Lex Talionis

Серые, тяжелые тучи затянули лондонское небо. Сквозь пелену осеннего дождя с трудом пробивался тусклый свет, погружая кабинет в полумрак пасмурного дня. Малек осторожно опустил иглу на черную, глянцевую поверхность виниловой пластинки. С тихим шипением проигрывателя пространство наполнилось тревожной мелодией. Ее гипнотический шагающий ритм, навевавший траурную процессию, вторил унылой атмосфере Уолкотт-хаус. — Седьмая симфония, — тихо произнесла Одри, — Звучит печально… И даже трагично. Ее палец скользнул по прохладной каменной полке камина, зацепившись за крохотную щербинку. Рука замерла, остановившись. В этот момент их взгляды пересеклись. Серые глаза, спокойные, подернутые легкой дымкой меланхолии, смотрели на нее. Малек молчал. Он ждал, уверенный в том, что она продолжит. — Хотя… — тяжело вздохнула Одри, отступив в сторону. Мысли путались, отказываясь складываться в слова: — Это все… И есть трагедия. — Трагедия? Его смерть для тебя — трагедия? Одри вскинула на Малека свой острый, непонимающий взгляд, впиваясь им в его лицо. Она бесцеремонно рассматривала каждую черточку: тень залегшей между бровей складки, лучики морщин прищуренных глаз, поджатые тонкие губы. Казалось, он чем-то недоволен. Но чем? Ее смятением? Сочувствием человеку, чужому, но погибшему незаслуженно? Противоестественно? Одри резко отвела взгляд в сторону, дернув губой. — Смерть — неотъемлемая часть жизни, Одри. Без одного не бывать другому. — Но его смерть ужасна! Слова сорвались с языка резко, прозвучав так надрывно, словно лопнувшая струна. Одри осеклась. Затяжной дождь за окном усилился. Дробный перестук тяжелых капель по стеклу деревянных окон заглушил повисшую в кабинете тишину. — Возможно, — Малек медленно перекатил кубики льда в стакане виски, устроившись в кресле, — Но это вовсе не означает, что она была несправедлива. — О чем ты говоришь? Ее голос прозвучал тихо, хрипло. Одри застыла, не в силах пошевелиться. Слова Малека казались ей страшными, неправильными. Задав свой вопрос, она была не уверена, что действительно готова услышать ответ. — Око за око, зуб за зуб. Закон Талиона, Одри, — столь же негромко отозвался он, не растеряв уверенности, — Никогда не верь в чью-либо безгрешность. Артур вовсе не агнец Божий. Он разрушил твою жизнь и не проявил к тебе ни капли сочувствия. И теперь расплатился за это сполна. Его поступки привели его к этой точке невозврата, и наступление последствий оставалось лишь вопросом времени. — Ты звучишь как… — запнулась Одри: — Как… «Мой отец». Она нервно повела плечами, стряхивая с себя эту неуместную мысль. Одри вовремя остановила себя, не озвучив это непрошеное сравнение, но оно все равно отравляло ее, словно яд. Сглотнув, она устроилась в кресле напротив и медленно выдохнула, стараясь успокоиться. — Верующий человек, — исправилась Одри, осознавая, что он ждет ответа: — Кара, возмездие, воздаяние за грехи… Мне казалось, тебе это чуждо. — Вера? — усмехнулся Малек, покачивая ногой: — О, вера мне действительно не близка, ты права. Религия… Сколько споров и войн она за собой породила… И чего ради? Добро и зло, грех и добродетель, Бог и Дьявол… Пути Господни неисповедимы, как говорится? Пока одни оправдываются происками инферно, нашептывающем им на ухо с левого плеча, другие до дрожи в коленях страшатся гнева божьего, веруют в предначертанный им путь, в чем бы он не заключался, и так отчаянно цепляются за идею спасения души… Простая, выходит, парадигма, не находишь? Он хмыкнул, не отрывая глаз от напряженно молчавшей Одри. — Все они — слабаки, не готовые признать главного. Что бы не сотворил человек, плохого или хорошего — это все еще человек, Одри. И если уж я во что-то и верю… — Малек подался вперед, становясь ближе: — Что посеешь, то и пожнешь. Вот что действительно неотвратимо в отличие Судного дня. Она облизнула пересохшие губы. Малек откинулся на спинку кресла и стал медленно, гипнотически отбивать ритм по резному подлокотнику пальцами: раз, два, три… Одри тряхнула головой, попытавшись развеять это наваждение. — Значит, считаешь, что расплата Артура была неминуема? — она вытерла ставшие липкими от пота ладони об юбку. Малек коротко кивнул. — После всего, что он сделал… Вполне. «Вполне…» Слово эхом отозвалось в голове Одри. Как буднично оно прозвучало. Словно они обсуждали нечто совершенно обыденное, а не самоубийство ее бывшего пациента. Перед внутренним взором Одри развернулась ужасающая картина: застывшее тело Артура в луже собственной бурой крови, с остекленевшими мутными глазами, и торчавшей из шеи заточки, сделанной из обычной зубной щетки. Тошнота подступила к горлу, заставив Одри закашляться. — Знаешь… Возможно ты и прав. Но это… Это слишком. Он… Он не осознавал что творит! Ни тогда, ни сейчас… Одри оборвала себя на полуслове, погрузившись в молчание. В голове раз за разом прокручивались слова Малека из Библии. Ведь если он действительно прав, то призрак Артура еще долго будет преследовать ее в кошмарах. Ее вина — ее ответственность, ведь так? Малек не стал с ней спорить. Вместо этого он поднялся на ноги и протянул ей свой полупустой бокал виски. — Выпей. И оставь это. Одри сжала запотевший хрустальный стакан в ладони и влила в себя алкоголь, почти не ощутив его вкуса. Малек бережно отвел ей за спину каштановые волосы, коснувшись ее плеча. Заметив крохотную каплю крови на своей руке, он лизнул кончик пальца и одним уверенным движением стер ее. — Смирись. И не вини себя за чужой выбор.