате. ДогДей заглянул в библиотеку, в столовую, в их общую аудиторию. Его начинало охватывать странное беспокойство. Он нашел его там, где следовало ожидать, — в самом дальнем углу ботанического сада, на их скамейке, скрытой за разросшимися кустами сирени. КэтНап не спал. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на фонтан, в котором уже запустили воду. Его поза была уставшей, а взгляд — отрешенным. Рядом валялся раскрытый рюкзак, из которого торчали листы с конспектами. ДогДей подошел, стараясь шуметь. КэтНап повернул голову. Его желтые глаза были чуть прищурены от солнца. —Ты тут, — произнес ДогДей, чувствуя, как у него пересыхает в горле. Он протянул книгу. — Ты забыл. — А, — КэтНап взял ее. — Спасибо. ДогДей стоял, не решаясь сесть. Воздух был напоен густым, пьянящим ароматом сирени. Пчела лениво жужжала где-то рядом. Вокруг никого не было. — Садись, если пришел, — безразлично сказал КэтНап, отодвигая свой рюкзак. ДогДей опустился на скамью. Они сидели молча, слушая, как журчит вода. Напряжение внутри ДогДея нарастало с каждой секундой. Он чувствовал, что если не скажет это сейчас, то его просто разорвет на части. — КэтНап, — начал он, и голос его прозвучал хрипло и неуверенно. — М-м? — КэтНап повернулся к нему, уставившись своим привычным, немного сонным взглядом. И все. Этого взгляда было достаточно, чтобы плотины прорвало. Слова полились сами, тихо, без пафоса, почти шёпотом, но с такой отчаянной искренностью, от которой замирало сердце. — Я не знаю, как это говорить. Я никогда раньше такого не говорил. И, наверное, делаю это ужасно, — он сглотнул, глядя куда-то мимо КэтНапа, на клубящиеся соцветия сирени. — Когда я впервые тебя увидел, ты был для меня просто помехой. Потом — загадкой. Потом… Потом ты стал единственным человеком, с которым мне не нужно притворяться. С которым тишина не бывает неловкой. Он рискнул взглянуть на него. КэтНап сидел неподвижно, его лицо было маской невозмутимости, но в глазах плескалось недоумение. — Я думал, это пройдет. Что это просто какая-то глупая блажь. Но оно не прошло. Оно стало только сильнее. Мне нравится, как ты морщишь нос, когда пьешь слишком сладкий кофе. Как ты жуешь карандаш, когда думаешь. Как ты можешь просидеть час, чиня какую-нибудь ерунду, и не выйти из себя. Как ты слушаешь мою музыку и находишь в ней то, чего не слышал никто другой. ДогДей замолчал, переводя дух. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки. —Я влюблен в тебя. Просто влюблен. И мне не нужен ответ. Я не жду ничего. Я просто… я больше не мог это носить в себе. Просто хотел, чтобы ты знал. Он закончил и опустил голову, готовый к любому исходу. К молчанию. К насмешке. К тому, что КэтНап просто встанет и уйдет. Секунда тянулась за секундой. Тишину нарушало лишь журчание фонтана и жужжание пчелы. Потом КэтНап пошевелился. Он медленно, очень медленно повернулся на скамье, чтобы полностью оказаться лицом к лицу с ДогДем. Его выражение было не читаемым. — ДогДей, — произнес он тихо, и его голос был хриплым от долгого молчания. —М-м? — ДогДей не осмеливался поднять на него глаза. — Ты идиот. Сердце ДогДея упало и разбилось. Вот оно. Он все испортил. — Знаю, — прошептал он. — Полный идиот, — повторил КэтНап, и в его голосе послышались странные нотки. — Потому что только идиот будет делать признание в любви, глядя в кусты сирени, а не на того, кому он его делает. ДогДей резко поднял голову. И увидел не отвращение, не жалость, не насмешку. Он увидел… смятение. И что-то еще, что-то теплое и неуверенное, прячущееся в глубине желтых глаз. — И… — КэтНап отвел взгляд, уставившись на свои растянутые колени. — Только идиот будет ждать несколько месяцев, чтобы сказать такое. Я… я не знаю, что это. То, что я чувствую. Я не знаю, как это называется. Я не умею в… это. Он сделал паузу, подбирая слова. —Но когда тебя нет рядом, в комнате слишком тихо. И кофе без двойного сахара кажется невкусным. И я ловлю себя на том, что жду, когда ты протянешь мне свой наушник. Он глубоко вздохнул и наконец посмотрел прямо на ДогДея. Его взгляд был чистым и открытым, каким ДогДей видел его лишь однажды — когда он собирал тот паровой двигатель в архиве. — Я не могу сказать тебе то же самое. Потому что я не знаю, те же ли это слова. Но… я не хочу, чтобы это прекращалось. То, что между нами есть. Я хочу, чтобы оно продолжалось. Это не было взаимным признанием. Это было что-то более честное, более настоящее. Это было согласием на возможность. На риск. ДогДей смотрел на него, и ком в горле медленно рассасывался, сменяясь новым, незнакомым чувством — хрупкой, трепетной надеждой. — Значит… мы можем продолжать? — тихо спросил он. — Мы никогда и не прекращали, — так же тихо ответил КэтНап. Потом он неуверенно, почти неловко протянул руку и коснулся тыльной стороной лапы сжатого кулака ДогДея. — Просто… в следующий раз, когда захочешь сказать что-то важное, смотри на меня, ладно? ДогДей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он разжал кулак, и его пальцы осторожно сомкнулись вокруг лапы КэтНапа. Она была теплой и немного шершавой. Они сидели так, держась за руки, под раскидистыми ветками сирени, в лучах заходящего весеннего солнца. Путь от вражды к дружбе был пройден. А путь от дружбы к чему-то большему только начинался. И оба они, каждый по-своему, были готовы сделать по нему первый, самый трудный шаг.